Школьные годы чудесные...

 1. Начальная школа
А вы помните праздничную линейку 1 сентября в первом классе?
Я, если честно, — нет.
Не помню, чтобы папа с мамой стояли рядом со мной, не помню огромного букета в руках и белых бантов в волосах.
Зато помню фартук — белый, воздушный, красивый. Мама купила его в отпуске, в Новосибирске.
Помню школу — нашу старую, деревянную, с крылечком и скрипучими половицами. В нашем рыбацком посёлке почти не было деревьев и зелени, но за школой струилась и искрилась на солнце река Большая. А сама школа светилась окнами и светлым деревом — такая уютная, тёплая, по-домашнему.
В одном просторном классе стояли три ряда парт — и на каждом сидел отдельный класс: первый, второй и третий.
А на самой последней парте у окна сидел Мока — большой мальчик. Мне тогда казалось, что он уже дяденька, хотя лицо у него было совсем детское.
В классе была печка. Иногда Мока выходил и заносил дрова.
Он плохо говорил — в основном мычал, пытался рисовать. Но никто не смеялся и не дразнил его. Его мама работала в школе уборщицей, и оставить его одного было нельзя — вот она и брала его с собой. И он тихонько сидел в классе, как часть этого мира.
Я пришла в школу уже умея читать. Учить буквы и слоги мне было неинтересно, и наша первая учительница, Тамара Николаевна, дала мне читать рассказы Льва Толстого. А на письме — писать палочки и буквы. И всё это мне не очень нравилось.
На улице стоял удивительно тёплый сентябрь. А у Снежаны кошка родила котят! Мы бросали портфели на школьном крыльце и бежали смотреть на них — гладить, трогать, любоваться. Хозяйка разрешала прикасаться только пальчиком, но и этого было достаточно, чтобы сердце переполняло восторгом.
В школе не было столовой, и на большой перемене мы ходили в столовую мореходки — ПТУ, что стояло на берегу Охотского моря. Там нам давали вместо обеда бутерброд: кусочек хлеба с вкуснейшей котлетой и стакан сладкого чая. Это было так вкусно!
Писать мы учились перьевой ручкой. У каждого на парте стояла чернильница-непроливайка. Мне очень нравились эти ручки: используя разный нажим на перо, можно было писать тонким почерком или, при необходимости, сделать его «толще», насыщеннее. Современные ручки с пастой такого уже не умеют — всё зависит от кончика. А чернильная ручка была универсальной, почти волшебной.
Постепенно старые, удобные, гладкие, тяжёлые парты заменили на прямоугольные столы с острыми краями — о которые школьники постоянно что-то рвали и цепляли. Неудобные деревянные стулья пришли на смену привычным.
Но мы, вплоть до седьмого класса — даже перейдя в новую, каменную, двухэтажную школу, — продолжали сидеть на старых гладких партах. Поставить такую парту набок при уборке класса было настоящим искусством… но мы справлялись. Дежурные переворачивали парты после уроков, мыли полы и доску, протирали пыль на окнах и сами парты терли до блеска.
Раз в месяц в школе устраивалась генеральная уборка: отмывались не только парты, но и стены, и батареи — и в классах, и в коридорах. Это было так весело! Наводили порядок и во дворе.
Учёба в начальной школе пролетела быстро и незаметно. Самыми яркими воспоминаниями остались моменты, когда я утешала Олю после её первой двойки. Она плакала, пряталась под лестничной площадкой и не хотела идти домой.
А потом под этой же площадкой пряталась я — потому что не хотела идти домой. Однажды, поторапливая Олю с уроками (мне так хотелось скорее пойти гулять!), я написала за неё домашнее задание по математике, пока она выводила строчки по письму. Но тётя Вера, Олина мама, раскрыла нашу хитрость. С тетрадкой в клетку в руках она грозилась пойти к моим родителям и всё рассказать. Благо идти было недалеко — мы жили на втором этаже, прямо над Олиной семьёй.
Ещё помню, как папа целый месяц занимался со мной уроками. Мы исписывали тетрадки — он хотел, чтобы всё было идеально, без единой помарки.
Но я то наклон в букве делала не тот, то лишнюю палочку добавляла…
Тогда папа научил меня пользоваться стирашкой — а при необходимости и лезвием.
И я в совершенстве овладела искусством удаления описок.
Конечно, передала это умение по наследству — детям и внукам.
 2. В новой школе
В новую школу мы перешли 1 сентября, в четвёртом классе.
Красивая, двухэтажная, с большими светлыми окнами, отличной лыжной базой, теплицей и пристройками для уроков труда: мастерскими для мальчиков и кабинетами домоводства для девочек.
Я сразу полюбила наше пространство для домоводства: две просторные, светлые комнаты и настоящая кухня. За водой мы ходили на речку.
На кухне стояла электрическая плита. В одной комнате — столы со швейными машинками, в другой — столы были соединены в один огромный, за которым мы чертили выкройки и дегустировали приготовленные блюда.
И я тогда решила: когда вырасту — буду здесь жить.
 3.Лыжные уроки.
Физкультуру я не любила.
Не удавалось мне прыгать через козла — каждый раз замирала перед ним, как будто он живой и вот-вот зарычит. Сердце колотилось, ладони потели, а учитель уже начинал считать: «Раз-два-три… Ну же!» — но ноги не слушались.
А вот лыжи — совсем другое дело.
Стоило надеть их — и всё менялось. Солнце светило сквозь морозную дымку, снег хрустел под полозьями, как будто пел свою тихую песню. И ты идёшь — не быстро, не медленно, а так, как хочется.Никто не торопит, никто не кричит «выше руки!», «спину прямо!». Просто ты, снег, солнце — и тишина.
Наши лыжи были старыми, деревянными, с кожаными креплениями. Каждую осень мы натирали их специальной мазью — чёрной, жирной, пахнущей смолой и берёзой. Мальчишки шутили, что если намазать лыжу слишком щедро — она сама побежит без тебя. А девочки тщательно выравнивали крепления, чтобы не споткнуться на повороте.
Уроки физкультуры на лыжах проходили за школой. Там был небольшой спуск — для начинающих, и длинная лыжня — для тех, кто уже «профи». Я никогда не гналась за скоростью. Мне нравилось просто идти. Иногда останавливалась, смотрела на следы птиц на снегу, на пар, идущий изо рта, на отблески солнца на снегу.
На лыжах я всегда  чувствовала себя свободной. Как будто весь мир — только снег, небо и мои лыжи, скользящие по нему, как по облаку.
Даже когда падала (а падала часто — особенно на поворотах), не злилась. Поднималась, отряхивалась, поправляла шапку — и снова в путь.
Глядя на бескрайнее белое поле, можно было представить что угодно: степь, которую пересекает всадник; замёрзшее море, по которому бредёт одинокий путешественник; или даже дорогу в другую вселенную...