Возвращение

…Мы войны не хотели, другие уверяют, что они тоже, и всё равно полмира воюет…
   Эрих Мария Ремарк
                Посвящается защитникам рубежей Армении

 

 Возвращение было тягостным. Совсем не похожим на отбытие.
    Группа молодых парней, готовых к отправке в пункт для дальнейшего прохождения воинской службы, здоровых, сильных, не нюхавших пороха ребят, прощались с родными. Балагуря и прикалываясь друг над другом, стараясь скрыть внутреннее волнение, они обнимали родителей, выслушивая их последние напутствия. Рядом с некоторыми из них находились девушки. Девушки, как им казалось, провожали своих будущих суженых. Слегка зарумянившись и стесняясь их родителей, смущённо обнимались, что-то шептали на ухо своим избранникам и отходили в сторонку, не спуская с них многообещающих взглядов.
   Только одна из них обхватив руками Седрака, прильнув к нему юным телом, заливалась слезами. Выдыхая фразу «не уезжай, не уезжай», она беззвучно рыдала, захлёбываясь, глотая слёзы и ещё крепче сжимала его в объятиях. Виновато улыбаясь ей и присутствующим, бросающих сочувственные взгляды на пару, он вытирал лицо плачущей девушки, похожей на подростка.
   Сердобольные провожающие пытались успокоить её. Седрак, обнимая тонкий стан, увлёк девушку за собой, уводя подальше от людей к автобусу, предназначенному для новобранцев. Гладя её волосы, он шептал что-то обнадёживающее не слышимое посторонними, но, когда наконец подали знак садиться в автобус, до проходящих мимо парней донеслись слова: «береги себя и ребёнка…». Затем резко оттолкнув себя от неё, взлетел на подножку с открытой дверью, которая тут же за ним захлопнулась. Машина сорвалась с места и растворилась в пыльном пространстве. 
Растворилось и изваяние двух сплетённых в любви существ... Взглядом полным слёз девушка провожала уносившийся вдаль автобус. Её плечи вздрагивали, а рыдания становились громче… Женщина, подошедшая к ней, участливо произнесла:
    - Иди, дочка, домой…Всё будет хорошо…
Она кивнула и пошла. Сначала медленно, потом быстрее и ускоряя шаг почти побежала прочь от этого места.

 Дни летели, складываясь в недели, месяцы. Сирушо, не дождавшись вестей от мужа, дважды бегала в военкомат, благо в Норкском массиве он находился вблизи её дома. Оставив малышку, которой едва исполнилось семь месяцев от роду, на попечении бабки Седрака, – другого подспорья у неё не было, -  молодая женщина пыталась узнать расположение части и адрес. Помощник военного комиссара не внёс ясности на её вопрос о местонахождении мужа, пояснив, что после специального обучения его направят защищать границу Армении. Оставалось ждать.
   Ребёнок требовал заботы. Новоиспечённая мама мало-помалу приобретала навыки ухода за ним; научилась готовить, кормить, стирать и гладить детские одёжки, гулять с малюткой в соседнем парке…Парк, после призыва Седрака в армию, стал для неё близким к сердцу местом. Она приходила сюда, катя коляску перед собой и, пока девочка спала, предавалась воспоминаниям…
    Вот он идёт навстречу – незнакомый, красивый, уверенный в себе юноша, а она с одноклассницами, как обычно, хохоча над отпускаемыми ими шуточками, пересекает сквер по дороге домой. От природы спокойная и уравновешенная, девочка, обделённая любовью родителей, раскрывалась с подругами. Юная душа жаждала шалостей, веселья… В их компании иногда на неё нападала девчачья дурашливость, как и в этот раз. Размахивая портфелем вокруг себя, радостно кружась перед сверстницами, угодила в ямку и налетела на парня, сбив его с ног. Предупреждая её падение, юноша упал сам, увлекая девочку за собой. Приземлились на цветочной клумбе. Не растерявшись, протянул ей сорванную с клумбы алую розу. Оба расхохотались, обменялись именами и пошли вместе, оставив изумлённых подруг с открытыми ртами… С этого дня они больше не расставались.
 Была в обоих неуловимая печаль, которая, как магнит, влекла друг к другу.
   Рассказ Седрака о том, что его родители погибли в авиакатастрофе, произвёл на Сирушо ошеломляющее впечатление. Сама лишённая с детства отца и матери, она прониклась его горем; из глаз полились слёзы. Вытирая их кулачком, девочка забросала его вопросами:
    - А сколько тебе тогда было?
     - Тринадцать лет.
    - Куда они летели? 
    - В Сочи. Папа летел на симпозиум, мама с ним…
     - И сразу погибли? – прошептала она сквозь слёзы.
     - Погибли все… Она заплакала навзрыд и в этих слезах была боль и за её несостоявшееся детство.
      - И у меня нет родителей, - вымолвила с горечью и прижалась к нему, добавив со вздохом, - какие мы одинокие… Глаза с синей поволокой перевернули всё нутро юноши.
      - Что с ними случилось? – спросил дрогнувшим голосом. Она, словно не слыша вопроса, задумчиво смотрела на колышущиеся от ветра верхушки деревьев в парке, качнулась в такт им своей хрупкой фигуркой, затем перевела взгляд на него, и с прорвавшейся изнутри тоской, свойственной людям пережившим непереживаемое, ответила:
       - Отца никогда не видела, а мама…мама отдала меня бабушке…
       - Как отдала? Зачем? А сама? – напрягся Седрак.
       - А сама живёт своей жизнью… Меня бабушка вырастила, заботилась…Я её мамой называю… Мои учителя даже не знают, что это моя бабушка; она ходит на все собрания…Только классная знает…
      
       - И ты маму совсем не видишь?
        - Вижу! – произнесла с еле сдерживающим обиду тоном Сирушо, - раз в год прискачет на пять минут и исчезает. И то, если ей что-нибудь нужно… Девочка сжала губы и опустила головку.

        - Бедные мы с тобой, сиротки! – полушутя-полусерьёзно проронил он и положил руку на её плечо. – Ничего! Не грусти, прорвёмся… Нас судьба свела неспроста... Два одиночества…  В его глазах заискрились смешинки. Она благодарно взглянула на парня и со всей пылкостью обняла его.

 Тоска по оставленной семье не давала Седраку покоя. Что бы он ни делал перед глазами облик Сирушо с грустными глазами, и кроха, спящая в своей кроватке. Но армейская жизнь тем и хороша, что она не даёт времени поддаваться романтическим настроениям: расслабляться здесь не приходится.
   С раннего утра физподготовка под открытым небом: разминка, пробежка, затем силовые тренировки. Заправлять кровать он научился ещё дома, а вот искусство пришивать подворотничок пришлось осваивать в части. Самым интересным занятием парень считал строевую подготовку, хоть она и выматывала, и освоение боевой техники. Ему, как и многим ребятам в части, нравилось собирать-разбирать оружие, учиться владеть автоматом…
Ежедневная муштровка разбавлялась досугом в специально отведённой для этой цели комнате.
    Во время игры в шахматы с Минасом, парнем занимавшем соседнюю кровать, удивился заданному им вопросу:
    - Ты женат?
    - Да. Откуда тебе это известно?
     - Слышал, когда вы прощались…Ты говорил о ребёнке.
   И Седрак, обрадовавшись возможности поделиться, ничего не утаивая рассказал однополчанину, как они с Сирушо познакомились, словно какая-то сила вела их друг к другу, как завязалась дружба, перешедшая в большое чувство, замешенная на боли за себя, за неё; и как он, стремясь растопить эту боль, не осознавая, куда заводят нежные чувства, сблизился настолько, что она забеременела. А ведь училась тогда в девятом классе…
     -  Ты чем занимался?
     - Учился в художественном техникуме, окончил его и призвали.
      - Да, ситуация… А школа её?
      -  Когда поняли, что она забеременела, в шок впали… Страх её обуял…как ей дальше в школу ходить, ведь скоро все увидят… Запаниковала, бабке боялась рассказать. А больше некому кроме меня, подругам стыдно открыться...  И я растерялся, если честно! В ступоре ходили несколько дней, потом она решилась. Сказала, что училка, ну классная её, поймёт и правильно посоветует...
       - Посоветовала?
       - Да, сначала взвилась вся…Как это так? о чём ты думала?.. Моя лучшая ученица, отличница…через два года выпуск… И всё такое! Потом сжалилась видя её реакцию -  Сирушо трясло от рыданий. Обняла её, стала успокаивать…Спросила, любит ли она меня? Сирушо кивнула и, захлёбываясь в слезах, сказала, что очень любит…но бабушке не рискует сказать…боится её гнева.
Классная посетовала:
         - Ох, девочка моя, что же вы наделали…Кто-нибудь ещё знает, подружкам говорила?
         - Нет! Стыдно, что подумают обо мне…
         - Не плачь! Выход один - доучиться, получить аттестат за девятый класс и уйти из школы, пока округлившего животика не видно. Всем скажешь, что поступаешь в училище, иначе разнесут по школе…Огласки надо избежать.
        - Да, не хочу, чтобы обсуждали, косточки нам перемалывали…
        - Но слезами горю не поможешь, перестань… Дождаться получения аттестата обязательно – раз! И запомни, на этом жизнь не кончается! Я уверена, в дальнейшем учиться будешь, это два! Ты способная! Наберись смелости – скажи бабушке, не сможешь - сама поговорю с ней…  - И наконец смягчившись, спросила с улыбкой:
       - Замуж зовёт он тебя? или…
        - Зовёт! Поженимся, как только бабушке скажу.
Такой у них был разговор. И бабушке, краснея и бледнея, она рассказала. Та бушевала, потом расплакалась, причитая, что на роду у них написана эта беда, сначала мать рано родила, теперь дочь…

 Время экзаменов совпало с пятимесячной беременностью, животик ещё не обнаруживался. Сирушо, сдав выпускные экзамены и получив аттестат об основном общем образовании, под сожаления учителей и одноклассников покинула школу. Через неделю Седрак привёл её к себе домой.
   В окружении двух бабушек, его и её, молодожёны отметили начало своей совместной жизни, без свадебного пиршества и лишнего шума. Зато новоиспечённый муж надел на её пальчик бриллиантовое кольцо, наследство его мамы, и преподнёс букет белых хризантем, что на языке цветов означало – верь мне! И Сирушо верила, как никому другому…
   Она подружилась с бабкой мужа и проводила большую часть дня с ней, пока Седрак посещал свои занятия. Он уже недурно рисовал и по настоянию учителя, выставлял свои картины на вернисаже в центре Еревана. Их покупали. Жадным до впечатлений туристам хотелось продлить свои чувства, испытанные во время посещения достопримечательностей Армении, выписанных на холсте искусной рукой. Среди покупателей было немало и представителей диаспоры, разбросанных по всему миру. Ну как не взять с собой изображения природы, городов и сёл родины, по которой ностальгировали вдалеке от неё! 
   На вырученные от продажи картин деньги молодожёны жили, покупали необходимые вещи для пополнения в семье. Каждая покупка становилась радостным событием и поводом для мечтаний. Особенно умилялась бабушка Седрака, женщина неизменно в чёрном. Светлые одёжки для младенца стали лучом света в её горемычной жизни; она уже представляла появление чуда; и её лицо в эти минуты становилось оживлённым и молодело.
   На свет ребёнок появился в конце октября. Страх и переживания, которые до этого не отпускали молодую пару: а как? что? справятся ли? - остались позади.
   Детский крик ознаменовал новую эру в их отношениях и в жизни вообще. Теперь уже не до вопросов; всё подчинялось режиму кормления, купания, прогулок, горько-надрывного плача, сна новорожденной. Спокойная в первые два месяца своей жизни, малютка давала жару родителям в дальнейшем… Всё больше она требовала внимания к себе: укачивания, ласки, весёлых рожиц, которые мама и папа строили, носясь с ней по комнате, лишь бы она не плакала…Причём бабкины старческие руки она отторгала капризным криком и требовала молодые, сильные, родительские и успокаивалась, когда возвращалась к ним – безопасному привычному ложу.
   Дни и ночи в семье отменили всемирное время, основанное на вращении Земли. Седрак и Сирушо вскакивали к ней ночами, падали, засыпая на ходу от усталости днём, постигая хитрости крошечного существа, которое своим внутренним чутьём обходилось без премудростей физики и химии, без приборов и датчиков для распознавания эмоционального и физического состояния взрослых, произведших её на свет; напротив, своим поведением она им же диктовала их поведение до тех пор, пока не осознала, что родилась в заботливой и любящей семье. С каждым месяцем взросления родительские улыбки стали считываться ею, вызывая в ней ответные; она начала с ними заигрывать, делать гримасы, пускать слюни и от радости сучить ручками-ножками. Жизнь налаживалась. Наконец малышка познакомилась со своими создателями…
   Настоящая жесть началась с прорезывания зубов, но к этому времени пара уже считала себя искушёнными в воспитательном процессе людьми. Они стоически выдержали испытание с появлением нижних резцов, и уже как опытные родители с гордостью сообщали близким, что им удалось установить контакт с дитём, гася её время от времени проявляющийся буйный норов.

Смешные их с женой кривляния в болевые для девочки минуты всплывали перед взором Седрака, когда после напряжённого дня строевой муштры, прежде чем провалиться в мёртвый сон, каким уставшим бы он ни был, растягивали его рот в улыбке, с которой он, несмотря на измождённость, счастливый засыпал.
   В армию его призвали в относительно спокойное время. Седрак успешно прошёл курс молодого бойца, затем специальное обучение и служил теперь на границе.
   Первая Карабахская война давно поставила не то запятую, не то многоточие в противостоянии Армении и Азербайджана, закончившееся подписанием протокола прекращения огня. Население обеих противоборствующих республик облегчённо вздохнуло и стало налаживать быт.   
   Часть, в которой служил Седрак, располагалась у приграничного села Барекамаван,* местности окружённой высокими горами и густыми лесами. Нахождение села на дне ущелья делало его крайне уязвимым для просматривания и обстрела неприятелем сверху. Численность жителей его с каждым годом сокращалась, а те, кто остался там жить к 2011 году, преимущественно мужчины, охраняли свои дома и семьи наряду с бойцами.
   Перестрелки слышались почти каждый день. Иногда вялые, провоцирующие ответную реакцию, порой очень агрессивные, требующие встречных действий. Периодически они уносили жизни военных и мирных жителей с обеих сторон, и периодически несчастные матери по обе линии фронта оплакивали своих сыновей. Перманентно длящаяся война на фоне пресловутого мира продолжалась на протяжении долгих лет. Бакинское руководство, потеряв контроль над Карабахом и семью прилегающими к нему районами, не желало признавать поражения, постоянно напоминая о себе выстрелами и разного рода диверсиями.
    Двенадцать бойцов, сменяя друг друга несли ежедневную вахту. Кроме основной службы командиры нагружали их насущными делами: поездкой за продуктами в ближайший городок, заготовкой и колкой дров, уборкой территории, рытьём и строительством позиций, помощью сельчанам…  Редкие минуты выдавались для общения, да и не разговоришься, когда всё подчинялось строгому режиму. Время, выделенное для кратковременного отдыха, Седрак отдавал написанию письма родным или делал наброски красот края, изумивших его художественный вкус бесподобно богатыми пейзажами…
   Он писал жене, что никогда не видел столь щедрой и красивой природы и очень жалел, что нет возможности целиком посвятить себя написанию полноценных картин. И в конце неизменное: - «…береги себя и малышку, люблю, скучаю…у нас впереди большая счастливая жизнь…».

Последние строчки письма вдохновляли Сирушо. Два дня она ходила под впечатлением ласковых слов мужа, затем, вспоминая скупое изложение его будней, задавалась вопросом, почему так сухо? Наверно, ему плохо, и он, не желая её тревожить, отделывается общими фразами…Ведь он такой жизнерадостный, с юмором, как это может быть, что ни одной шутки, ни одной радостной нотки с тех пор, как он попал в этот Барекамаван?! А может, им запрещено вдаваться в подробности, ведь это письмо с границы…Мало ли что…Наверняка проверяют.
   Она с грустью думала о том, что он не видит, как растёт их Виктория. Сам назвал дочку этим гордым победным именем… А ей уже год и восемь месяцев…С тех пор как уехал, прошло больше года, но отпуска его она так и не дождалась. Он написал, что, если будет пополнение на заставе, может быть, отпустят на несколько дней. Но как потом выяснилось, удостоился только одного дня отдыха в свой день рождения…
   До неё стали доходить слухи, что служащие на границах бойцы находятся в плохих бытовых условиях. У них не только нет сменного обмундирования, белья, достаточного питания, но и с военной техникой и оружием туго.
   Молодая женщина запаниковала, бросилась в военкомат разузнать обстановку, но её там заверили, что такого быть не может! Выходя из кабинета Сирушо наткнулась на небольшую группу женщин. Это были матери военнослужащих в разных частях страны. Опасения Сирушо о скудном снабжении армии подтвердились. Она примкнула к группе возмущённых матерей, требующих объяснения, почему родители солдат вынуждены собирать провиант и одежду для защитников страны, в то время как законом предусмотрено их полное обеспечение за время службы! И это в мирное время…Написали заявление. Обещали разобраться.
    Молодая женщина вернулась домой в подавленном состоянии. Она больше не верила пустым обещаниям. Дома обняла Вику и разрыдалась. Малышка, не понимая её слёз, нахмурив бровки, ладошками стирала их с лица матери:
   - Тебе больно, ма? Дай поселуйчик, поселуйчик и всё…не будет больно…
Тянула губки, лепетала точь-в -точь слова матери, искажая буквы и повторяя действия Сирушо, когда та успокаивала дочь. Потопала на кухню, расплёскивая принесла чашку с водой…Потом притащила из спальни фотографию, на которой были изображения родителей и стала тыкать фоткой, словно говоря: вот же папа, не плачь!
Сирушо улыбнулась, привлекла девочку к себе. Такая малявка, а всё чувствует... Бабка крестилась перед иконками в углу. А что ещё она может сделать? Только молиться.
   С этого дня тревога не покидала Сирушо. Она интуитивно чувствовала беду, хотя, рисуя страшные картинки, одёргивала себя – надо надеяться на лучшее…. Ведь войны нет, - успокаивала себя, - значит, всё будет хорошо…
   Помимо закупки продуктов, у неё образовались два постоянных маршрута – церковь и военкомат. Взяв Вику в охапку, она ходила в ближайший храм, молилась, ставила свечки. Потом в военкомат, нет ли вестей? Вестей ни хороших, ни плохих не было.
   Начало лета 2012 года в память Сирушо врезалось навсегда. Гуляя с Викой в своём любимом парке у памятника Гаю,* она вдруг уловила несколько слов из разговора двух мужчин:
     - Напали на границу…есть убитые, много раненых…
      - Где это произошло?
Не дожидаясь ответа, бросилась домой, включила новости…

Как она выжила с того дня и до того, как вошла в палату госпиталя, Сирушо не помнит. Что она чувствовала и чувствовала ли вообще что-либо  – тоже не помнит.
   Первую помощь раненым оказали в больнице Иджевана; спустя две недели Седрака  привезли в Ереван.
   Осунувшаяся и бледная, она в сопровождении врача переступила порог палаты. Беглым взглядом обвела все кровати; ни на одной из них не узнала мужа. Вопросительно посмотрев на доктора, сделала шаг к выходу, и вдруг остановилась как вкопанная…
    - Сирушо… - раздался хриплый шёпот, - я здесь…
Больной походкой она приблизилась к кровати, взяла его руку и не спуская с него глаз, откинула одеяло…Увидев два забинтованных обрубка вместо ног, рухнула на пол, потеряв сознание.
В тот трагический день, 4-го июня, к ним домой вечером пришли из военкомата. Рассказали, что неприятель предпринял диверсионную атаку с северо-восточной границы Армении; этих вражеских групп, пытающихся проникнуть на передовые армянские позиции, было несколько с разных сторон. Одна из них попыталась пройти через минное поле, но пеший патруль армянских сил из трёх человек засёк их. Завязался бой.
   Старший патруль погиб сразу. Второго ранило, откинув на расстояние. И только третьему удалось предотвратить врагу проход вперёд. Этим третьим оказался Седрак. Он бросился на помощь к Минасу, другу по строевой подготовке, но судьба к спасателю оказалась жестока…
    Тем вечером Сирушо слушала людей из военкомата и ничего не понимала. Как…оторвало ноги…Что это значит! Он жив? Мёртв? У неё помутился рассудок. Впав в прострацию, она днями не могла прийти в себя. Позволяла врачам делать уколы, пила какие-то таблетки, но механически, без какого-либо понимания совершаемых с ней действий… Ни на кого не реагировала, на вопросы не отвечала, отрешённо смотрела в одну точку. Бабушка её на время взяла Вику к себе…
   Ожила только тогда, когда ей сказали, что завтра Седрака привезут в Ереван. С трудом поднялась с кровати, ополоснула лицо холодной водой, причесалась и сев на стул, стала ждать завтра, так и не сомкнув глаз.
   После обморока в госпитале её отвезли домой, а спустя два месяца привезли мужа. На носилках.
Солдат возвратился со службы.
    Полуживой, искалеченный, с ростом, сокращённым до колен и с разбитым сердцем. Ночи напролёт Сирушо плакала, а днём, держа руку Седрака в своих ладонях, беззвучно смотрела на него…Её глаза постарели, яркие прежде, теперь приобрели белесо-пепельный оттенок…
Сначала они почти не разговаривали; время от времени он сжимал её пальцы, словно хотел придать ей силы, сам полностью обессиленный.
Обретя дар речи пытался рассказать, как всё произошло… Сирушо плакала, не в силах сдержать слёзы. Он замолкал, отворачивался к стене и из его глаз тоже лились слёзы.
Как-то его бабка, которая сама держалась с большим трудом, сделала ей внушение:
   - Соберись! Хватит плакать. Твои страдания выматывают его …Только ты можешь вернуть мужа к жизни.
    - Я не знаю, как это сделать…Мне очень плохо… - и вся затряслась.
     - Сначала приведи ребёнка, он обрадуется, отвлечётся…Понимаю, семнадцатилетней девочке всё это трудно принять и пережить, но выхода нет… - она обняла Сирушо и уже мягко добавила, - если любишь, конечно.
     - Люблю, - прошептала еле слышно. – Очень!

Ребёнок действительно сыграл свою положительную роль. Врачи и медсёстры приходили, проводили необходимые процедуры, назначали новые препараты, подбадривали и уходили. А лечила Вика. Её терапия неожиданно для всех на него повлияла лучше всяких лекарств; он стал улыбаться, лицо от мертвенно-бледного постепенно приобретало мало-мальски живой цвет, руки вспомнили как обнимать, а губы целовать. В эти минуты Вика захлёбывалась от радости, а мама её, не отдавая себе отчёта, чувствовала себя счастливой. Да и он в такие минуты казался себе полноценным человеком, на время забывая о том, что под одеялом не конечности, а обрубки.
   Только когда Сирушо укладывала малышку спать, Седраком вновь овладевала тревога и горечь. Что с ними будет дальше, как жить, какой из него теперь отец и муж? Жена понимала его внутренние терзания. Приобрела для рисования кроватный мольберт, установила перед ним, рядом карандаши, кисти, чтобы он мог набрасывать любимые эскизы. На время это отвлекало его от тяжёлых мыслей, но они вновь и вновь возвращались, всё настойчивее и ожесточённее, вызывая в нём безысходность, порой агрессию.
   Заживление культей требовало времени, только потом начнётся процесс протезирования. Он внушил себе, что может стать обузой для своей молодой жены в дальнейшем; пока она этого ещё не осознавала. По прошествии времени и полного осознания свалившейся  на них беды, - думал он, -  её жалость сменится тяготением, усталостью, обидой, неизбежно появится в ней раздражение, злоба…Оставалась одна надежда на обещанные врачами протезы, чтобы он наконец мог передвигаться.
   За месяцы ожидания Седрак сто раз умирал и возрождался. Ярость овладевала им, когда он думал о войне, косившей, как серпом, восемнадцатилетних ребят. Они умирали со страхом и ненавистью к войне. Кому как не ему знать об этом леденящем сердце чувстве!
А если повезёт и останутся живыми, без сомнения, станут другими людьми, не пригодными к мирной жизни, потеряв на войне не только конечности, но человеческую суть. Исказится психика, изменятся взгляд, лицо, мысли…
   Убьёт или не убьёт?!  Война - это случайность, может убить, а может и миловать. Его оставила полуживым… Для чего? После мучительных раздумий пришёл к выводу – для мести! Да, да, именно для мести. Только бы набраться сил…Он остался живым, чтобы свести счеты, не иначе. За любовь, за свою несостоявшуюся жизнь, за ни в чём не повинных ребят-однополчан…За свою дочь, которая в несправедливом и жестоком мире будет страдать, пока над ней занесён ятаган.
   Чем больше он думал о мести, тем больше укреплялся в своей правоте.
 У него появилась цель, и она поддерживала Седрака, придавала смысл его больному существованию.

В начале осени, по странному совпадению в день призыва в армию, его транспортировали в реабилитационный центр. Душевную терапию вместе с медикаментозной он получил в домашней обстановке. Это помогло смягчить его психологическую травму. Пришло время встать на ноги.
В госпитале встретил таких же как он, покалеченных, изувеченных защитников границы, не избежавших злой участи, несмотря на мнимое перемирие. На первый взгляд, видя парней без конечностей, забинтованных, собранных и скроенных по кусочкам, ему казалось, что сгусток мировой скорби сосредоточен в этих палатах. Однако познакомившись, узнав их поближе, понял, что нет, не утратили бойцы способность шутить и развлекаться. Играли в карты, слушали музыку, сквернословили, придавая своему незавидному положению завидное, разве что для мёртвых, состояние. Осознавали, что никто так не может понять их и прочувствовать пережитое ими, как они сами.
   Сирушо наведывалась, рассказывала о дочке, пересказывала её лепет «хочу папу, где папа»; поделилась своим решением учиться на бухгалтера. Он одобрил. Заверил, что в центре получает необходимое лечение, скоро начнётся протезирование и пусть она не мучит себя ежедневными посещениями.
   Единственное окружение, в котором он ощущал себя сносно, было окружение таких же как он. Здесь на него не смотрели с жалостью или как на невидаль…Отпуская шуточки и травя анекдоты, они старались на время забыть о своих ранах…физических и душевных.
Вспоминали однополчан, отважных и трусливых, критиковали нерадивых командиров, корыстных до потери чести, ругали правительство, неумелое, жадное до наживы и играющее жизнями сотен людей ради собственных амбиций, ради того, чтобы выделиться среди таких же охочих до войн… 
   Стоять на протезах и затем учиться ходить - мучительно. Он преодолевал боль, и, подбадриваемый врачами и друзьями по несчастью, учился заново жить, двигаться, делать первые шажки.
В центре возникло настоящее товарищество. И цель у них, как результат длинных споров и разговоров, выработалась одна - выжить, чтобы отомстить. Они себя так и называли – запасные смертники.
С передовой приходили нерадостные вести, они приносились новыми неудачниками, оказавшимися в беспощадных жерновах военных действий.
   Сирушо уже работала, её посещения с жалостью в глазах начали тяготить его. Постоянно чувствовать свою вину перед женой и дочкой становилось всё труднее, поэтому однажды, взяв её руки в свои, он сказал глухим голосом:
     - Сосредоточься на Вике. Теперь от тебя зависит, какой она вырастет…  А я – со мной всё ясно. Не жди меня, Сирушо! У нас отняли всё, нашу любовь, семью, радость…смириться с этим я не смогу. И при первой возможности – отплачу! Знай, я тебя люблю. Той любовью, прежней. Но сейчас я другой человек и другой любви во мне нет. Во мне всё мертво…кроме жажды мести. И прошу, бабку мою побереги…
Она поняла: он сделает то, что задумал. При первой же возможности. И знала, никакие доводы не изменят выстраданное. Припала к нему, обхватила руками и заглядывая в глаза, понимая неотвратимость принятого им решения, еле выговорила:
       - Пусть будет по-твоему. Что бы ни случилось дальше, ты первый и единственный мужчина в моей жизни. Навсегда.

Возможности неприятеля по нанесению ударов по охраняемым границам и мирным жителям близлежащих сёл были неисчерпаемы. Враг не скупился на них.
В ночь на 2-ое апреля 2016 года азербайджанские войска начали многоплановое наступление в карабахском направлении с применением танков и вертолётов.
   Узнав об этом восемь друзей из ереванского реабилитационного центра добровольно отправились на помощь своим братьям-арцахцам.*
За прошедшие годы они со скрипом и руганью освоились с протезами. Более подходящего случая для осуществления своего плана, парни, ставшие мужчинами, не видели.
   Эти военные действия получили название «апрельская война». В результате боевых столкновений погибли сто десять и получили ранение сто двадцать армянских военнослужащих и добровольцев.
Из группы, возглавляемой Седраком, в живых остался один Минас – дважды везунчик. Видно, Всевышний оставил его, чтобы он рассказал об отваге настоящих воинов их родным и близким. Рассказал и раздал наброски портретов всех семерых, сделанных Седраком карандашом до последнего сражения…   
Перед боем каждый из них поклялся уйти в могилу, взяв с собой десяток вражеских трупов. Свою клятву эти семеро не нарушили. Дрались как безумные, не на жизнь, а на смерть, направляя в противника смертельные выстрелы.

Преклонив колени перед братской могилой семи героев в Ераблуре,* Сирушо думала о том, что несмотря на кратковременность четырёхдневной войны, потери в живой силе оказались значительные. Объявили перемирие… Опять! Надолго ли?
   В войнах, провоцирующих всё новые и новые битвы…всё-таки, не бывает победителей. Потери с обеих сторон. Победу празднует один -  правитель нападающего государства, чтобы заявить миру о своём кажущемся превосходстве перед такими же как он, кровожадными, властолюбивыми существами, подменяющие способность говорить и решать проблемы силой. И нет ему дела до матерей, жён, сестёр, детей, оплакивающих своих родных, по его воле лишившихся жизни…
   Человеку мирному, далёкому от военных сражений, нужно чистое небо, яркое солнце, вкусная вода и любовь. С горечью она взглянула в небо, которое он так любил писать… 
Придёт время -  она расскажет Вике об отце, о их любви, о войне, которая отняла у них радость жизни и жизнь любимого ими мужа и отца.

В эти минуты она и подумать не могла, что самая страшная война, несущая смерть тысячам армянских парней, – впереди…


Примечания:
Барекамаван – село на северо-востоке Тавушской области, Армения
Ераблур – военное кладбище на вершине холма на окраине Еревана
Гай Бжшкянц – герой Гражданской войны, военачальник
Арцахцы – люди, населяющие Арцах, Нагорный Карабах