Суета

   Мираж лунной дорожки парит в ночи, манит к себе взгляды, рождая побуждения тронуть, ступить. зачерпнуть ладонью сие сияние, дабы отпить и стать частью, либо одним целым.

- Ночь, утренняя и вечерние зори, известно чем хороши, но полдень? В чём его прелесть кроме того, что вскорости после него - время обеда?
- Это когда? Обыкновенно или в этот самый час?
- Ну, да. Хотя бы и теперь.

- Сделай милость, посмотри наверх, туда, где Африка облаком медленно плывёт над головой...
- ...в мутном океане неба...
- Отчего ж мутном?
- Так дна не видно.
- Значит, бездонное оно!
- А рыб-то всё одно не видать...

- Что ж касаемо самого полудня... В ответ зрелому, мягкому по осенней старости солнцу, вИшневые листья, покрытые веснушками, делаются тогда совершенно прозрачны и совершенны. 
Они будто сливаются с горячим воздухом, тают в его безмолвном пламени.


   Беззвучный вертолет стрекозы клонится набок, выглядывая место поудобнее, и не может его отыскать не от того, что того нет, а ибо ему по нраву и лестно, как солнце присматривает за округой сквозь пенсне его крыл в тонкой серебряной оправе. Все больше милостей от него вослед уходящему лету.
Соловей, набрав дождевой воды в рот, изъясняется чаще знаками, и от того кажется незнакомым.
   Капустница мечется промеж пустующих ветвей, не выберет никак, чью первой утолить печаль, ибо ей жаль всех.
Оса наспех лепит картонную бабу гнезда на одинокий столб, как на земную ось. Это всё что осталось от дровяного сарая, что и сам давно уж пошел на то, чему ещё совсем недавно оказывал покровительство, опекал, сутулясь под дождями и снегом.

- Ну... И как тебе теперь полдень?
- Хорош.
- Правда?
- Угу. Гляди, как ветер разметал Африку на многие острова. Арабы были мудры, сочиняя ей имя.
- Когда это было...
- Да, когда б не было! Зато теперь, - мякотью неспелого арбуза почудится она любому, кто б ни глянул наверх. Да только не всякий оторвёт взгляд от дороги, по которой ступает.
- Ибо недосуг?
- Суета, знаешь ли. Суета.