Глава 11-2

2

Заглянув в ординаторскую, Алевтина Владимировна поздоровалась с подчинёнными и, мельком оглядев всех, пригласила к себе Строева.
- Что у тебя с глазами? - спросила она, едва он вошёл к ней в кабинет.
- У меня-я? - притворно удивился Строев.
- Да. Студень. Пил вчера?
- Было. Как это вы заметили? Вы давно таких вещей не замечали.
- Ещё раз замечу, худо будет.
- Намёк понял. А знаете, Алевтина Владимировна, у вас у самой с глазами не в порядке. Хотите, я секрет открою? Глаза у вас варьируют цветовую тональность в зависимости от настроения. Когда они у вас отдают голубизной, медсёстры в нашем отделении летают, как на крыльях, больные про болячки забывают. К сожалению, голубизной они у вас давно не отдают. Они у вас хоть и блестят по-прежнему, да не голубизной, а сталью.
- Балабол, - смягчилась Скобцева. - Ладно, хватит лирики, пошли к больным.
Они вышли в коридор. Рядом с богатырём Строевым фигурка Скобцевой выглядела изящной, даже хрупкой. Белые, накрахмаленные до хруста халат и шапочка очень ей идут, и всё же с этим медицинским обликом никак не вяжется представление о ней как о хирурге. Трудно поверить, что красивая эта женщина, источающая вместе с тонким запахом духов обаяние извечной женской слабости, способна хладнокровно резать человеческое тело пусть хирургическим, но всё-таки ножом.
В детской палате на первой от входа койке двухлетний мальчик с тяжёлой формой гнойного аппендицита. После операции у него жар и частое, судорожное дыхание, и матери, просидевшей возле него всю ночь, каждую секунду кажется, что он умирает.
- Он не умрёт ведь, доктор? - с мольбой обращает она к Скобцевой воспалённые глаза.
- Не знаю, - подчёркнуто холодно сказала Скобцева, щупая у ребёнка пульс. - Смеялся бы уже, если бы не ваша, мягко выражаясь, халатность. Кто вас просил ставить ему грелку? Почему так поздно вызвали врача?
- У нас телефона нет, а телефоны в городе все без трубок. Я думала...
- Ах, вы думали! Думали, ребёнок мой, и что хочу, то с ним и делаю. Я, мол, мать. А вы не мать, вы преступница, вы понимаете?
- Перестаньте, - женщина в отчаянии зажала уши.
Проблеск голубизны проступил в глазах у Скобцевой, но она это быстро погасила. На соседней койке флегматичный, тихий мальчик. Распухшая половина лица, где вскрыт нарыв, с марлевой подушкой и пластырем крест-накрест придавала ему залихватски-грустный вид.
- Бандитская пуля? - обратилась к нему с улыбкой Скобцева.
Мальчик, вопросительно посмотрев, тяжело вздохнул и произнёс со стариковской рассудительной апатией:
- Зарезали меня.
- Ещё разрежут, - вырвался у Скобцевой неуместный каламбур, но она тут же спохватилась. - Всё будет хорошо, малыш.
Следующий - любимец нянечек и медсестёр Женька Воробьёв, буян с любознательными карими глазами, в которых никогда не потухает ровная, спокойная готовность к взрыву. Ему пять лет, но он не по годам развитой, и у него сильная нервная система. Малыш презирает страх перед болью и может постоять за себя перед кем угодно, но и у него есть слабость: он панически боится клизм.
- Как спал, Евгений?
- Хорошо. - В бодром голосе у мальчика нотка недовольства. - Я не люблю спать, а засыпаю.
- Не слушается он, Алевтина Владимировна, - заметил Строев притворно строгим голосом. - Бегает с утра до ночи. Может, ему клизму сделать?
В табели о рангах Женька отлично разбирается. Взглянув на ябедника с неодобрением и без тени страха, на Алевтину Владимировну он переводит уже заискивающие глаза.
- Рано тебе бегать, - говорит она. - Шов может разойтись, тогда и сам бегать не захочешь.
- А клизму делать не будете?
- Не будем.
- Тогда не буду. А клизму только с аппендицитом ставят?
- Не только. Ты их лучше не бойся.
- А я и не боюсь.
В соседней палате на первой от двери койке больной предпенсионного возраста с растерянными, беспокойными глазами. У него подозрение на аппендицит, и он откровенно трусит перед операцией. При появлении врачей его руки нервно начинают двигать одеяло по груди, а лицо принимает угодливое выражение. С воодушевлением труса старик принялся рассказывать про свою болезнь.
- Мне кажется, у меня не аппендицит, - объявил он, многозначительно понизив голос. - Температура невысокая и тошноты уже вроде нет. Мне кажется, у меня...
- Если вам кажется, я вас выпишу, - неприязненно перебила Скобцева. - Подпишите только отказ от госпитализации, чтобы за вас не отвечать. - Она сделала движение уйти, но больной, изогнувшись, схватил полу её безукоризненно отглаженного халата цепко скрюченной, потной пятернёй.
- Я не соглашусь на операцию, пока... Вы должны...
- Я должна надеть на вас смирительную рубашку, раз вы пускаете в ход руки.
Резким движением Скобцева выдернула из его руки халат, больной, побледнев от испуга, спрятался под одеяло. Его сосед по койке, двадцативосьмилетний парень с недельной бородой поминутно сплёвывал в поставленный у кровати тазик: прорвалась флегмона. Шесть дней зрел у парня травматический горловой нарыв, и уверенности в том, что прорвётся он благополучно, у врачей не было. Парень от боли не мог ни есть, ни пить, ни спать, ни говорить, а обезболивающее из-за недостатка приходилось экономить для ещё более тяжёлых случаев. Строев рвался сделать операцию, но флегмона была трудная, пришлось бы резать шею и лицо, и Скобцева со дня на день откладывала оперативное вмешательство. Риск оправдался. На небритом, исхудалом лице парня изумлённо-недоверчивое выражение вернувшегося к жизни человека.
- Как дела? - спросила Скобцева.
- Хорошо, - просипел с натугой парень. - Когда вы меня выпишете?
- Через неделю, если всё и дальше будет хорошо.
- Мне бы раньше надо. Мать болеет. Она в другом городе, одна.
- Нельзя тебя сейчас выписывать, - возразил Строев. - Дежурная сказала, ты сознание потерял, в туалет идучи, куда тебя такого!
У парня виноватая улыбка.
- Через неделю выпишем, - заключила Скобцева, затем, помедлив, обронила. - А побриться надо.
После обхода Алевтина Владимировна села в своём кабинете за рабочий стол, придвинула рабочие бумаги. Её длинные пальцы слегка дрожали. Было неспокойно на душе, а отчего, она не понимала, и поэтому резкий телефонный звонок её напугал. Звонила дежурная сестра: кто-то по городскому телефону просил позвать начальство.
- Переключи на меня, - приказала медсестре Скобцева.
Взяв трубку, Алевтина Владимировна с трудом поняла, что звонит начальник отдела, в котором работает парень с прорвавшейся флегмоной. Закончив телефонный разговор, она в задумчивости попросила дежурную сестру позвать к ней в кабинет больного парня, а также срочно разыскать доктора Строева.
Больной вошёл в кабинет уже побритый. Почти сразу же вслед за ним появился и озадаченный Строев.
- Садитесь. - Скобцева уводила в сторону глаза. - Покажите горло. Так... Хорошо. Теперь побольше ешьте. Так вы хотите выписаться?
- Да, - оживился больной.
- Выпишем, Виталий Юрьевич?
- Как скажете, - не стал возражать Строев.
- Звонил начальник отдела, где вы работаете, - произнесла Скобцева скороговоркой, - сказал, ваша мама умерла. Сейчас должна подъехать машина, начальник сказал, водитель в вашем распоряжении, можете ехать... к маме. Доктор Строев срочно оформит вам все документы.
- Спасибо, - ответил машинально парень, не сознавая чудовищной сейчас бессмысленности этого вежливого слова, и встал.
Строев вышел за ним следом. Скобцева подвинула к себе кипу карт с историями болезней, но её глаза, расслабленные проблеском голубизны, смотрели в собственную подсознательную глубину. Отодвинув кипу на прежнее место, Алевтина Владимировна направилась в детскую палату.
Измученная страхом и бессонной ночью женщина по-прежнему обмирала при каждом судорожном вдохе своего ребёнка. Скобцева, взяв стул, присела рядом. Женщина, встрепенувшись, посмотрела на неё с испугом. Пощупав у ребёнка пульс, Алевтина Владимировна тронула руку женщины и сказала мягко:
- Всё будет хорошо.
Женщина вскинула на неё вспыхнувшие безмерной благодарностью глаза.
- Идёмте со мной, - позвала Скобцева. - Идёмте, не бойтесь, ничего с ним не случится.
Приведя женщину в свой кабинет, она после долгих уговоров заставила её перекусить с ней бутербродами и кофе.
- Дай бог вам счастья, - сказала растроганная женщина, уходя.
Скобцева взялась за истории болезней. Вскоре, постучавшись, вошёл Строев. Сел на стул напротив и, странно посмотрев, сказал:
- В экстренное четверых сразу привезли. У одного, юнец ещё совсем, ранение в живот в упор из пистолета. Милиционер в приёмном весь испрыгался вокруг него: подай ему данные о стрелявшем, и всё тут. Ты, говорит, умрёшь, а который в тебя стрелял, смеяться будет.
- Господи, жестокость какая. - Глаза у Скобцевой сделались тёмными, стоячая вода в глухом лесу.
- А юнец ни слова, - продолжал меланхолично Строев. - Может, из страха перед местью, а может, сил уж не было. Во время операции скончался. И мужчина один помер, до операции не дотерпел. Шофёр. Рулевая тяга у него разорвалась на повороте, ничего не мог поделать. Машина врезалась в витрину магазина, а там на тротуаре ребёнок был в коляске.
- Господи! - Глаза у Скобцевой снова потемнели.
- В лепёшку бы, конечно, не окажись рядом хороший человек, его тоже привезли. Оттолкнуть успел коляску. С матери бутылка. Нет, бутылки мало. Пять переломов, ушибы, крови уйму потерял - стеклом от витрины жахнуло. В реанимационной, в общем. Четвёртого на дороге с инсультом подобрали...
Скобцева поднялась:
- Пойду погляжу на спасшего ребёнка.
В реанимационной, остановясь у койки с забинтованным с ног до головы мужчиной, Алевтина Владимировна взглянула на соседнюю и замерла. Её побледневшие внезапно губы чуть слышно прошептали: «Господи...» Непроизвольно вскинутой вверх рукой она сдавила собственное горло. На койке лежал Татищев. Правая сторона его лица оставалась каменной, другой половиной он всё ещё пытался улыбнуться.
Ночь Скобцева провела у койки Татищева. Глеб Иванович не приходил в сознание, но его левая рука время от времени слабо шевелилась, и тогда Алевтина Владимировна прикасалась к ней своими пальцами и шептала: «Всё будет хорошо».
Утром Татищев скончался. Побледневшая от бессонной ночи Скобцева вернулась в свой кабинет. Зазвонил телефон, её приглашал к себе заведующий поликлиникой Лев Яковлевич Прицкер. Вкрадчиво нежным говорком он расспросил о проблемах её гнойного отделения, потом будто невзначай промолвил:
- Что это вы не позволяете своим подчинённым брать с пациентов плату за операции? Закон ведь разрешает...
- С богачей брать не запрещаю, - устало возразила Скобцева. - Но с людей, живущих на грошовую зарплату, брать по меньшей мере безнравственно.
- А, по-вашему, нравственно отказывать в приработке врачу, живущему на грошовую зарплату?
- На то он и врач, для него закон - клятва Гиппократа.
- Я бы порекомендовал вам выбросить романтику из головы, сейчас другое время. Если будете упорствовать, я...
- Пока я заведую отделением, всё останется, как было.
- Тогда нам с вами лучше, видимо, расстаться.
- Моё заявление об увольнении занесёт вам медсестра, - сказала Скобцева.
Татищева хоронили в пасмурный, дождливый день. Провожавших было мало: две его дальние родственницы, Скобцева, бывший сослуживец Миша Кузнецов, четыре солдата с лейтенантом, выделенные военкоматом для салюта, несколько любопытных да оркестр. Прощальную речь сказал Миша Кузнецов. Солдаты трижды дали залп из автоматов. При каждом залпе они вздрагивали и болезненно морщились, далеко им, хилым, было до крутых одногодков, предпочитавших служить Меркурию. Оркестр грянул гимн. Гимн был советский, прежний. По бледному лицу Скобцевой катились слёзы.