Часть вторая

                (начало: http://proza.ru/2024/08/26/1296)



По-настоящему становишься самим собой в день, когда теряешь родителей.

Анри де Монтерлан


…ведь людям
Труднее всего, когда жизнь реальна.

Томас Элиот

«После третьего стакана абсента видишь мир в точности таким, каков он есть, и хуже этого ничего не бывает»

Оскар Уайльд


Странности моего и не моего бытия

(1)

  Но до того как умерли мои родители, кое-что произошло.
Я уже упоминал, что когда слышал мысли – меня это не радовало. По сравнению со многими «мыслителями», которые попадались мне в троллейбусах, трамваях, автобусах и в ожидании на остановках транспорта, Молли Блум с её потоком сознания у Джойса была просто супер интеллектуалкой.
Ибо, в основном, приходилось слышать:
их воспоминания в обрывках, совершенно невнятных,
междометия на внешнее воздействие,
мат даже в мыслях,
оценка женских и мужских прелестей,
опасения, суеверия, болезни,
особенно много (наряду с детьми) занимающие места в головах у цветущих женщин,
текущие дела,
злость на того, о ком никогда не узнаю,
боязнь, что поймут, что это ты испортил воздух…
- да, именно это было основным наполнением голов пассажиров.
Мышление? Помилуйте! МЫшьленье.
Поистине секреты Полишинеля! Роденовский «Мыслитель», сидевший со своей тяжкой думой, всегда мне казался страдающим запором и оттого грустящим, и не более того. Подслушанное мной подтверждало догадку.
(Замечу: её подтвердило и время. С помощью технологий. Когда появились мобильники, то в транспорте содержимое голов стало выплёскиваться наружу, как и в смс-ках, в интернете,  невольно созданном как будто для того, «дабы дурость каждого видна была».)

Поистине, мы боимся потерять деньги или имущество. Но мало кто опасается утратить мысли, ибо в этом смысле у нас нечего красть.
Не зря Бахтин изобрёл термин «хронотоп» - время и место для подобных нам существ вместо хомо сапиентных, которыми, в большинстве случаев не являемся от слова «совсем».
Нет, формально  хронотоп определён как «единство пространственных и временных параметров, направленное на выражение определенного культурного, художественного смысла», но поскольку особого смысла в существовании нас-хронотопцев обнаружить не удаётся, то термин вполне подходит.

  Потеряв способность слышать мысли и провидеть, я стал бояться людей. Вина в том была возникшей привычки: когда слышишь мысли, сразу видишь что за человек, и можно его не опасаться, либо понять, чего от него ожидать и приготовиться. Конечно, в огромном большинстве случаев бояться было некого и нечего, да и я, здоровый, как бык, скорее сам мог нести угрозу кому-то. Но страху внутри меня это объяснить не удавалось, поэтому я ходил, впиваясь в каждого встречного тяжёлым взглядом, что вкупе с могучей фигурой заставляло опасаться уже встречных. Некоторые даже переходили на другую сторону улицы, чтоб не столкнуться со мной. Другие же, которых оставлял позади, останавливались, глядя мне вслед, и удивлённо смотрели вслед. Представляю, что за мысли у них при этом ворочались. Нечто вроде: «Явно бандит!»
Однажды мне попался навстречу длинноволосый вертлявый человек, замерший при взгляде на меня, а потом подскочивший и принявшийся уговаривать, взмахивая обеими руками:
- Я глазам не поверил! Ей, богу! Вы – то, что надо! Мы фильм снимаем, там криминальный мир и всякое такое… Ваш типаж – самое то. Возьмите визитку! Ну, возьмите же… Если подойдёте – прославитесь. Да и деньги – не лишнее.
Он прыгал вокруг меня, пока я не опустил визитку в карман, чтоб отстал. Этот тип ещё объяснял: где и когда пробы, и что будет ждать… Наверно, ассистент режиссёра. При этом мне казалось, что я его где-то видел. Дежавю?

  Время у меня было, и из любопытства в назначенное время я пошёл по указанному им адресу. Некогда мне довелось участвовать в турнире старшеклассников на телевидении, поэтому на студии волнения не испытывал и особого интереса тоже.
В нужном павильоне, куда в конечном итоге попал, устанавливали свет. Кому-то поправляли грим прямо на площадке, несколько мужчин внушительного вида разговаривали в сторонке. Судя по одёжке героя и остальных актёров, речь шла о 50-60ых годах у нас. Я разглядывал актёров, но знакомых по кино лиц не увидел. Чем-то меня зацепили беседовавшие шкафообразные мужики.  Похоже, они были знакомы. Охрана или тоже «типажи»?
Тут ко мне подскочил вертлявый и пожал руку:
- Спасибо! Я верил в вас.
И убежал на другую сторону, подходя и разговаривая с разными людьми. Когда он дошёл до «мощных типажей», то замахал руками и, повернувшись, показал на меня. Они подняли головы, глядя, и я вспомнил их лица. Забыть их было трудно. Мне дважды предъявляли их фото. Действительно, впечатление было, что их физиономии некогда не миновали кирпича, как выразилась мама. У одного был сломан и повёрнут в сторону нос, что не так смотрелось на плоском фото как вживую, у другого сплющены, словно прибиты к голове, большие уши, третий внешне напоминал хряка.
Если это не грим, то вертлявый ел свой хлеб не зря. И я – в этой компании! А надеялся, что лицо моё хоть слегка, но обезображено интеллектом. Погоди… но они же умерли! Значит, грим. Но один в один с теми коматозниками. О чём фильм? Не о «затмении» же… А если это – не случайность? Тогда меня выследили и заманили… 
Я заметил, как тот, с развёрнутым слегка в сторону носом, поднял руку, показывая: «Иди к нам». Я двинулся к выходу, помахав ему, и через мгновение уже нёсся по коридору киностудии, сшибая попавшихся на пути… 
На улице не успокоился, даже не видя преследователей. Долго петлял по городу, прежде чем решил, что достаточно. Возвращался, не понимая: мне это показалось или было на самом деле?
И лишь придя домой вспомнил, что при показе фото этих бандитов у кгбэшников присутствовал ну, очень похожий на этого вертлявого. Он сидел в углу фургончика, как бы в тени и не подавал голоса, но я мог бы поклясться, что если у того не было брата-близнеца, то это был он. Для чего тогда весь этот маскарад?

Дома ответил, что не прошёл пробы. Слишком лицо интеллигентное. Увидел, что мама огорчилась. Не иначе как она уже представляла меня звездой экрана… Особенно после того, как я забраковал эту Снежану, хоть и заговорил.

  Однако делать что-то надо было, и по протекции я стал репетиторствовать. История и английский для оболтусов-школьников или поступающих в вузы. Пришлось добыть и обложиться материалами и методичками, сидеть в библиотеке. Потом прихватил и сочинения. Работал честно, выкладывался. Уставал.
Это меня устраивало, поскольку не оставляло времени думать.
Со временем с некоторыми разведёнными мамами учеников, по женской инициативе, у меня возникали несерьёзные связи, всегда приводившие к разрыву отношений, ибо брать деньги с них за репетиторство становилось неудобно и двусмысленно, а жить на что-то было надо. 

Но в какой-то момент я понял, что устал от себя такого – никакого, а каким хочу стать – не знал. К тому же, Сенека писал, что для того, чтобы понять, как трудно изменить другого, стоит попробовать на себе.
Лето перевалило за середину, репетиторство кончилось, я опоздал устроиться проводником, и, не зная, куда себя деть, шатался по городу, опять выпав из времени.
Исполнение желаний – страшная вещь. Я помнил фразу: «Молись, чтоб небо не услышало твоих молитв», но никак не ожидал, что это меня коснётся. А ведь хотел стать иным, правда, неведомо каким…

  Первую встречу я счёл случайностью.
Гуляя в ЦПКиО, я услышал с боковой дорожки:
- Роберт! Вот ты где, пропащий! Здравствуй, старина…
И не повернул головы на голос. Имя было не моё.
Но молодой мужчина приятного вида обращался именно ко мне, побежав навстречу.
- Не делай вида, что не можешь вынырнуть из омута своих дум, Роб, - сказал он, уже схватив мою руку и пожимая её.
Я несколько удивлённо посмотрел на него, а потом улыбнулся. Мужчина мне чем-то нравился, как и оборот его речи. Не полный дурак, видимо. Если только не мошенник. Хотя брать у меня в карманах нечего.
- Ну, вот, - сказал он, отпуская мою руку, - так-то лучше. У меня к тебе предложение.
Я по-прежнему, не признаваясь, с лёгкой улыбкой глядел на него.
- Я проездом, - продолжил он, - поэтому предлагаю погулять до моего поезда. Расскажу про себя, ты – о себе.
Я не возразил. К чему было огорчать человека, обрадовавшегося встрече. К тому же, он говорил без умолку, не давая рта открыть. Судя по певучести речи, темпераменту и загару, он был с югов. Вдруг мы встречались на раскопе, а он просто имя перепутал?
Мы погуляли пару часов. За это время я узнал всё о его родне и семье, запутанные перипетии его биографии, от которых он сам настолько устал, что готов был иногда «лечь на дно, как подводная лодка и даже сигналов не передавать», а две недели назад кое-что случилось, про его увлечения, мечту… о коей не стану распространяться. Он сыпал цитатами из поэтов и бардов, вплетал в рассказ анекдоты.  Да, ещё он попытался вернуть мне свой долг, для чего полез в бумажник. Я остановил его жестом и помотал головой. Не хватало мне ещё присвоить чужие деньги, как на время присвоил чужого друга.

Под конец он глянул на часы и сказал с сожалением: «Я не успел тебя расспросить… Но вот мой адрес до востребования».
Он протянул свёрнутую бумажку.
- Как и что – пиши непременно.
На что я сказал, кладя бумажку в карман летней рубашки и продолжая валять дурака:
- А если срочно понадобишься?
Он хитро прищурился и ответил:
- Тогда телепатируй.
Он произнёс именно «телепатируй», а не «телеграфируй», я мог бы поклясться.
Я смотрел, как он поднимается по ступеням в трамвай, и пожимал плечами.
Он уехал на трамвае, а я остался, гадая: это просто актёр, разыгравший меня для практики или от хорошего настроения или действительно обознался… Но я ничего плохого не сделал, только скрасив ему и себе время до поезда. Если он действительно проездом.

  Второй случай меня тоже не насторожил, а ввёл в недоумение. Мама первая взяла трубку и позвала меня:
- Тебя!
Я подошёл и незнакомый мужской голос, явно меня хорошо знавший, подробно расспросил о делах и здоровье, о том, как у близких, о планах. Я отвечал, не понимая, с кем говорю, а спросить было неудобно, поскольку собеседник подразумевал, что уж его-то я должен узнать. Любезно побеседовав, я сердечно попрощался, напоследок выразив надежду, что он не пропадёт надолго.
Убейте меня, я не мог бы сказать кто это…

Спустя несколько дней мне попалась на глаза бумажка, которую мне дал тот приятный мужчина в парке. Прежде чем её выкинуть, я решил посмотреть хотя бы город, откуда он. Но адреса не было! Значит, разыграл. Но зачем? От хорошего настроения и профессионализма?
Нет, внизу очень мелко зелёной пастой что-то нацарапано…  Я приблизил надпись к глазам и не поверил им.
Флеб, финикиец – значилось там.
Перечитал. Я не ошибся, именно это и было написано. Он рассказал и весьма туманно о своей морской мечте. Повидать Сидон и Карфаген. И упомянул о том, что две недели назад с ним кое-что случилось… Конечно! В поэме он утонул две недели как. 
…Вот почему этот «Флеб» сказал: «Телепатируй». Раньше у меня был этот дар.
 Болезнь вернулась? Но оставалась ещё надежда, что это по чьей-то просьбе розыгрыш. Вдруг Ветер шутил, говоря, что я самому себе пишу письма? Зачем спешить с выводами?
Так я успокаивал себя, потому что не знал, что делать с этим. И с собой. Притчи больше не сочинялись, да и не хотелось. Голоса пропали давно, но их материализация была ещё страшнее.
Нет, накладывать на себя руки нельзя. За что это моим? Я от них в жизни ничего плохого не видел. Придётся терпеть.
Чего мне не хватает? Деньги я всерьёз не ценю, а только как средство приобрести книги. С внешностью повезло – за любой девушкой приударить можно.  Отнюдь не стар. Мир тебя не устраивает? Он всегда таким был и будет. Другого не найдёшь и не переделаешь.
Киник Диоген ещё искал человека днём с зажжённым фонарём, стоики уже поняли, что готового не найдёшь, а им нужно стать несмотря ни на что.
Я просто слабак. Что писал Сенека по этому поводу? «Каждый несчастен настолько, насколько полагает себя несчастным». А его почти современник Эпиктет заметил, что нас мучают не вещи, а наши представления о них. Опять же Сенека: ««Нет числа тем, кто владел народами и городами; тех, кто владел собой, можно перечесть по пальцам». 
Как давно это было… И эти стоики верили… в разум. Но в основе любой веры лежит надежда. А у меня её нет. Впрочем, вера возможна лишь в невозможное, когда ничто иное уже не помогает. Кто из поэтов, по сути, в нашем веке вторил стоикам, «что главный закон людей – выстоять несмотря ни на годы, ни на расстояния»? С Диогеном можно было бы побеседовать, да и дружить, пожалуй. Хотя в нашем климате бомжевать в огромном пифосе у него не получилось бы, да и количество посуды у нас на кухне он, пивший лишь воду из горсти, не одобрил бы.
Он первым объявил себя человеком мира, но заблуждался, считая, что «если в жизни нет удовольствия, то должен быть хоть какой-нибудь смысл». Жизнь не имеет смысла, она ждёт его от нас.
Каким он может быть у меня?

  Так и ни к чему не придя, я уснул, успокаивая себя, что ответ может прийти во сне. Вон, Менделееву целая таблица приснилась, чтобы школьников мучить… Как там говорят англичане: «Посоветуйся с подушкой»?

  Ночью я проснулся от странной мысли. Неправда, что стихии (неважно три или четыре) губят мир нашими руками. Мы – это пятая стихия, как раз таки способная уничтожить всё живое на этой планете. Доросли стать такой стихией. Зря люди мнят себя разумными, действующими осмысленно. Разумные не уничтожают среду, в которой живут, и друг друга. Не зря сказано, что «различие между реальностью и романом заключается в том, что роман должен иметь смысл». Не удивительно, что «шестая сила» - инопланетная не вмешивается. Мы сами уничтожим себя.
Некоторые вещи не надо самому говорить, потому что их сказали до и вместо тебя. В моём случае ими были слова Уайльда: «Весь мир театр, но труппа никуда не годится».
Но возникла новая мысль: почему люди поступают так, а не иначе? Что ими движет, помимо голода и секса?
И родилась притча.

«Мудреца спросили:
- Какая власть лучше и дольше способна управлять людьми?
Он ответил:
- Не власть человека.
Его не поняли, попросив уточнить:
- Власть Небес? Но её ведь тоже осуществляют люди…
Мудрец покачал отрицательно головой:
- Это – власть… личного интереса.
Ему решились возразить:
- Но интересы у всех разные… за них воюют и чьи-то побеждают и правят.
- И я о том же. Причём, нередко такая война идёт и в человеке. Люди только думают, что правят, тогда как кое-что правит ими.
- Но как же… разве не задача правителя усмирять страсти, вводя их в спокойное русло и соизмеряя интересы? Что и угодно Небу…
- Задача, - согласился мудрый, - вот только надолго ль? Не зря же некогда сказано: «Можно управлять Поднебесной, однако нельзя исправить людские сердца»».

После этого я успокоился и скоро уснул.

  Незнакомцы перестали «узнавать» меня и звонить. И жизнь потекла своим привычным чередом.

  А тем временем гонки на лафетах продолжились. Как только опять по радио включали нечто грустное вместо передач, я усмехался, а одна мамина подруга радовалась, говоря: «Сколько прекрасной музыки приходится слышать!» На это уже хмыкали мы оба с мамой.
Потом освободили политзаключённых, с полторы сотни, вернули из ссылки в Горьком создателя нашей водородной бомбы, выступившего против режима.
Пошли новые веянья. Вновь «за правдою правда вступала в права». Однажды мама рассказала, как ей довелось побывать на защите соискателя из провинции, куда ещё эти веянья не дошли. Диссертацию он готовил до. На обсуждении его труд зарубили. Написанное уже было не в духе новых Мнений.
Растерянный соискатель, обращаясь к своему здешнему научному руководителю, обиженно произнёс:
- Но вы же одобрили мою работу…
На что тот побагровел и выдал:
- Вы меня превратно истолковали!

  Чтобы переключиться и развеяться, я стал ездить в Москву: на выставки художников, побродить по городу, посмотреть классный фильм Формана «Амадеус», что у нас ещё не шёл. Под ночь я садился в поезд, а рано утром выходил на Ленинградском вокзале и весь день был мой. Тогда поезда ходили медленнее.
Так же следующим летом я отправился в столицу, когда у нас были куплены билеты оттуда в тур по Волге на «судне быстрой линии». Мне очень нравилось ходить по остаткам «купеческой» (как я называл их для себя) Москвы, чего в Питере встретить было невозможно, и по переулочкам, вроде Столярного, с лавочками, в которых продавались совершенно никому не нужные вещи. Там я приобрёл подробную на тот момент карту Луны, впечатлившись её названиями, вроде Моря Поэтов, Моря Бурь и прочими в том же роде на небесном теле, где нет воды. Карту, свёрнутую в трубочку, я забыл в другой лавке.
Мне повезло купить к приезду родителей торт «Птичье молоко», который у нас было не достать и я, пользуясь билетом, оставил его в нашей каюте судна. Когда ж привёз своих к Речному вокзалу, то на наших глазах корабль двинулся прочь вдоль берега! Мы вскочили в подошедший троллейбус и принялись его преследовать по Ленинградскому шоссе. Через пару остановок судно прибыло на базу, и мы его настигли.

Идя по великой реке Итиль, корабль останавливался у городов на одном берегу, на обратном пути – на противоположном.    
Интересно было наблюдать, как сюда доходила перестройка.  Никакой машины времени, подумалось, не надо, достаточно обыкновенной. Живут же ещё в каменном веке в глухих местах на планете племена, так чему удивляться?
Я вспомнил свои размышления-открытия о превращениях людей, как борхесовский «Пьер Менар – автор «Дон Кихота»» ответил мне, что декорации и грим – это не просто декорации и грим, а иная эпоха, иной контекст, превращающий один и тот же текст или событие – в нечто совершенно иное. Вот как совершалось чудо, чудо превращения… Мы ведь тоже не замечаем, как превращаемся в других – с возрастом, с переменой обстоятельств. А сейчас можно было видеть, как через это превращение проходят люди, не понимая сами. Иное время – иные песни…
Во что превращаюсь я?
В Горьком, которому пока не вернули старое название, я увидел над местным кремлём огромный плакат, где был изображён Иисус Павлович (не путать с Иисусом Иосифовичем!) за решёткой и надпись с намёком на переименование: «Любимый, Но Горький…».
В Казани, помимо экскурсии в университет, с непременным упоминанием роли Ильича
(которого исключили с 1 курса за участие в бунте студентов, сослав на год в имение отца), уже восстанавливали храмы и боролись не за своё татарство, а… за булгарство! У людей была полная мешанина в голове. Понимали ли они: за какую эпоху ратуют? Ведь такая же мешанина из племён существовала некогда на их берегу. Причём, когда эти племена входили в хазарский каганат, и должны были исповедовать… иудаизм.
До того, как ни странно, с историей хазар я столкнулся в Литве, посетив замок Витовта, который в своих походах дошёл до Крыма, где взял в плен воинов-хазар (они же караимы), сделав их своей личной гвардией. На тот момент в Литве ещё жило около сотни их потомков, один из которых был академиком. 
Если по ходу нашего плавания в Казани выступали за церкви и мечети, то до Астрахани это ещё не докатилось и на самом высоком её здании – Успенском соборе была прикреплена ретрансляционная телевизионная антенна.   У них по Волге плыл мусор, люди в пижамах гуляли по улице, туалеты во дворе – будки над канализационными люками. Даже бублики у них по вкусу были, как обычная булка. И жуткая жара.
А время шло, и когда вернулись в Питер, там уже в университете требовали аннулировать диплом Ленина, как экстерном сдавшего все экзамены в один день и защитившего его благодаря связям папаши – действительного статского советника, что соответствовало генерал-майору или контр-адмиралу.  Правда, юридическая карьера у будущего вождя не задалась. Будучи стряпчим, самое известное его дело случилось, когда он судился с крестьянами за потраву отцовского лужка. То-то он потом так не любил крестьян…

                (продолжение http://proza.ru/2024/09/09/755)