Не бойся меня Глава 11-13

Глава одиннадцатая

1951-1969

Этого мальчика били часто. В Краснореченском детском доме поколачивали всех, кого-то редко, кого-то раз, два в неделю, а этого – каждый день, иногда и дважды. Били старшие ребята, что в общем-то неудивительно: ведь они старше, значит, как бы имеют право и даже обязаны как бы воспитывать младших, тем самым помогая педагогам поддерживать порядок и дисциплину.  Били ровесники: он был худеньким, слабым, сдачи дать не мог... отвесить такому леща или пару тумаков – искушение для большинства пацанов непреодолимое.  А этого тырили ещё и девчонки. Эти-то за что? Разве он давал какой-то повод, мешал кому-то жить? Никто не знает. Так уж здесь было заведено: всегда находился кто-то, пригодный на незавидную роль мальчика для битья.

Почему дети дерутся?.. Бьют младших, слабых? Просто так? Возможно, бывает и такое, беспричинное битьё. Возможно. Но этого били не просто так. Ваську Костыля молотили за упорный взгляд, за нежелание подчиняться старшим, отдавать им свою пайку сахара и масла. Лупили за отказ заправлять их койки, мыть за них полы и убирать туалет. Колотили за его заикание, за хромоту и искривлённую спину. За маскообразное, наполовину неподвижное после воспаления лицевого нерва лицо с вечно полуоткрытым правым глазом. За то, что он не плакал, когда его били. Возможно, именно за нежелание или неумение плакать и терзали его те три девчонки, самые старшие. Клавка, Аглаша и Лизка пинали в копчик и пах, щипали с вывертом, сильнее и больнее мальчишек. Он не плакал, терпел боль и думал, каждый день и каждую минуту снова и снова твердил про себя: «Чтоб вы сдохли!.. Как же я хочу, чтобы вы все сдохли!..»


Дни рождения воспитанников в детском доме не отмечали, исключение делалось лишь для шестнадцатилетних. В этот знаменательный день каждому детдомовцу торжественно вручался паспорт. Для получения тёмно-зелёной книжицы их, одетых по такому случаю в чистые, отутюженные костюмы и платья, директор отвозил на своей «Победе» в райотдел милиции, где имелась комнатка под названием «паспортный стол».

Там отныне полноправный гражданин Советского Союза расписывался за важнейший в жизни документ, а паспорт директор забирал себе. Они, паспорта, хранились в его кабинете, в сейфе, наравне с деньгами и прочими ценными бумагами. С таким положением вещей никто не спорил. Ведь отдай им, недоумкам, документ на руки – потеряют, испортят… в сейфе надёжнее. А уж когда исполнялось восемнадцать, их без особых торжеств выпроваживали, снимая с себя всякую ответственность. И паспорта, разумеется, отдавали.

Некоторым отдавали и раньше – тем, кто умудрялся поступить в городской «техникум», как здесь называли профессионально-техническое училище. Его аббревиатуру «ГПТУ» дети расшифровывали по-своему: «Господи, помоги тупому устроиться!» Учили в нём будущих строителей – каменщиков, бетонщиков, монтажников, столяров и плотников, маляров-штукатуров... Большинство детдомовцев, с горем пополам завершив девять классов, сюда и стремилось.

Кое-кто из девчонок пытался поступить в другое училище – медицинское. Но там требовалось хорошее знание русского языка и математики, а откуда их, знания, взять в детдомовской школе, где все уроки вели два педагога – престарелая Мира Львовна и вечно пьяный Семён Ло;гвинович. Читать-писать-считать учили, и на том спасибо.

Лишь однажды произошёл случай из ряда вон – в медучилище захотел этот, колченогий. И, как ни странно, поступил, а потом и вовсе добился невероятного – окончил с отличием, тем самым получив право продолжить учёбу в институте. А ещё – умудрился обратить на себя внимание преподавателя хирургии, и тот направил мальчика-калеку в Курган, к тогда пока не знаменитому Илизарову. Короткую и кривую правую ногу разре;зали в нескольких местах, кости распилили, пробили спицами, одели в стальные кольца, срастили по-новому…

Два года спустя Костыль научился ходить без трости, не отставая от однокурсников. Бегать, правда, так и не смог, спина осталась искривлённой навсегда, и подвижность лицевых мышц полностью не восстановилась. Красавцем он не стал, но уродом быть перестал.  Там, в ортопедической клинике, на соседней койке лежал безногий фронтовик, ему удлиняли культи обеих ног, чтоб надевались протезы. Его простой совет помог избавиться от заикания.

– У меня тож такое было, после контузии. Так мне одна бабуля сказала: «Ты, сынок, куда торопишься?.. словам в твоём разговоре тесно, вот и спотыкаются… А ты попробуй не говорить, а как бы петь… поначалу трудно, смешно покажется, а ты не сдавайся...» Понял?

Васька понял, попробовал, и всё получилось, как получалось у него и кое-что ещё.


Первый странный и трагический случай произошёл в детском доме летней ночью шестьдесят пятого года. Один из старших подростков, Ваня Белый, перочинным ножом зарезал во сне другого, своего одногодку Кирилла Малышкина, а потом лёг в постель, тем же ножиком вскрыл себе вены и умер от потери крови.

Приходили милиционеры, расспрашивали детей – не видел ли кто, как всё происходило, не слышал ли ссоры, драки. Никто ничего не видел, не слышал, все спали.

Один мальчик, не по возрасту маленький, худой и к тому же хромой, мог бы рассказать кое о чём, но промолчал. А если б и рассказал, то никто бы ему не поверил.

Никто и никогда бы не поверил, как он опоздал к отбою, потому что был занят похоронами, как пробрался через щель в заборе с детдомовского двора на заднее подворье директорского дома, как там, незаметный в сумерках, через куриный ход залез в курятник, залез от голода, как лазил уже не раз, чтобы там, в тёплом, вонючем мраке достать из-под несушки только что снесённое яйцо и съесть его прямо здесь, наощупь, раздавив скорлупу на ладони. Залез и наткнулся на что-то тёплое и мягкое, оказавшееся попавшим в капкан котом.

Капкан поставил хозяин кур и детей – директор детского дома. Поставил, надеясь поймать ворующего яйца и птенцов хорька или лисицу, а мог поймать мальчишку. Но в ловушку угодил кот.  Сильная пружина захлопнула стальные челюсти на спинке животного, сломав хребтину.

Мальчик высвободил умирающего, отнёс в дальний угол сада, руками вырыл яму и похоронил. Тогда и произошло ЭТО – непостижимое и невообразимое. «Не бойся меня, – прозвучали в сознании никем не сказанные слова, – Помоги мне, а я помогу тебе. И всё будет так, как ты захочешь…» 
 
Васька опоздал к отбою, а Ванька Белый, один из регулярно избивавших его подростков, не спал – сидел возле тумбочки у входа в мальчишескую спальню, читал при скудном свете дежурной синей лампы. Читал и ждал его, Костыля, чтобы в очередной раз вволю поиздеваться.

– А-а-а, явился… – шёпотом приветствовал опоздавшего старший и снял свой солдатский ремень, – За опоздание – помнишь, чего полагается?.. Подставляй жопу и не вздумай вякать.

Но опоздавший не стал спускать штаны и терпеть удары железной пряжкой. Он молча пристально посмотрел мучителю в глаза, прошёл мимо и лёг на своё место. А тот постоял минуту-другую. пробормотал: «Да, сейчас я так и сделаю», вновь надел ремень, достал из кармана перочинный нож, раскрыл, направился к спящему Кириллу и полоснул ему по горлу…


Вторая трагедия случилась через два года, в день рождения хромого мальчишки, прозванного Костылём. Ему исполнилось шестнадцать, директор свозил именинника в милицию за паспортом и привёз обратно.
 – Ну, пацан, – спросил он, остановив «Победу» у ворот, – Какие планы на будущее? Долго ещё собираешься казённые харчи зазря жевать?
– Н-нет, Евгений В-владимирович, я хочу п-пойти учиться.
– И куда, если не секрет? По какой части?
– П-по медицинской. В м-медучилище пойду.
– Ха-ха-ха-а!.. На себя посмотри, придурок!.. Там, милок, уродам делать нечего. Чтоб людей лечить, надо сперва самому здоровым быть, – мужчина протянул руку, – Давай сюда паспорт!.. В медики он намылился… И не думай!.. Сегодня же отведу тебя в сапожную мастерскую, побудешь годик в обучении, и готово дело. Не кривись, послушай умного человека – таким как ты, безногим да горбатым, там самое место: сиди себе на стульчике, молоточком тюк-тюк, иголочкой тык-тык, каблучки-набоечки, а денежка капает… Красота!..

Но юноша паспорт не отдал, вышел из машины, мягко, без хлопка, прикрыл дверцу и пошёл к дому. А «Победа» снова завелась, проехала мимо заезда в гараж, мимо директорского подворья, выкатилась на центральную улицу и помчалась, набирая скорость, к железнодорожному переезду.

Постовой милиционер засвистел, поднял жезл… тщетно. Машина, не сбавляя хода, сбила опущенный шлагбаум и врезалась в проходящий товарняк. Грохот, скрежет, крики… Новому директору до профориентации воспитанников дела не было. Вырос, ушёл с глаз долой – скатертью дорога.


Имена у детдомовцев чаще всего обыкновенные, а вот фамилии порой особенные. У Василия Середы; имя и отчество образовались от шедшего в тот день в ближнем кинотеатре фильма «Чапаев», а фамилию ему дали по дню недели. Ребёнка, новорождённого мальчонку, подбросили на крыльцо проходной в среду. Вот он и стал Середой.

Наверняка женщина, умудрившаяся незаметно для окружающих вы;носить и даже родить ребёнка, имела другую фамилию, никак не связанную с днём, когда она оставила своё дитя на холодном крылечке и поспешила прочь. Этого ему уже не узнать. Кем она была? Сколько ей было лет, как её звали?.. Там, в десятке километров от детского дома, была женская колония.  Кто-либо из заключённых вряд ли смог бы провернуть такое дельце, а вот из надзирательниц – элементарно.  А может, из вольнопоселе;нок, добывавших в окрестных сёлах срока; «на химии» после условно-досрочного освобождения… Не узнать, никогда.  Да ему и не хотелось знать. Какой смысл в этом знании? Найти, прийти, сказать: «Здравствуй, мама!..»? Какая она ему мама?..

К слову, и одной из постоянно издевавшихся над ним девчонок тоже дали фамилию по дню поступления – Субботина. Клавка любила догнать его на лестнице, когда он, хромой, отставал от своей группы, и больно садануть носком туфли сзади под коленку здоровой левой ноги. Тогда Костыль падал и скатывался по ступенькам, а она радостно смеялась.

Её судьба сложилась своеобразно: после детдома поступила в училище железнодорожников, стала проводницей, работала на поездах дальнего следования. И однажды зимним морозным утром пассажиры экспресса, следовавшего через всю страну, не смогли выйти на своей станции. Дверь вагона заперта, а открыть её оказалось некому. И печурка погасла, вагон остывает, кипятка для утреннего горячего чая нет…

Решили: проводница спит, стали стучаться в служебное купе, вызвали бригадира… тот пришёл, открыл, но Субботиной внутри не было. Не было её и в соседнем вагоне, и во всём составе. Обслуживать до конечной станции пассажиров оставшегося без хозяйки вагона пришлось по очереди проводникам двух соседних.
О пропаже сообщили по линии, и вскоре выяснилось: замерзший труп молодой женщины в форменной одежде обнаружен на насыпи стокилометрового перегона, пройденного поездом ночью. Сама ли Клавдия спрыгнула на ходу, аккуратно закрыв за собой тяжёлую дверь, либо её кто-то вытолкнул, установить так и не удалось. Тамбурные ключи, полный комплект, нашлись в кармане тужурки. Раз так, получалось – сама?..  И расследование сочли завершённым, не придав значения одному из пунктов заключения судебно-медицинского эксперта, а именно: незадолго до смерти с нею кто-то совершил половой акт.


«Люди, по разным причинам с рождения лишившиеся родителей и воспитывавшиеся в сиротских приютах, нередко вырастают психически ущербными и ранимыми либо, напротив, жестокими. Довольно часто выпускники детских домов становятся алкоголиками и наркоманами, ещё в юности совершают различные преступления. Часть ребят сами становятся жертвами криминала, и процент самоубийц среди таких людей существенно выше...»

В эту цитату из статистического сборника один милицейский начальник ткнул носом своего подчинённого. Тот занимался делом, связанным со странным, на его взгляд, парным самоубийством.

Две проживавшие на его участке относительно недавние воспитанницы Краснорецкого детского дома покончили с собой с интервалом в три дня. Первой повесилась Аглая Жильцова, недавно окончившая медицинское училище, второй – маляр-штукатур Елизавета Колчина.
Жильцова свела счёты с жизнью у себя в общежитии в марте одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, запершись в комнате, когда её соседки пошли в кино. Выпила бутылку дешёвого вина – наверное, для храбрости, переспала с кем-то из проживавших этажом ниже парней, от чего остались характерные следы, взяла бельевую верёвку, привязала к карнизу, встала на табурет… Всё понятно.
Колчина скопировала поступок подруги до мелочей. Даже мужские следы в обеих оказались одной группы, первой. Разве что общаги были разными.
Участковый вбил в свою глупую башку, будто что-то с этими делами нечисто и непросто. Он вознамерился допросить всех без исключения ребят в обоих рабочих общежитиях, попытаться кого-то из них поймать на лжи, прижать на допросе, раскрыть якобы имевшее место преступление и таким чином снискать лавры, славу и медаль.

– Читай вслух! – приказал майор зелёному лейтенанту, подчеркнув последнее предложение.
– «Часть ребят сами становятся…» – начал зелёный, но начальник перебил:
– Подчёркнутое читай!
– «Процент самоубийств… существенно выше…» Но, Михаил Карпович…
– Никаких «но»!!.. Закрывай суицидные дела и иди заниматься профилактикой алкоголизма!.. Пинкертон хе;ров!


Глава двенадцатая

Июнь 2000

Катя села в докторскую машину, он так же неспешно покатил дальше, а Бондарь лихорадочно думал, как теперь быть.

«Судя по её поведению, они неплохо знакомы. Она стояла на остановке, ожидала, а увидев его, «икса», автомобиль, подняла руку, подавая сигнал: «Привет! Я здесь!»
Получается, их встреча заранее согласована, и это – свидание?.. Не может быть!.. А почему бы и нет?.. Она же сказала, в нашу первую встречу – кстати, здесь же, поблизости, только на другой стороне… Как она сказала, про стажёра того ё… грёбаного?..  «Я хочу его забыть!..»

Получается, сейчас она едет совсем не на кладбище, а куда-то в другое место, и едет не одна, а с этим старым мудаком… почему старым, ему не больше пятидесяти… и почему мудаком, профессор же сказал: «хороший, грамотный, способный…» Небедный, к тому же, по словам того же профессора, получает побольше любого доктора наук… А если это – свидание, так и вёз бы деваху к себе на дачку, прудик показал с рыбками, в баньку сводил… нет, дядь Паша говорил, у него баньки нету… А может, она не отдельная, а в цоколе, как ты сам сделал бы, будь у тебя такая дачка…

Ага, кладбище проехали… отпустим подальше, чтоб между нами ехало две-три машины, а то заметит слежку…  Похоже, к лесу он её везёт… а зачем, спрашивается?.. Зачем-зачем… за этим, за самым… В лес свернул… Теперь – газу, газу!.. Вот они, он вышел, помогает ей… Она улыбается, подаёт руку, она… она целует его?!.. Идиллия, блин!..

Получается, я им тут мешаю?.. Нет, исключено!.. Он – маньяк, он как-то задурил ей голову, и сейчас отведёт куда-то в чащобу, использует и задушит, как задушил уже сотню таких дурочек… Надо брать!..»

Капитан затормозил в десяти шагах от стоящей на поляне машины, выскочил и передёрнул затвор «Макарова».
– Середа, стой! Милиция! Отпусти её!..


– А где Юра? – спросила она у незнакомого мужчины, сидящего за рулём, как ей показалось, Юриной машины.

Вместо ответа водитель вежливо поздоровался, объяснил: Юру он не знает, но подвезти голосующего на дороге человека – святое дело. Представился, пошутил на тему человеческого сходства: «По мнению китаянок, все русские мужчины – на одно лицо… А с женской точки зрения, на одно лицо все машины, не так ли?..»

И уже через пять минут пассажирка весело смеялась, не обращая внимания на поначалу испугавшую неподвижность половины его лица. Он что-то рассказывал, она слушала, потом рассказывала она… Поворот к кладбищу остался позади, машина проехала еще десять километров, свернула к лесу, а она всё говорила…

В салоне сидели они вдвоём, поэтому никто не мог заметить кое-что странное: с момента посадки и за всю дорогу Катя, как и человек за рулём, не произнесла ни слова. Последнее, что она сказала, было: «А где Юра?», а в ответ прозвучало только: «Не бойся меня…»


Она вышла, оперлась на руку вежливого, доброго человека, по её просьбе привезшего её сюда, в лес, чтобы погулять и вообще приятно провести время. Он мягко взял девушку под руку, она поцеловала его, он – её… в этот миг сзади кто-то громко прокричал приказ стоять, отпустить… но ведь её никто не держит, никто ничего плохого не делает… в чём дело?.. по какому праву кто-то мешает им, ей?!..

И Катя с ужасом увидела, как приехавший вслед за ними мужчина вынимает пистолет и стреляет в вежливого, доброго человека. Стреляет сначала в колено, а когда раненый, крича от боли и истекая кровью, корчится на земле, безжалостно добивает его.  Добивает лежачего, безоружного и беспомощного… В упор – бах, бах, бах!.. ещё и ещё…

– Не-ет!.. Нет, нет!.. – крикнула Катя, – Что вы делаете?!.. А-а-а!!.. Помогите!
 
А убийца, с дымящимся пистолетом в руке, шагнул к ней, глядя огромными, страшными глазами.
– Катя, иди ко мне, уедем отсюда.
– Не подходи!!!

Девушка хотела броситься наутёк, но поняла: нет, бежать нельзя – он большой, сильный, у него оружие, он догонит, убьёт её так же, как только что убил этого доброго человека. И приняла, как ей сказали позже, самое верное решение – быстро забралась обратно в машину, захлопнула дверцу и опустила фиксатор сначала на своей, а потом на остальных дверях. Он подбежал, принялся дёргать ручки, стучать, звать её, но она, не слушая, нашарила в сумочке последний Лёнин подарок – сотовую «раскладушку».
– Милиция!.. Милиция!!.. Скорее, пожалуйста… Он сумасшедший! Он убил человека, а сейчас хочет убить меня!.. В лесу, недалеко от шоссе, несколько километров от кладбища… Пожалуйста, скорее!..

Ей велели оставаться на связи, не открывать двери и ждать.


Суд над убийцей состоялся менее чем через месяц. Чего тянуть: состав преступления налицо, преступник задержан на месте, и ещё не остывший пистолет – вот он, рядышком…

Капитан милиции Юрий Бондарь в своё оправдание не смог сказать ничего существенного и с адвокатом сотрудничал неохотно. Линия защиты строилась на особенностях личности обвиняемого, влиянии хронической усталости и эмоционального выгорания, потрясения от недавней гибели близко знакомых людей, сослуживцев – майора Митиной и лейтенанта Прохоренко… Россказни о неких давным-давно закрытых делах, где якобы имелись улики против убитого подсудимым гражданина, суд к рассмотрению не принял.

Прокурор разбил хлипкие доводы адвоката в пух и прах. Его аргументы звучали куда как весомее: обвиняемый, движимый навязчивой идеей, оформил отпуск, дабы развязать себе руки. Далее, в нарушение служебной инструкции о порядке хранения табельного оружия и спецсредств, самовольно взял, практически похитил, свой пистолет и прибор для электронного слежения, которые затем использовал с целью совершения преступления – преднамеренного убийства гражданина Середы В.И., а также покушения на убийство гражданки Викуловой Е.С., единственного свидетеля.
От второй части обвинения, покушения, прокурор вскоре отказался, признав очевидное: будь у капитана серьёзное намерение устранить свидетеля, у него имелась реальная возможность сие намерение осуществить. Требовалось только взять ключ из кармана убитого нарколога либо перезарядить оружие и выстрелить сквозь стекло.

Бондарь этого не сделал и даже не попытался скрыться с места преступления: в момент прибытия опергруппы он сидел рядом с трупом, опершись спиной на заднее колесо автомобиля, и о чём-то рассказывал сидящей в салоне девушке, а разряженный пистолет положил на крышку багажника. И сопротивления при задержании не оказал.

Защита попыталась использовать записанные на плёнку слова свидетельницы, сказанные при вызове милиции: «Он сумасшедший!» Дескать, разум капитана помрачился, и его следует признать душевнобольным, ненормальным, недееспособным и так далее.

Увы, судебно-психиатрическая экспертиза пришла к выводу прямо противоположному: «Гражданин Бондарь вменяем, адекватен, рассудочен, уравновешен…» и дала заключение: «психически здоров».

Вызванный в суд в качестве эксперта профессор в дополнение показал: за четыре дня до «мортального инцидента», как он назвал лесное происшествие, обвиняемый приходил в больницу, расспрашивал о ныне покойном коллеге. Произвёл тогда впечатление человека здравомыслящего, но либо злоупотребляющего алкоголем, либо умственно утомлённого. Но, несомненно, правильно ориентированного в окружающем.

Выслушав профессора, судья сдержанно поблагодарил, а прокурор довольно потёр руки, подмигнул своим помощникам, а защитнику высунул язык: «Под дурачка хотели закосить?.. На;кося, вы;куси!»


Рухнула и ещё одна надежда сторонников защиты. По заявлению родственника обвиняемого, подполковника в отставке Марченко, и благодаря настоятельной просьбе влиятельного в городе человека, владельца крупнейшего банка Гавриила Круглова, сотрудники МЧС осушили пруд на участке убитого Бондарем человека. В результате уморили множество рыбы, и только. Всю территорию участка обошли с прибором для поиска трупов, прощупали металлическими штырями, в доме и гараже подняли полы… Никаких следов мёртвых тел – ни Виктории Кругловой, ни чьих-либо ещё – не обнаружилось.

Выступавший свидетелем защиты отставной подполковник заявил: «Лежащая в багажнике принадлежавшего убитому автомобиля сапёрная лопатка – не иначе как орудие преступления. Она остро отточена, чисто вымыта, и это значит: именно с её помощью маньяк много лет прятал в землю следы своих злодеяний. Поскольку самого лже-доктора уже не допросишь, нужно привлечь к делу экстрасенсов. Первую свою жертву, в одна тысяча девятьсот семьдесят пятом году, тогда ещё студент зарыл строительным мастерком…»

На этом месте прокурор заявил протест, и судья оборвал речь отставника. «Давайте не будем забывать, – сказал в ответной реплике обвинитель, – Сегодня судят не погибшего доктора, а совсем другого человека. Поэтому призываю свидетелей, как со стороны защиты, так и со стороны обвинения, говорить строго по существу дела. А личностные оценки оставим для представителей средств массовой информации.» Больше сло;ва Павлу Марченко не дали.

В личностных оценках медийные деятели не стеснялись, причём силы оказались неравны. За капитана выступил лишь пресс-секретарь мэрии и заменивший покойную майоршу Митину официальный представитель органов внутренних дел, а против…
Вероятно, окажись убитый хирургом, терапевтом либо педиатром, пусть трижды доктором наук, такого резонанса его трагическая смерть не вызвала бы. Но он был наркологом, и количество благодарных пациентов, спасённых доктором из цепких лап и удушающих объятий зелёного змея, не поддавалось учёту. К тому же дружным строем выступили родители так же успешно излеченных детишек-наркоманов, токсикоманов и даже игроманов – новой формации зависимых. Валы народного гнева, не ослабевая, накатывались на городской суд, грозя захлестнуть трёхэтажное здание по самую крышу.

Отдельную кампанию провёл безутешный вдовец, адвокат Кравченко. По его мнению, пуля убийцы оборвала зарождающееся счастье – ведь девушка, по своей воле поехавшая с одиноким, мало видевшим в жизни света и не слыхавшим добрых слов бывшим детдомовцем, недавно перенесла тяжёлую утрату – гибель на боевом посту её жениха, лейтенанта Прохоренко. Старший и более опытный доктор утешил, пригрел раненую душу и неожиданно для самого себя всерьёз полюбил Катеньку, а злой опер позавидовал и не дал распуститься нежному цветку любви. Он, подобно коршуну с небес, выследил влюблённых, направлявшихся на романтическую прогулку, догнал, набросился и вонзил свинцовые когти в любящее сердце.

О давней ревности, бывшей глубинной подоплёкой его ненависти к капитану, которого считал своим удачливым соперником, адвокат молчал. Про отца-одиночку инженера он не знал и знать не хотел, а красавец капитан – другое дело. Увёл жену, приучил к наркотикам, довёл до самоубийства… безнравственный, мерзкий, растленный тип!

По ходу процесса всплыли и ещё некоторые подробности жизни доктора-сироты. Оказывается, бо;льшую часть немалых гонораров за лечение он переводил в родной детский дом, а сам довольствовался скромной двухкомнатной квартиркой на верхнем этаже и дачей в окраинном посёлке у лесопарка, тоже отнюдь не роскошной. Непьющий, некурящий, одинокий калека бескорыстно помогал таким же обездоленным, каким был в детстве и юности.

Свидетельница Викулова в точности повторила свои слова, сказанные на следствии:
– В то утро я собиралась поехать на кладбище, где погребён прах моего бывшего жениха. Я добровольно и по своей инициативе села в попутную машину, которой управлял гражданин Середа. По ходу поездки мы познакомились, разговорились, и я предложила ему поехать в лес – погулять, отдохнуть, он согласился. Когда мы приехали в лес, внезапно появился обвиняемый, гражданин Бондарь, и без предупреждения несколькими выстрелами из пистолета убил Василия… то есть гражданина Середу. Мне ничего не известно о каких-либо причинах такого поведения гражданина Бондаря. Поводов для ревности у него быть не могло – мы были едва знакомы и до этого встречались лишь однажды. Больше мне сказать нечего.
Она рассказывала о происшедшем на её глазах убийстве холодно и бесцветно, и ни разу не взглянула на человека, которого называла «гражданин Бондарь».

Заключительная речь прокурора вызвала бурю восторгов. 
– Нам, людям, стоящим на страже закона, всегда трудно видеть в своих рядах измену, предательство. Трагически оборвалась жизнь человека, жившего трудно, но честно, человека, выросшего сиротой, но нашедшего в себе силы преодолеть тяжёлый врождённый недуг, получить высшее образование, самую гуманную профессию врача, заслужить авторитет и признание. И сегодня судят его убийцу – вот этого оборотня в погонах.

Полковник юстиции обратил горящий праведной ненавистью взор к подсудимому и указал на него пальцем. Фотокорреспонденты воспользовались случаем получить эффектный кадр, засверкали вспышки. Обвинитель выдержал паузу и продолжил, не уменьшая накала:
– Ему по долгу службы следовало вести борьбу с организованной преступностью, задерживать бандитов, разбойников и разгонять несанкционированные выступления антигосударственных элементов. Он же вместо этого самочинно возомнил себя карающим мечом правосудия, напал на беззащитного, физически слабого человека, и убил его.
Заметьте: не задержал, не надел наручники и не привёз в отделение милиции, нет. Он заранее обдуманно выследил свою жертву, хладнокровно ранил безоружного врача в ногу, а потом не стал оказывать помощь и останавливать кровотечение, но напротив, добил его, беспомощного и молящего о пощаде!..  Добил, расстрелял на глазах несчастной девушки, не жалея и её неокрепшую психику.
Поэтому я с абсолютной уверенностью трактую данное преступление как совершённое преднамеренно и с особой жестокостью, более того, с садизмом. И требую для обвиняемого самой высокой, максимально возможной в нынешнее время меры наказания. Раз уж законы нашей страны не позволяют применять смертную казнь, то пусть он, циничный убийца, замаравший мундир охранника правопорядка невинной кровью, никогда больше не увидит свободы!

Адвокат красноречием не блеснул, а обвиняемый от последнего слова отказался.
 
Свидания с подследственными по делам об убийствах позволяются крайне редко.  Матери это право предоставили только за день до суда, и состоявшийся разговор окончательно убедил несчастную женщину: сын потерян для неё навсегда. Осталась одна надежда – на Божью помощь. На все её уговоры он молча кивал либо отвечал односложно: «Да, мама», «Нет, мама». И лишь однажды сказал немного больше.

– Юрочка, я понимаю: ничего изменить уже нельзя, и всё же скажи мне, почему ты убил этого человека? За что?.. Из-за этой девочки?
– Мама, я не убивал человека.
– Но, Юра, ведь она говорит, что ты стрелял в него!..
– Я стрелял не в человека, мама. Я стрелял в дьявола. В сатану в человеческом обличье.
– Юра, что ты говоришь!.. – мать трижды перекрестилась, осенила крестным знамением и его, – Нельзя произносить имя нечистого вслух!
– И тем не менее, мама, это так.

Она скорбно покивала, пошептала молитву, сняла свой нательный крестик и протянула сыну сквозь разделяющую их решётку. Надзиратель у двери сделал вид, будто не заметил.

 – Возьми, надень и никогда не снимай.
 – Спасибо, мама, не возьму. И на свидании передавать что-либо запрещено. Разве тебе не сказали?
– Ох, сыночек… Ну, что ж… Гордыня в тебе пока слишком сильна, а Бог всё равно пребудет с тобой. Сам ты к нему идти не хочешь, но мне запретить не можешь... Молитва, она Господу нашему отовсюду слышна, – она еще пошептала, горестно вздохнула, – Прости меня, сынок.
– За что?
– За то, что плохо учила тебя...  Ничего, ничего, придёт и к тебе смирение.

После суда осуждённому принесли передачу – вязаные носки, свитер, мыло, тёплое бельё, сигареты, стопку книг. Удалось и коротко пообщаться с единственным не отвернувшимся от него человеком.

– Как же так, Юра?.. – спросил бывший подполковник.
– Вот так, дядя Паша, – ответил бывший капитан.
– Ты мне одно скажи: это – он?
– Да. Это – он. И группа крови у него первая.
– Я знаю. Прости, что я ничего не нашёл.
– Не твоя вина. Может, ещё найдут, когда-нибудь.
– Дай-то бог... Я подам апелляцию.
– Не надо, дядь Паш. Бесполезно. 


Глава тринадцатая

Нары вагонзака – не самая удобная мебель для сна, но заключённому выбирать не из чего. Бондарю предстояло долгое путешествие – в одиночной камере на колёсах его провезут не одну тысячу километров, за Полярный круг, а там будет ненамного веселее, разве что сидеть, возможно, придётся не одному. И у одиночки есть свои плюсы – конвой не слишком строго следит за соблюдением режима, позволяют лежать хоть круглые сутки. Вот он и лежал, но спать почему-то не мог. Не шёл сон, и всё тут.
 
Пока сидел под следствием и в ожидании суда – спал как убитый, а теперь – не мог. День сменяла ночь, ночь – день, а он лежал с открытыми глазами, не думая и не вспоминая ни о чём и ни о ком. Можно было читать, книжками снабдил дядька, и он, за неимением своих мыслей, добросовестно пытался вникать в чужие.
 
К исходу третьих суток без сна печатные строки стали казаться живыми – ползали по страницам, как какие-то диковинные черви. В четвёртый вечер сознание наконец затуманилось, на глаза словно упал просмоленный брезент, а уши заложило тёплой ватой.

– Спишь?.. спросил чей-то голос внутри головы.
– Сплю, – ответил Бондарь, уже понимая: это не сон, это что-то другое, – Сплю, сплю…
– Помнишь меня? – снова спросил голос.

Бондарь хотел закричать: «Нет, не помню! Не хочу помнить!.. Я забыл тебя, забыл, тебя нет, нет, я убил, убил тебя там, на поляне!», но губы сами произнесли:
– Помню.

И он вспомнил. Вспомнил свой окрик: «Стой!..», тяжесть оружия в руке, и снова ярко, как в тот солнечный день, даже ярче, перед глазами возник повернувшийся к нему по его команде человек.

Человек как человек, среднего роста, сухощавый, ничего особенного, стоял в пяти метрах от вооружённого милиционера, приказавшего ему остановиться. Но так было всего пару секунд, а потом всё изменилось.

Он посмотрел капитану в глаза… а чем он посмотрел?.. он не мог посмотреть в привычном, человеческом понимании этого слова – ведь ему НЕЧЕМ было смотреть!.. на месте глаз у него была одна сплошная, невообразимо глубокая чернота.
 
Удивляться и терять время на объяснение необъяснимого опытному бойцу не пристало, и дальше Бондарь действовал на годами отработанных рефлексах.
Рука с «Макаровым» автоматически поднялась для предупредительного выстрела, вторая потянула из кармана наручники. Надо брать, а там разберёмся, кого взяли… А брать-то и некого!..

Человека с неподвижным лицом и чернотой в глазах рядом с девушкой больше не было – вместо него к человеку с оружием бежал… КОТ!.. Крупный, черный, с белой грудкой и круглыми янтарно-жёлтыми глазами, он поднял трубой пушистый хвост, и весь его вид говорил: «Не бойся меня!.. В кого ты собрался стрелять и на кого надевать наручники?.. На меня?.. Брось свои железки, давай лучше поиграем… Не бойся…» Теперь, в воспоминании, эти тогда никем не произнесённые слова отчётливо прозвучали, и арестант понял: он СЛЫШАЛ, слышал их так же ясно, как слышит сейчас ровный, неживой голос внутри своей головы, спросивший: «Помнишь меня?..»
 
Наручники упали на землю, пистолет опустился, вместо решимости и готовности к действию накатила апатия, потянуло в сон… Но перед закрывающимися глазами вдруг возникла искажённая дождём фотография на мраморной плите, и женский голос – её, Дусин голос, отчаянно крикнул: «Стреляй!.. Стреляй Юра!.. ОГОНЬ!!!»

Наверное, всё решила эта команда, понятная каждому солдату и милиционеру, каждому мужчине, когда-либо державшему в руках боевое оружие. Палец машинально нажал на курок, прогремел выстрел. Судя по направлению ствола, пуля должна была пролететь где-то в районе кончика чёрного хвоста, не причинив никому ни малейшего вреда. Ни малейшего!

Но в ответ раздалось не испуганное кошачье «Мяу!», а вполне человеческий крик. Капитан крепко зажмурился, потряс головой, пытаясь сбросить наваждение, и снова открыл глаза. Кота не увидел – перед ним, держась за простреленную ногу, корчился от боли человек.

«Ты не коршуна убил – чародея застрелил…» – вспомнил Бондарь детскую сказку про царя, остров Буян и царевну-лебедь, – Интересно, откуда в воображении поэта возник тот сюжет?.. Может, и Пушкину довелось видеть оборотня-вурдалака своими глазами или ему о нём рассказывала няня?.. Какая, в сущности, разница… Будем брать, а там разберёмся!»

Он поднял наручники и двинулся к раненому, собираясь произнести положенные фразы. Правило Миранды  у нас не в ходу, но при аресте полагается представиться, чтобы гражданин знал: в него стрелял не бандит, а служитель закона. И сказать, за что он арестован. А потом сделать перевязку, остановить кровь, ввести обезболивающее.

– О-о-о!.. – катаясь по траве и зажимая рану руками, кричал доктор, а в голове милиционера звучало совсем другое.
 
«Эх, ты… всё-таки испугался… трус… Ну что ж, раз так, забирай её и уходи… уходи и забудь обо всём… я как-нибудь справлюсь сам, не нужна мне твоя помощь… уходи...»

И снова, в противовес умиротворяющему мурлыканью, возникла Евдокия: «Не верь и не смотри ему в глаза. Убей его!.. За меня, за всех нас. Убей!»

«Убить?.. Вот этого слизняка?.. Нет, убивать его я не буду… Ноги свяжу вместе, руки в браслетики, а гляделки завяжу и рот заткну… Одно жаль – вышку у нас заморозили, козлы думские… Да и доказательств против него как не было, так и нет!.. Трюк свой с переодеванием он вряд ли на суде изобразит, а больше у меня – ни хера…»

А глаза раненого снова полыхнули чёрным огнём, и снова закружилась голова, руки отяжелели, в ушах зашелестело: «Не бойся, уходи…» И опять появился жалобно мяукающий кот, его сменил огромный паук с переломанной членистой лапой, спрут с оторванными щупальцами, снова кот…

– Ну уж нет, с-сука!.. – «эх, жаль, пули не серебряные…» – Я-то не боюсь, а как насчёт тебя самого;?.. Не надейся, суда не будет!

И капитан, больше не сомневаясь, всадил в дёргающееся тело человека-паука-кота-спрута все оставшиеся в обойме патроны. «Бах!» – сказал своё веское слово «Макаров», – «Бах!.. Бах, бах, бах!..»

На, гад, получай!.. На, на!.. Щёлк!.. Всё, обойма пуста, оборотень мёртв. Грохот выстрелов стих, его сменил истошный женский визг, и стрелка; осенило: на поляне-то они не одни! Здесь ещё и Катя…

– А-а-а!!... Не-ет!..Что вы делаете?!.. Нет!.. Помогите!
 
Бондарь, с дымящимся пистолетом в руке, шагнул к ней.
– Катя, уедем отсюда. Я тебе всё объясню…
– Не подходи!!

Девушка забралась в машину убитого, закрылась и заблокировала двери. «Молодец, – оценил её действия Юрий, – Другая бы сломя голову кинулась в лес, а убийце, если б я был убийцей, догнать перепуганную девчонку – раз плюнуть». Он посмотрел на мёртвого, подсознательно ожидая: сейчас тело начнёт терять форму, расплываться, запахнет серой, побегут синие огоньки, и от нечисти останется лишь горстка пепла. Тогда Катя посмотрит, всё поймёт, они уедут отсюда подальше, будут жить долго и счастливо, вместе постараются забыть жуткую историю. «Ты не лебедя избавил – девицу в живых оставил!..»  – смеясь, скажет она ему когда-нибудь.
 
– Катя, не бойся меня, – капитан вспомнил, кого цитирует, и невольно вздрогнул, – Послушай меня, я тебе сейчас всё объясню. Этот человек… Он совсем не такой, как тебе показалось. Я не знаю, что тебя с ним связывает, но ты должна понять…
– Милиция!.. Милиция!!.. – донеслось из машины, – Скорее, пожалуйста… Он сумасшедший, он хочет убить меня!..

«Вот блин… – с усталой тоской подумал Бондарь, подёргал дверцу и бросил разряженный пистолет на багажник, – Вот же блин… Как я не допёр – у неё, оказывается, есть сотовый… Писец тебе, парень!.. Она не верит, и никто не поверит... Бежать?.. Куда?.. Много ты набегаешь? Твои же ребята получат приказ и рано или поздно возьмут тебя, живого или мёртвого… Скорее, пожалуй, мёртвого… Писец…»

Воспоминание нахлынуло, обожгло ледяной волной и откатилось, оставив в груди горькую муть. Мёртвый голос возник снова.

– Хочешь, расскажу кое-что?.. И покажу…
– Не хочу. Уходи.
– А почему ты решил, что имеешь право мне приказывать?
– А разве нет? Ты ведь существуешь только в моём воображении. Я просто долго не спал, устал, вот и мерещится всякая мерзость…
– Ошибаешься, Юра. Давай, попробуй не слышать меня, не видеть моё кино… А я много чего могу показать…
– Убирайся!

Бондарь напряг волю, пытаясь вызвать в памяти образ мамы, лица друзей, Дусю…

Голос издевательски хихикнул.
– Давай-давай, гони меня!.. Крестик изобрази, мелом себя обведи… хотя и мела у тебя нет, и крестик сделать не из чего… А-а, тебе же мама библию передала!.. Возьми, раскрой на любой странице и ко лбу приложи... «Отче наш» наизусть ты, конечно, не помнишь, так прочти из книжки вслух семь раз по семь...
– Поможет?
– Не-а!.. Ни в коем разе. И поклоны бить бесполезно, уж поверь на слово.
– Чего тебе надо?
– Ничего. Мне скучно, поиграй со мной.
– Поиграть?
– Ага. В шахматы, «Скрабл», «Контакт»… в города хотя бы… 
– Не хочу. Не умею. Играй сам, а меня не трогай.
– Самому с собой неинтересно.
– Откуда ты взялся на мою голову?
– А ты ещё не догадался? Я же просил тебя там: «Уйди, забери её и уходи!» А ты не ушёл, да ещё и друга моего обидел ни за что ни про что… И женщину свою не послушал, а она предупреждала: «Не смотри на него!» Посмотрел?.. Любопытство, Юра – одна из самых вредных привычек, ещё хуже курения…
– Я её послушал. Она сказала, чтобы я тебя убил, я это и сделал.
– Опять ошибаешься, дружок… Её, между нами говоря, тоже любопытство подвело. Кто их просил лезть к нам, её и этого стажёра, как ты его называешь, грёбаного?.. Хочешь узнать, как всё было на самом деле?
– Не хочу.
– Врёшь, капитан. Врёшь… Меня тебе не обмануть, как ни старайся. Ведь я – уже навсегда с тобой, я – это теперь немножко и ты. Пока есть ты, буду и я… Смотри.


В дверь квартиры на верхнем этаже позвонили, хозяин открыл, вошли двое – красивая молодая женщина и мужчина – совсем мальчик, желающий казаться старше и значительнее, чем выглядел. Вежливо поздоровались, представились: майор Митина, лейтенант Прохоренко. Она осведомилась, не будет ли он против, если они зададут ему несколько вопросов. Он не возражал.

Он не возражал, но женщина вопросов задавать не стала, а вместо этого нагнулась, чтобы погладить появившегося в прихожей чёрного кота, спросила у хозяина, как зовут красавца. «Василий, – ответил хозяин, – Тёзки мы».

Лейтенант хотел было возмутиться: что за балаган с поклонами она тут устроила?!.. – он-то никакого красавца не видел, а уж хозяина красавцем назвать никому бы и в голову не пришло. Хотел, да не возмутился. Ему сказали два слова: «Молчать!» и «Сидеть!» Он сел на пол прямо где стоял, и молчал всю оставшуюся жизнь.

Молчал и выключал мобильные телефоны, молчал и безучастно смотрел, как хозяин квартиры на верхнем этаже велит женщине лечь и сделать нечто невозможное, в его прежнем представлении, и она делает это. Делает сначала с хозяином, а потом и с ним, лейтенантом.

Молчал и принимал от хозяина наполненный шприц, молчал и вводил половину содержащейся в шприце жидкости себе, а оставшуюся – женщине.  Молчал и нёс женщину на руках на крышу дома. Молчал и лежал рядом с женщиной там, где велел хозяин. Молчал и крепко обнимал её перед тем как по приказу хозяина вместе с ней шагнуть в пустоту…

– Хочешь ещё кое-что посмотреть?.. Картины дней давно минувших?
– Нет, спасибо. Хватит.
– Ну вот, видишь, ты уже не грубишь.
– Можно у тебя что-то спросить?
– Спрашивай, не стесняйся. У друзей секретов друг от друга не бывает, правда?
– Кто ты?  Дьявол?
– Извини, от тебя я такой глупости не ожидал. Углубляться в теологию не буду, но в бога же ты не веришь?.. Следовательно, и в дьявола тоже… И это правильно. Нету их, ни того, ни другого.
– А кто?
– На этот вопрос я не отвечу. Я могу спросить о том же, и что ответишь ты?.. Скажешь, что ты – человек?.. А что такое, в сущности, человек?.. Тело?.. Мозг?.. Разум?.. Душа?.. Может быть, я и есть душа в чистом виде, не привязанная к конкретному телу?.. Мы как-нибудь подумаем над этим вместе. С моим другом Василием мы частенько об этом размышляли, и нам было интересно…
– Откуда ты взялся?  Я имею в виду – вообще?
– И снова ответа не будет. Честно говоря, не знаю… И снова мы с тобой… с вами, людьми, в этом схожи. Откуда взялся лично ты, тебе, конечно, известно – тебя родила твоя мать, перед тем зачал в ней твой отец. А относительно всех людей, человечества – разве у тебя есть ответ?.. Сказочки про обезьянку хороши для детей старшего возраста, но ты-то уже не ребёнок…
– А зачем ты убиваешь людей?
– Ты неправильно ставишь вопрос – я никого не убиваю. Их убивают мои друзья.
– Хорошо, я спрошу по-другому. Зачем ты заставляешь своих друзей делать это? Какая тебе от этого выгода?
– Никого я не заставляю. Всё дело в моей… как тебе сказать… физиологии, что ли… Да, выгода мне от этого есть, но не от убийства как такового. Я ведь, как и ты, не могу жить без пищи. А питаюсь – жизнью... У вас бывают доноры крови, а у меня – доноры жизни.
– Так вот в чём дело!.. Ты… вампир?..
– О нет!.. Никакой крови ни из кого я не сосу и моих друзей делать это не прошу. И мучений никому не доставляю. Наоборот, все доноры отдают мне жизнь добровольно, получая при этом удовольствие, высшее наслаждение, сродни любви... Счастье. Разве ты не видел это выражение у них на лицах?
– Смертная улыбка… Значит, это не фантазии Евдокии? Это происходило на самом деле?.. Все сто женщин – твои доноры?
– Сто?.. Нет, их не сто, а больше, намного больше, и совсем не обязательно женщин. Точно не скажу – подсчётами я никогда не занимался, ни с Василием, ни с прочими моими друзьями, до него. А в отношении улыбок – можешь не сомневаться, никакой фантазии тут нет. Эта Евдокия тоже улыбалась, потому что была счастлива, отдавая мне свою жизнь. Падала она уже неживой, и больно ей не было, уверяю тебя. Стажёр – дело другое… Его жизнь мне была не нужна – вполне хватило её одной.
– Если я правильно понял, пол жертвы, или, по-твоему, донора, для тебя не важен?
– Совершенно верно. Мне даже неважно, человек это или, допустим, курица, черепаха. Понимаешь, человек… как тебе объяснить… он более ёмкий, сложный… поэтому вкуснее.
 – А если пол не имеет значения, почему тогда ты… то есть этот твой последний хозяин… друг… предпочитал женщин, девушек?.. И почему он их насиловал?
– Это уже вопрос не ко мне, а он не ответит… И, к слову, никого из них он не насиловал, в смысле принуждения. Они отдавались ему по собственной воле… при моём, естественно, содействии. А почему?.. Ты его личико видел?.. Ну, на чью привязанность, не говоря уже о любви, он мог надеяться?.. Женщины от него, бедолаги, с детства шарахались, как от прокажённого. Вот он и… компенсировал. И, к слову, повторяю ещё раз: мой носитель – не хозяин, а я – не паразит. Я не приношу своему другу ни капельки вреда, только пользу.
– Пользу?!.. Ни фига себе польза – сделаться убийцей!
– Да, некоторое побочное действие есть, не спорю. В моральном, так сказать, аспекте… Но, с другой стороны, разве это не приятно: представь – любой человек, зверь, женщина в конце концов… повинуется, исполняет твою волю?.. Беспрекословно, безропотно выполняет любое твоё желание?
– Не знаю, не знаю…
– А ты попробуй…
– Не хочу. Можно ещё вопрос, не в тему: ты на Земле один?
– И снова не скажу ни да, ни нет. Скорее нет, чем да – ведь хотя мы не социальны и не размножаемся подобно вам, но продолжаться можем, если сытно питаемся.
– Что-то наподобие почкования?
– Фу, как примитивно!.. Но, вообще-то, можно назвать и так.
– Сытно, вкусно и часто?.. Тогда ты наверняка отпочковал своё подобие вскоре после того волжского круиза, так?.. Угадал?.. Там-то ты питался от пуза!..
– А вот и не угадал. Видишь ли, у меня и у тебя совершенно разные подходы к определению времени. У тебя – тик-так, тик-так… час, день, месяц, год… А для меня оно иногда течёт быстрее, иногда замедляется, и фаза продолжения от периода сытости может отстоять довольно далеко…

Бондарь поднёс к глазам переданные дядей заодно с книжками архаичные механические часы. Секундная стрелка неустанно бежала по кругу, а если приложить их к уху, действительно будет «тик-так, тик-так…» Сколько лет ему отмерят эти тики-таки?

– Спроси ещё что-нибудь, – вновь ожил голос.
– Когда ты… вернее, твой друг доктор… когда он умирал, я видел кота, осьминога, паука… что из них – твоя настоящая сущность?
– Глупый вопрос. Повторяю: постоянного материального воплощения у меня нет. Я кочую, перемещаюсь… Человек, пожалуй, одно из лучших вместилищ – достаточно долговечное, мобильное, способное обеспечить пищей. Но и другие неплохи.
– Например, коты?
– Например, коты. Живут только маловато, а так – близки к идеалу. Знаешь, почему? Или уже сам догадался?
– Почему?
– Их никто не боится. Мне ведь важен этот момент – тогда возникает полное доверие, вы это называете единением душ… Тогда и рождается дружба.
– Но я же тебе не друг, а ты ко мне всё равно влез.
– У меня просто не было выбора – девушку я уже подготовил в качестве донора, вот и пришлось… Нет, ты не друг… пока. Потому что боишься. Может быть, позже… А?..
– Нет уж, давай останемся соседями. Поспать дашь?
– Спи, так и быть.

На этот раз арестант действительно заснул, и проснулся лишь от лязга железного дверного окошка. Проспал три с половиной часа, уже кое-что.
 
– Ужин! – надзиратель поставил на откидную полку под оконцем алюминиевую миску и кружку, – Получи. Можешь не расписываться.
– Спасибо, не хочется.
– Ешь, не выпендривайся. Следующая пайка будет утром, через десять часов. А то окочуришься в дороге, а нам за тебя отчитывайся…

Окошко захлопнулось. Бондарь выпил жидкий чай, а кашу вывалил в узкое сливное отверстие индивидуальной параши. Ещё один немаловажный плюс одиночки – не нужно вызывать конвоира и ходить со скованными руками на общее для всего вагонного контингента очко.

Десять часов… Узник придирчиво оглядел помещение.  Справно несут службу вертухаи – всё вымыто, выдраено, продезинфицировано… запашок только не слишком аппетитный. Зато – ни клопов, ни блох, ни мух… Ни одной живой души. Да, ни одной. Живой. Души.  НИ ОДНОЙ.

Он взял одну из дядиных книг, «Лезвие бритвы». Фантастикой никогда не увлекался, а её попросил в надежде, что старый мент всё поймёт правильно. Дядюшка понял. В середине книги, надёжно приклеенное скотчем к двухсотой странице, лежало бритвенное лезвие.

Всё передаваемое арестантам тщательно проверяется, вытряхивается, прощупывается, и книги в том числе. Корешки отдирают, а томики пролистывают, держа на весу под воздушной струёй вентилятора, и любое вложение между страниц – денежные купюры, записки и прочее – вылетает. Любой милиционер знает это правило, как знает и пути обхода.
 
Десять часов… Пожизненно заключённый дождался, пока надзиратель заберёт посуду, улёгся, укрылся тонким суконным одеялом и аккуратно, начиная с лодыжек, перерезал вены на руках и ногах. Сосед, безуспешно набивающийся в друзья, тоже всё понял.

– Не надо!.. Пожалуйста, не делай этого!..
– Отстань!
– Ну хотя бы подожди до колонии… Ты же слышал, что сказал этот, с миской-кружкой?.. Люди за тебя отвечают, а ты?.. Их же премии лишат!.. Остановись, идиот!..
– Ну и хрен с ними! –  Бондарь, больше не обращая внимания на уговоры, скулёж и проклятия, доделал начатое и с удовлетворением почувствовал быстро нарастающую слабость, учащённое сердцебиение, звон в ушах.

«Поехали!.. поехали, сосед… Как ты сказал давеча?.. «Я навсегда с тобой… пока есть ты, буду и я…» И ещё кое о чём проговорился: «Бога нет, и дьявола нет…», то есть ты – не ОН. А раз не он, то и не бессмертен… Вот я тебя и поймал!.. Там, на полянке, ты успел перепрыгнуть ко мне, а здесь, чувак, тебе ловить нечего. И – некого. Нет здесь НИ ОДНОЙ ЖИВОЙ ДУШИ. Ни кошки, ни мышки, ни птички, ни рыбки, ни жучка, ни паучка. Микробы не считаются – они бездушные. А глистов у меня, надеюсь, нет…»

И умирающий радостно, счастливо улыбнулся.


Глава зеро

Гость порыбачил, поспрашивал о том о сём, забрал выловленного карася и удалился, а хозяин дачи занялся давно назревшим делом.

Она повстречалась ему сегодня при выезде из двора – худенькая, белая и пушистая, с розовым носиком и умненькими голубыми глазками.

– Откуда ты взялась?.. Потерялась, не иначе… Не бойся меня, я не обижу… Совсем крошка… Сколько тебе?..  Месяца три, не больше… Ангора или русская белая… неважно. А ведь тебя-то мне и надо!..

Он ласково взял котёнка на руки, посадил в машину, отвёз на дачу, накормил. Голодная малышка слопала предложенное угощение, обошла дом и улеглась на прикроватном коврике.

Дождь рябил воду пруда и весело стучал по крыше. Хозяин разжёг камин, уселся в кресло-качалку, подумал об истинных причинах визита любопытного рыболова.

«Не умеешь ты врать, подполковник… И рыбку ловить не умеешь. Да, бывал я там, где ты якобы в первый раз удочку закинул…  Бывал… и что?.. а ничего. Ничего ты не докажешь, хоть в лепёшку разбейся…»

Горящие сосновые поленья источали густой смолистый дух, и в памяти возникло далёкое лето.
 
«С какой готовностью ты поверил россказням про стройотряд, и как несчастный калека там мучился… Студенты непослушны и неуправляемы?.. Ха-ха-ха, у меня эти непослушные пахали как про;клятые, горы сворачивали!..

А какой славной вышла та, первая лесная охота… Обеденный перерыв, мои строители умаялись и полегли в теньке, а бригадир пошёл погулять, на ягодки-грибочки полюбоваться. Как это было здорово: жара августовского полдня, птичий щебет, пряный аромат хвои и мелькнувшее сквозь листву яркое пятно платья...

«Я тебя не боюсь!» – сказали её дерзкие глаза.  Правильно, девочка, не бойся, не кричи и не убегай… лучше поиграй со мной…»

Найденная утром кошечка проснулась, потянулась, поточила коготки, мягко вспрыгнула на колени.

– Ну, Василиса прекрасная, давай поговорим... Это огромная удача, моя красавица – с такой модельной внешностью тебе будет гора-аздо легче найти настоящего друга!.. А жить без друзей на земле невозможно, правда?..


Оставшейся без мамы девочке очень хотелось собачку или котика, а папа говорил: «Рано!.. Вот пойдёшь в школу, тогда и заведём». Обещал, а сам втайне надеялся: в школе у дочки появятся новые подружки, начнутся серьёзные занятия… забудет.  Но она не забыла.

В этот день папа забрал её из садика позже обычного, последней. Воспитательница демонстративно посмотрела на часы и облегчённо вздохнула, передавая ребёнка. Серебряков извинился за опоздание, выслушал дежурное «Ничего, бывает, мы всё понимаем…», взял Аню за ручку, и они не спеша пошли домой.

Привычный ежедневный маршрут – мимо скверика, мимо школы, где ей предстоит учиться, мимо поликлиники… всего-то метров восемьсот, ни одного перехода через дорогу, она прекрасно дошла бы и сама, но не положено. В этот июньский день из ворот садика они вышли вдвоём, а домой пришли уже втроём: у сквера их ждало чудо.

Белоснежное чудо сидело на тротуаре и смотрело на идущую к нему девочку чудесными голубыми глазками, а чудесный хвостик обернуло вокруг себя, а чудесный ротик сказал: «Мяу!..»

Но это папа услышал «Мяу», а девочка – совсем-совсем другое… Ведь котята умеют разговаривать с детьми, и разговаривать так, чтобы их слышал только один ребёнок и никто кроме него, особенно взрослые. Котёнок поднял кверху пушистый хвост, посмотрел девочке в глаза и сказал:
– Здравствуй!.. Не бойся меня…
– Здравствуй! – ответила девочка, – Я тебя не боюсь. А ты меня не боишься?

А папе, который не слышал котёнка, показалось: Анечка всё-таки боится, и он хотел взять её на руки, но девочка отмахнулась, подошла к котёнку вплотную, погладила его, и он ласково потёрся о её ноги.

– Папочка, давай возьмём этого котика к нам домой! Посмотри, какой он красивый!
– Но мы же хотели подождать до школы…

Девочка была маленькой, но уже умела настоять на своём. Она не стала капризничать, просить и плакать. Она просто посмотрела на отца с такой мольбой, что мужское сердце дрогнуло.

– А как мы его назовём? – спросил мужчина, наклоняясь и тоже поглаживая худенькую спинку, – Может, Снежком?
– Нет, папочка. Он у нас будет Васька.
– А если это девочка?
– Тогда Василиса. Помнишь сказку про Василису прекрасную?..
– Да… – отец поднял котёнка, заглянул под хвостик, – Ты угадала: Василиса. Ну что ж, пошли отнесём её домой, по дороге купим мисочку, туалет и что-нибудь перекусить… А домик ей я сделаю сам.
 – Папа, а можно я сама её понесу?
– Не вопрос. Подставляй ручки.

Дочь крепко обняла новую подружку, та уютно устроилась у неё на груди, и они уже втроём отправились домой. На мгновение глаза кошечки показались Антону не голубыми, а чёрными… он взглянул пристальнее… Нет, конечно, показалось.


Эпилог

Пройдёт время, кошка повзрослеет, состарится и умрёт. Станет взрослой девочка. А жизнь большого Города будет идти своим чередом.

И однажды весной, в погожий майский день, в одном из укромных уголков городского парка будет найден сидящий на скамье человек, двадцатилетний студент.

Сначала нашедшим людям покажется, будто парень крепко спит, но вскоре станет понятно: его сон – вечный. Вызовут «Скорую помощь», полицию. Врачи осмотрят найдёныша, разведут руками: медицина бессильна.

Покойника отвезут в морг, и патологоанатомам не удастся найти никаких признаков насильственной смерти, следов яда или наркотиков. А на мёртвом лице не увидят выражения муки, боли, страха… Только улыбку.