Тволцы

Проснулся Серёжка Дворников в свой выходной ни свет – ни заря. Чувствует: трубы горят! Если не выпить сейчас – помереть можно! Поскорее оделся и, не умываясь, потрусил рысью! Примчался в гараж, – сидят, вся шобла! А бутылка перед ними – пуста-ая! «Да что ж вы, суки, всё выжрали, ведь пять утра только!» «А ты б ещё позже пришёл!»
На следующий день Серёжка пришёл в полседьмого: в семь у него был выезд. Комендант дядя Стеша ему предлагает: «Выпей с нами!» А шоферня-охламоны смотрят с интересом!
Серёжка молча выгнал автобус из гаража, подогнал к пандусу, чтоб аппаратуру грузить было удобнее. Стал ждать.
Первым пришёл Ромка Вагаев, ровно к семи, – жил он неподалёку от телевидения, на Гоголевской. И хотя шёл ранним часом, на улице у своих подъездов уже сидели на стульях старики-армяне, и когда мимо них проплывала какая-нибудь пышнотелая дева, провожали жадными взглядами колеблющийся зад её, и восхищённо: «Вах, вах, вах! Ножом резать, вилким кушать!»
Валька Ширьянц снимал квартиру выше студии, шёл через рынок, – там уже открылись ларьки винные, и мужики, кучкуясь, пропускали стаканчики – с утра пораньше!
Юрка Супрун шёл снизу, от речки; видел, как хозяева частных домов кидают в клетки к нутриям кольраби, свёклу, и думал: «Значит, выгодно, если держат!»
А Ванька Бурмак жил в другом городе, еле успел там на электричку, здесь скорее с вокзала в автобус, и до самой студии докатил!
Бурмак был мужик не шибко грамотный. «Девушка, плеклатите этот натикс!» – кричал он в телефонную трубку. И Валька Ширьянц его разыграл: «А почему ты пишешь «пиджак»? Ведь надо «пинжак»! «Что ты! – бросился оправдываться Бурмак, – я не пишу «пиджак», я пишу «пинжак»!» Бурмак лэкал на букве «р», и за это его прозвали французом.
Когда на Ставрополье пришло телевидение, Бурмачок кантовался в районной газетке.
Много было таких, как Бурмак. Все они понаехали, понапёрли на TV из районных газеток, «Блокнота агитатора», – все привыкли рассказывать об успехах, сообщать о вывозе на поля навоза и держать под козырек при слове «крайком»! «Мы врагов советской власти пили, пьём и будем пить!» Кадры были проверенные!
«Француз» Бурмак был шефом «Новостей» и еженедельника «С кинокамерой по Ставрополью». Это лафа, особенно «С кинокамерой…» Тут и деньгу подшибёшь и мясца привезёшь по себестоимости, и рыбы за бутылку возьмёшь – уйму!
Чтобы «проверенные кадры» не грызлись, «С кинокамерой…» делали по очереди. Несколько дней снимали, потом монтировали, в воскресенье эфирили, а в понедельник – вперёд, на творческие просторы!
Творческие просторы начинались в ближайшем дорожном кафе, и камертоном настройки творческой служил стакан водки с обязательным гуляшом. Далее ехали не торопясь, похохатывая, утопая в не раз слышанных анекдотах, останавливаясь для поддержания вдохновения у очередных шинков, и так добирались до места назначения, заваливались в гостиницу, где номера были забронированы по телефону, и падали в объятья Морфея.
А уж утром, после чая крепкого ,начинали работать: наносили визит знакомому предколхоза, снимали о нём репортаж или очерк, заодно договариваясь о мясе по себестоимости; потом снимали передовиков; переезжали в соседний колхоз, там «воспевали» нечто подобное; ещё что-нибудь по случаю; затаривались колхозным мясом и отбывали, наконец, восвояси.
На этот раз ехали в родные края Бурмака: Левокумку. А рядом Прикумск, Прасковея… Самое виноградное Ставрополье!
Дорогой Бурмак тяжело нагрузился, но в комнату – отведённый им под жильё совхозный «красный уголок» с поставленными раскладушками – вошёл сам, и сразу упал на крайнюю койку. Как заснул на спине, так и проснулся утречком.
Дирекция совхоза находилась в старом одноэтажном здании – бывшем барском доме, просторном и прохладном.
Кабинет Ивана Порфирьевича, директора, – в большой длинной комнате. В углу – оплетённое паутиной переходящее красное знамя, на стене засиженный мухами портрет Брежнева. Под потолком ровными рядами натянуты проволоки, на проволоках виноград. Кисти висели годами, пылились, и когда Иван Порфирьевич тянулся за гроздью – закусить сушёной ягодой огромный фужер вина, – приходилось стряхивать пыль, сдувать её, тереть ягоду о рукав.
Поставили свет. Посадили рядом с Порфирьевичем главного винодела, такого же невысокого и сероглазого; сидят оба, опустив указательные пальцы в бокалы, – вино греют, – и беседуют… Стали снимать: панорама на них с винограда под потолком… Сельский жанр!.. Бурмак, конечно, настаивал, чтобы снимали на фоне знамени, – паутину-то счистили, – но Валька и Ромка его задавили.
Валька и Ромка лучше всех делали «С кинокамерой…», и Бурмак с ними не заводился, хватало ума понять: во-первых, их двое, а он один; во-вторых, они ведь всё делают, он просто потом пишет текст, а денежки огребает как за сценарий с текстом; в-третьих, и так хватает скандалов между редакторами и остальными из-за того, что на экране сплошные коровники; инструктор крайкома однажды прямо сказал: «Не ссорьтесь! Ведите линию партии, но не ссорьтесь!» Линию партии на коровники Бурмак вёл неуклонно! А уж как этот коровник снять, пусть они думают: сами же говорят, что всё дело в «как»е!
Бурмак был школьным приятелем Порфирьевича, и записку его – с указанием пропустить съёмочную группу в подвалы – получил сходу. Но сперва выехали на виноградники. А уж потом, вооружившись светильниками и резиновыми грелками, спустились в подвалы. Там в огромных бочках хранились «Саперави», «Мускат Прасковейский», «Рислинг» – виноматериал для шампанского… Много чего хранилось… Поснимали это подземное царство, а потом дегустацией занялись. По стакану из каждого бута! Грелки наполнили, спрятали под рубахи, – охрана «не увидела»: раз по записке директора!
Тут самое время в рабочую столовую заглянуть! Поснимали и там, – накормили их до отвала и заходить приглашали!
А вечером к ним приехали гости: свои же, телевизионники, шуруют в соседнем районе, тоже «С кинокамерой…» делают. Похвастали: такой сюжет о несучках надыбали! – О курах, значит!.. Водяры привезли, консервы на закусь!.. Тут же все вместе и задымили: в восемь вечера закурил – в пять утра закончил пачку, одну от одной!.. Распрощались; гости в свой район подались, а наши «творцы» на свою съёмку: самое режимное солнышко утром – свет рассеянный.
Целый день снимали, – далеко в поля забрались. Питались капустой с грядок. Зато вечером по полной оторвались – успели на ужин в столовую: каждый по две котлеты, два гуляша, два шашлыка и по кружке пива с молоком пополам! Буфетчица смеялась: «Это беременные пиво с молоком пьют, – вы что, беременные?»
А утром Юрка над своей койкой плакатик вывесил: «Кто много ест, тот своими зубами роет себе могилу».
Тут к ним нежданный гость пожаловал, но не татарин, – еврей: директор картины «Утоление жажды», от Центрнаучфильма. Их группа без осветителя, без приборов, – он и пришёл занять осветителя, за плату, конечно.
Заняли ему Юрку на пару дней – у самих-то натура сплошь, а подсветки фольговые и Валька с Бурлаком подержать могут, – сами подались к дальним озёрам, к дюкеру: сюжет о мелиорации снять. Чтоб не возвращаться за сто километров, там и заночевали. Сазанов у рыбаков купили, юшку густую на костре сотворили. У костра же, на полыни и чёборе, спали… С утра опять поснимали, а когда вечером возвратились, директор «Утоления» Юрку вернул им в целости и сохранности, с деньгами и благодарностью: «Большое вам русское спасибо от всего нашего еврейского общества!»
В этот вечер никуда не пошли: решили отдохнуть. И вина особо не пили, хоть в грелках его полно было: изжога у всех от этого «Рислинга».
Ромка читал книжку об операторском мастерстве. Ромка любил читать. И девочек любил. И девочки Романа любили; но они же и других любили! Роман не брал в голову, но так хотелось верности, преданности. Знать бы, что своё, на сто процентов своё – женился бы, не раздумывая! А так – раздумывал, всё искал искренности. Но где ж её найдёшь в наше время?
Валька Ширьянц  приехал из астраханского ТЮЗа. Русский знал – дай Бог каждому! Только три слова произносил не верно: лубов, турма, батынкы! Но так здорово сыграл Бабу Ягу, что ему простили эти три слова, и взяли в театр. Валька был рад. В нём всегда жила провокация, и с тремя словами тоже: он умел говорить их правильно. Но то, что взяли его с провокацией, особенно грело: значит, он и вправду хороший актер!
А в театре поработал недолго: друзья перетащили его сюда, на TV. Друзья устроились режиссёрами, а Вальке вакансии не хватило, и он стал ассистентом.
Валька обожал розыгрыши. Встретит у входа в здание директрису и подобострастно: «Здравствуйте, Валентина Ефимовна!» «Здравствуйте, Валентин Алексеевич!» – она ему. И поднимается на второй этаж. А Валька бегом к дальней лестнице, там на второй этаж, и в коридоре опять навстречу ей: «Здравствуйте, Валентина Ефимовна!» Она в изумлении: «Здравствуйте, Валентин Алексеевич!» И в свой кабинет… «Сольёмся в экстазе!» – смеялся Валька.
Юрка Супрун совсем пацан, лет семнадцати; быстро понял: на TV больших денег не сделать. А где? Вот и шевелил молодыми извилинами.
Серёжка Дворников, подвыпив, схватил вилку и, размахивая ею, заорал: «Порублю на капусту!» Грудь выпятил, всю в наколках! А Юрка ему спокойно: «Как же ты вилкой порубишь? Лучше б нож взял!» Серёжка скрипнул зубами – и охолонул! Вообще-то Сережка был тихий. Но если выпьет, первому встречному мог разбить морду в кровь!.. «Садился» на год или два. И снова на телевидение: «Возьмите!»
Серёжка любил рассказывать, как писали зэки письмо в Президиум: «Товарищ Ворошилов, красный комиссар! Товарищ Ворошилов, письмо вам написал! Товарищ Ворошилов, просит народ: сделай амнистию, ё… рот!»
Ванька Бурмак очень смеялся, услышав это, и записал себе в книжечку… Бурмак был на фронте разведчиком. И «языка» брал, и дислокацию вражескую выведывал… Однажды пришлось часа три сидеть в ледяной воде, все насмерть простыли. Иван обошёлся без пневмонии, но ангину схватил жестокую. Всю ночь на костре воду грел в котелке, почти кипятком полоскал глотку. На всю жизнь прополоскал: никогда всерьёз не болел! А вот Лидой болел – машинисткой студийной! Здорова была баба! Тёмной масти! Ещё та кобылица! Иван ей в пупок дышал! Но разведку боем провёл успешно: «Мне Лида два лаза давала!»
Амуры на TV буйствовали! В студийном дворе по весне при таянии проглядывали, как подснежники, резиновые изделия баковского завода. Впрочем, амуры буйствовали круглый год!
Решили и здесь, в совхозе, воздать им должное, и следующий вечер отвели приключениям. Бурмак взял Вальку с собою: «Пойдём к знакомым! Мне – мать, тебе – дочь!» В маленьком домике об одну комнату обеих и застали. Иван остался с матерью, а Валька с дочкой пошли к ней на работу, в редакцию многотиражки. Бабка-вахтёрша покосилась – чего тут ночью делать, - но ничего не сказала. Светка работала машинисткой, на столах стояли её орудия производства, а на диван – чёрный кожаный, старый – они и легли. Светке хотелось поиграть, прежде чем… Но Вальке было уж невтерпёж! А потом не стал продолжать, хотя Светка настроилась до утра: нехорошо от неё тянуло!
Пришёл Валька в «красный уголок», а там никого: все умотали.
Часа в четыре явились: Серёжка, Ромка и Юрка, – видно, в одной компании были. «Вареники с сомятиной ели!» «Что ж товарищам не принесли?» «Так там отрабатывать надо было!» Тут и Бурмак вернулся.
Покемарили часок, и собираться «на творчество»: в соседнем совхозе коровник есть, а в коровнике доение механическое… После коровника снимали у арыка машины дождевальные: маленькую – круговую, и большую, со стометровыми трубчатыми поливными крыльями.
А вечером надумали в Левокумку ехать, в баню: здесь-то, в совхозе, нету. Сели в автобус студийный, поехали. Окна открыты, в них влетает тёплый упругий воздух, а вместе с ним аромат винограда: по обе стороны дороги сплошь виноградники, на километры.
У бани лежат толстенные брёвна, ошкуренные стволы. Бог его знает, зачем они здесь лежат. Может, специально, чтоб посидеть на них вот так, после баньки, с пивком в руках… Ветерок налетает волнами, доносит голос далёкой балалайки, – не иначе в центре села радио на столбе… Хорошо, спокойно… Сидеть бы так и сидеть… Но свежеет. Пора в обратный путь… Серёжка едет неспешно, умиротворён баней, пивом и всей этой степной негой. Луна заливает молочным светом, видны и сами ветвистые лозы и их опоры бетонные. Асфальт блестит… Звенят цикады… Валька попросил: «Останови машину!» Сергей остановил, открыл дверь, но Валька не двигался. «Ну? Чего ты? Иди отлей!» Валька спросил: «Слышите?» Ромка и Юрка поняли, слушали: цикад и всю эту райскую лунную ночь… Бурмак спросил: «А чего?» Сергей ругнулся и тронул машину.
В комнате Валька настежь отворил окна, и виноградная ночь затопила их.
На следующий день и снималось как-то иначе. Вальке и Ромке всё хотелось сделать получше, придумать что-то… Бурмак ворчал: «Чистое искусство! А надо лаботать!» Валька Ширьянц обозлился, подошёл к Роману и шепнул ему: «Ванечка в туалет пошёл! Неплохо бы запечатлеть это для истории!» И только Бурмак сел под кустик, Роман с кинокамерой подкрался к нему, и Бурмак, увидев его и поняв угрозу оказаться запечатлённым для истории в смешном виде, подхватил штаны и бегом за соседний куст, но Роман и там настиг его, и Бурмак со спущенными штанами бежал настоящий кросс от кустика к кустику, верещал, лэкая: «Ломан, перестань! Ломан, как не стыдно!» И так удалился на длинную дистанцию под хохот своих коллег! Творческое начало было отмщено!
Перед отъездом зашли к Ивану Порфирьевичу, попрощались. Винца попили, с грелками в подвал заглянули.
Заехали к рыбакам, в плавни: рыбки за бутылку добыли, рыбарей поснимали, и – самое главное – природы добавили; а уж солнышка, через колыханье тростника неровно блиставшее, поснимали в охотку.
Напоследок заскочили в родное село Ивана, в его дом «французский», саманной кладки: две смежные комнатки с полом глиняным, да кухня крохотная, да печь в ней. Матушка Ивана – такая же, как он, – небольшая, округлая, – рыбу им жарила. И ту, что они привезли, и ту, что отец Ивана толовой шашкой добыл: два мешка!
Сбегал Иван к знакомому председателю, выклянчил у него четверть вина сухого, и понеслась душа в рай! Мешок рыбы слопали, четверть всю выдули, матрасики на полу постелили – и захрапели спьяну!
Утром проснулись в восемь, да опять за стол: рыбку доесть надо, хороша рыбка! А Ванюшкина матушка опять жарит: принёс Бурмак-старший ещё мешок свеженькой, молчит, где раздобыл… Ванька опять к председателю, – вино в грелках домой предназначено, – опять приволок четверть. До трёх часов досидели. А в три часа кап-кап-кап с небес, и полил сразу. Пьяные-пьяные, а сообразили: скорей в автобус, и давай отсюда, с просёлка глинистого! Скорей на асфальт выскочить, а не то на «растащщи» попадёшь, в смысле «Раз – тащи! Раз – тащи!» И надо же, метров двести до асфальта осталось – забуксовали! Дворников уж взад-вперёд, взад-вперёд, чтоб раскачкой выскочить, – да куда там! Пришлось вылезти и толкать! Автобус ведёт по грязи – то влево, то вправо рыскает, так и в кювет ускользишь, Серёжка руль, как штурвал, крутит! Грязеплавающее авто! А грязь из-под колёс прямо на толкающих! Так и дотолкали до асфальта, «доплыли» – все в грязи по уши, только зубы белеют в мате многоэтажном, да глаза белками светлеют. Под ливнем и стали мыться-стираться, струи-то вроде душа! А Серёжка дверцу открыл и ржёт! Чуть ему не накостыляли в сердцах.
А ведь по дороге надо ещё к председателю знакомому заглянуть, мясца по себестоимости раздобыть! «Скажем, что через палу недель заедем и тогда поснимаем! А поснимаем, тогда ещё выпишем!» Так и сделали. Договорились сперва о съёмках, потом о мясе. В бухгалтерии заплатили копейки по записке председательской; прямо из колхозного погреба взяли мясо – кому полбарана, кому полтёлки, а Бурмаку и то, и другое!.. Теперь, не спеша, домой: программа выполнена!
Всё б ничего, но Валька чувствовал себя как-то не так, поламывало в грешном месте. А так, вроде бы, никто не простыл, хотя мокрыми ехали: видно, винишко спасло, много его в организмах гуляло! Словом, Бог миловал!
Но не жена Бурмака! Та открыла дверь Ивану Ивановичу, зашёл он с грузом, дверь, было, закрылась за ним, но почти тут же опять открылась: вылетел оттуда Бурмак, как пробка из бутылки шампанского! Отобрала у него супруга и вино, и мясо, и рыбу жареную, а самого под зад коленом: не приходи домой с перегаром!.. И переночевал бывший разведчик, а ныне боец идеологического фронта у собственных дверей! Долго кашлял от бетона холодного.
Подрулил Серёжка к проходной в двадцать три ноль-ноль. Вахтёр открыл нехотя, но, получив рыбки жареной, повеселел, и поставил в журнал прибытие в ноль часов тридцать минут. Ещё суточки обломились – с суточными! Успешно съездили!
Через пару дней материал проявили. Стали смотреть на экране, – не хуже других. Председатели, передовики, коровники, трактора, поля, свиньи… Хотя, вообще-то, есть кое-что: рыбаки колоритные; дюкер неплохо снят – в ракурсах; дождевалки с радугами при поливе; а уж кочаны капусты под струями дождевальными – прямо из Довженко цитата, «Земли» его продолжение… А если лейтмотивом протащить солнышко, через колебание тростника снятое, – нормально получится! Но что было вне конкуренции, отчего хохотали – Бурмак со спущенными штанами! Жаль, в монтаж нельзя вставить! Валька слепил-смонтировал, Бурмак текст настрогал, музычку подложили. В воскресенье отэфирили.
В понедельник на летучке их расхвалили: воспели тружеников села! Особенно усердствовали авторы «несучек»: сегодня мы вас, а завтра вы нас! Валька с Ромкой понимающе переглянулись, а Бурмак раздулся от гордости: «Мы, тволцы, лаботаем для налода!»
Всю оставшуюся неделю Валька Ширьянц донимал директрису своей провокацией. А в следующий понедельник с утра пораньше забежал в аптеку дежурную, добрал таблеток для самолечения… Юрка Супрун, проходя мимо частных домиков, уже знал, что уйдёт с телевидения: нутрий разводить куда прибыльнее… Ромка Вагаев, как всегда, шёл мимо старых армян, те цокали вслед девахам… Кашляющий Бурмак спешил с электрички… А Серёжка Дворников сидел дома: запил, и его уволили. Вместо него ехал Стёпка.
В семь утра собрались – и вперёд, на творческие просторы!
Творческие просторы начинались в ближайшем дорожном кафе.            2008 год