Пятница тринадцатого

                1

       Вечер пятницы в ресторане гостиницы “Советская” всегда начинался с программы варьете. Людмила танцевала не только в группе, был у нее и индивидуальный номер с обручем. Она начинала вращать обруч вокруг талии, затем опускала его вниз, к щиколоткам, потом снова поднимала вверх, все выше, до груди, неуловимым движением переводила круг во вращение вокруг шеи, вокруг поднятых вверх рук, вновь опускала его до уровня бедер, где края короткой юбочки то соприкасались с чулками телесного цвета, то взлетали над этими чулками и начинали собственное кружение вокруг розовато-белых, бесстыдно-красивых бедер Людмилы. Трусиков под юбочкой не было и розово-мраморное великолепие кружило головы, слепило глаза и било по мозгам разгоряченных алкоголем посетителей ресторана.
       Валентин Зиновьев внимательно наблюдал за отдыхающими в зале мужчинами, подходил к столику и, наполняя опустевшую рюмку или бокал - он работал официантом в ресторане - ненавязчиво спрашивал: “Нравится девочка?” Получив подтверждение, иногда выраженное восхищенно-немым кивком головы, иногда - прямым, в лоб - вопросом “А можно ее чпокнуть?”, Зиновьев предлагал выйти на свежий воздух, где доверительно сообщал сгораемому алкогольно-сексуальным жаром претенденту на прелести Людмилы тариф: полтинник за полчаса интима. Некоторые тут же отсчитывали требуемую сумму и получали краткий инструктаж, когда и по какому знаку официанта им надо быть готовыми к получению краткосрочного свидания с артисткой. Варьете заканчивалось в восемь вечера шлягером “Листья желтые над городом кружатся” в исполнении вокально-инструментального ансамбля, который и продолжал музыкально-танцевальную программу до закрытия ресторана.
       Людмила принимала счастливых обладателей входного билета стоимостью в пятьдесят рублей в небольшой комнате на втором этаже ресторана. Валентин закрывал дверь комнаты на ключ ровно на полчаса и за пять минут до истечения срока предупреждал аккуратным стуком в дверь.
       Не каждый советский гражданин конца семидесятых годов мог изыскать в своем бюджете такую сумму и тогда официант устраивал торг со сластолюбцем, никогда, впрочем, не опускаясь ниже тридцати рублей.
       Доход, полученный за вечер, Зиновьев делил с Людмилой поровну, и та никогда не обижалась, понимая, что он не только находит клиентуру, но и отвечает за физическую защиту Людмилы от перебравших с алкоголем мужчин. Неадекватных он безжалостно отсекал от возможности доступа к телу Людмилы, а те, что были допущены, никогда не рисковали что-либо выяснять с Валентином, имевшим за могучими плечами годы профессиональных занятий академической греблей и значок мастера спорта на не менее могучей груди. Таким образом, Зиновьев успешно совмещал законную работу ресторанного халдея с неофициальными обязанностями персонального сутенера артистки варьете Людмилы.
       - Только не продавай меня чернож…кам, - просила Людмила. - Они надоедливые, один раз заплатят, а преследуют, пока командировка не кончится.
       Зиновьев удивлялся ее принципам - он знал, что Людмила живет в общежитии и копит деньги на кооперативную квартиру, - но неукоснительно выполнял ее наказ: ни один цеховик из Закавказья не был допущен в комнату Людмилы, несмотря на лопатники серых сторублевок, которые эти подпольные миллионеры демонстративно мусолили на глазах у официанта.
       С клиентами Людмила не целовалась и с Валентином тоже отказывалась целоваться, когда безвозмездно отдавалась ему в своей комнатке. Зиновьеву настолько нравилось её чистенькое, без единого родимого пятнышка, тело, что ему не хотелось покидать ее гнездышко и после того, как заканчивались последние содрогания его плоти.
       В эту пятницу клиентов на Людмилу не нашлось, и Валентин сразу после завершения ее программы отпросился с работы у метрдотеля - надо было встретиться с приятелем, передать тому новые тормозные колодки для “Жигулей” и обсудить одну коммерческую задумку. Задумка эта - организовать подпольный цех по пошиву джинсов - пришла в голову как раз приятелю Зиновьева, Коле Рыжему, и сегодня они собирались обсудить свои планы более детально, в том числе, об условиях складочного капитала.
       Как обычно, он предложил Людмиле подвезти ее до общежития, - у Зиновьева была своя машина, не новая, но вполне приличная “тройка “Жигулей” - в котором она проживала. Прежде чем сесть в машину, Людмила какое-то время разглядывала лобовое стекло и даже провела по нему рукой, будто желая убедиться в его целости.
       - Ты чего? - удивился Валентин.
       Она ничего не ответила, уселась на переднее пассажирское сиденье, еще раз осмотрела лобовое стекло изнутри машины и снова провела по нему пальцами.
       - Да что ты его все гладишь? - усмехнулся Валентин, запуская двигатель. - Лучше бы меня погладила.
       - Сон я видела прошлой ночью, - объяснила наконец девушка. - Беспокойный сон, не понравился мне. Будто машина твоя кругами по какому-то двору ездит, а на ней стекло переднее разбито. Был ли водитель в машине сказать не могу, может и вовсе не было. Но машина точно твоя, а на ней - стекло разбитое.
       Сон Людмилы не понравился и Зиновьеву, но он сказал с нарочитой веселостью:
       - Сны с четверга на пятницу всегда пустые. Ты что, не знала?
       - Да, сегодня пятница, - не стала она с ним спорить. - Пятница, тринадцатое декабря.
       Остаток пути они проехали в полном молчании. Уже возле парадной общежития, прежде чем выйти из машины, Людмила повернулась к Валентину:
       - Пожалуйста, будь осторожен на дороге.
       - Да что со мной может случиться? Машин-то на дорогах почти нет.
       - Обещай мне, что будешь осторожен, - настойчиво повторила Людмила
       - Хорошо, обещаю, что не буду никуда торопиться.
       Она провела пальцем по его носу, погладила ладошкой по щеке и вышла из машины.
       Валентин неторопливо проехал по Московскому проспекту, повернул на Садовую улицу и покатил в сторону Гостиного двора. Автомашин на дороге было мало - в семидесятые годы двадцатого столетия автомобиль оставался для советского человека предметом роскоши. Повернув на ярко освещенный Невский проспект, Зиновьев поехал быстрее, но перед Площадью Восстания снова сбросил скорость и по Староневскому ехал не спеша. Дорога была совершенно пустынна, и он наслаждался легким ходом автомобиля, теплом, идущим от печки радиатора, и музыкой, льющейся из радиоприемника.
       Увидев одинокую, покачивающуюся фигуру, бредущую по проезжей части, он сбросил газ и начал притормаживать. Пьяный, а это был, несомненно, изрядно выпивший человек, шел к нему спиной, наискосок пересекая дорогу. В руке он держал полупустую авоську - впоследствии выяснится, что в ней были две бутылки портвейна. Какое-то время пьяница шел параллельно ходу движения автомобиля и Валентин уже решил, что он медленно проедет мимо него. Но когда до пешехода оставалось несколько метров, тот вдруг резко изменил свое направление и шагнул поперек движения автомобиля. Водитель резко нажал на тормоз, одновременно ударив по звуковому сигналу, но колеса понесло юзом по наледи. Мужчина с авоськой резко повернулся на звук сигнала, поскользнулся на льду, взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, ударился ногой о передний боковой бампер, а сетка с размаху опустилась на лобовое стекло, которое сразу же покрылось “сеточкой”. Пешеход упал навзничь, а машина проползла еще немного и остановилась.
       “Убью гада!” - подумал Зиновьев, выскакивая из обезображенной машины.
       Пешеход лежал на спине и постанывал, продолжая сжимать в руке авоську с разбитыми бутылками; вино из них вытекло, образовав на снегу мутное пятно. Из “Волги” со служебным госномером, припаркованной у поребрика, вышел и прибежал к месту ДТП водитель. Глянув на неподвижно лежавшего ханыгу с разбитыми бутылками, он скомандовал:
       - Давай, вызывай скорую и ГАИ, а я тебе свидетелей соберу.
       - Да зачем свидетелей? - возразил Зиновьев.
       - Делай, не рассуждай, - безапелляционно сказал водитель. - Тебе они понадобятся.
       Зиновьев посмотрел на лежащего в забытьи пьяницу, неприятное предчувствие вдруг сжало ему сердце, и он поспешил к телефону-автомату, стоявшему недалеко от светофора.
       Скорая увезла пострадавшего в больницу, инспектор ГАИ сделал необходимые замеры на месте происшествия, а сами документы были оформлены в отделе ГАИ на улице Профессора Попова.
       - Как объяснение то писать? - спросил Валентин у инспектора. - Раньше мне не приходилось.
       - Начинай так: сегодня, в пятницу, тринадцатого декабря… далее опишешь, что произошло, и не забудь указать скорость своего движения.
       “Пятница тринадцатого”, - эхом прозвучало в ушах, в мозгу Зиновьева. Вспомнил он про наказ Людмилы и чуть не плюнул с досады. “Лучше бы я никуда не поехал сегодня, доработал бы смену до закрытия ресторана и поехал домой уже после нуля часов, четырнадцатого числа”.
       Утром он снова приехал в ГАИ, его направили в кабинет дознавателя Перфильева, которому был расписан материал по ДТП. Перфильев оказался молодым человеком с широким, как луна лицом и короткими ногами, упирающимися в нависающий над ними живот.
       - Вы на машине? - осведомился он у Валентина. - Тогда поехали в больницу, будем пострадавшего допрашивать.
       - А он уже не у нас, - с усмешкой объявил дежурный врач приемного покоя. - Пока его оформляли, он ласты склеил. Заключение о смерти получите у патологоанатома.
       - Плохи дела, - сказал Перфильев, пристально всматриваясь в лицо водителя, будто он видел его впервые и в каком-то новом, изменившемся для него качестве. - Собирайте своих свидетелей и - ко мне.
       - Две тысячи помогут решить вопрос? - спросил Валентин.
       - Маловато будет, - отчетливо произнес Перфильев. - Надо пять. Тогда и результат будет на пятерку.
       Слегка оглушенный услышанной суммой, Зиновьев пожевал внезапно онемевшими губами.
       - Если пять, то…- начал он, только для того, чтобы как-то растянуть время.
       - Тогда ничего не бойся, - прервал его дознаватель.
       И Валентин согласился на пять тысяч, хотя денег таких у него не было. Его накопления составляли две тысячи рублей и предполагалось, что они пойдут на стартовый капитал в бизнесе по пошиву джинсов.
       “Коля Рыжий поможет”, - успокаивал он самого себя. Деньги у Рыжего водились, он умело изготавливал гипсовые пепельницы в форме человеческого черепа и гипсовые православные кресты, и успешно реализовывал их через знакомого фарцовщика, работавшего в галереях Гостиного Двора. Однако будущий компаньон неожиданно отказал Зиновьеву.
       - Нет денег, - сказал он, качнувшись назад и не глядя на своего приятеля. - Машину решил поменять с доплатой, с продавцом уже по рукам ударили.
       - Так она же у тебя новая, четыре тысячи всего наездила, - поразился Валентин.
       - Ну и что, мне машина понравилась, - стоял на своем Рыжий, продолжая глядеть мимо него. - Да и деньги я уже внес задатком, - добавил он, потирая глаз сгибом указательного пальца.
       - Это что же получается, мы с тобой собирались в складчину на совместный бизнес сложиться, а ты деньги на тачку пустил? - не сдавался Зиновьев. Рыжий промолчал и Валентин ушел, не попрощавшись.
       Зато очевидцы ДТП, записанные водителем из служебной “Волги”, все как один выразили готовность дать показания, а одна из них, совсем еще молодая девушка, отказалась от предложенных Зиновьевым подарков в виде шампанского и шоколада. После оформления свидетельских показаний Перфильев довольно потер ладони со словами: - Все идет отлично! - и объяснил водителю, что у погибшего не нашлось родственников, - “никто не будет жаловаться!”
       Напрягало Зиновьева только одно, где взять недостающие три тысячи.
       Метрдотель “Советской”, выслушав его просьбу - официант не рискнул посвящать его во все подробности и попросил деньги на “срочную оплату за гаражный кооператив”, - ответил, что деньги будут в конце месяца - “тогда и приходи”.
       - Ты чего ходишь, как в воду опущенный? - заметила его настроение Людмила, артистка варьете.
       И молодой человек рассказал ей все как есть: про ДТП, про дознавателя, про Рыжего и про недостающие три тысячи.
       - Завтра надо деньги отдавать, а где взять их, не знаю, - закончил он свой рассказ.
       - Да-а, все-таки напакостили бесы, - задумчиво произнесла Людмила. Увидев его недоумевающий взгляд, она пояснила: - Пятница, тринадцатое декабря… Ты забыл?
       Он опустил голову.
       - Ну, ничего, я помогу тебе, подниму настроение, - ласково сказала Людмила. - Пойдем ко мне, - и она достала ключик от комнаты на втором этаже.
Валентин хотел было ответить “да у меня не встанет сейчас”, но промолчал, а девушка, схватив его за руку, настойчиво потянула за собой.
       В комнате она направилась не к дивану, а подошла к окну, присела на корточки, пошарила рукой под подоконником и достала из невидимой ниши в стене небольшой сверток. Подойдя к тумбочке, в которой всегда был запас алкоголя, сигарет и презервативов, она развернула сверток и достала оттуда пять обвязанных резинкой денежных пачек. Развязав резинки на трех пачках, Людмила пересчитала деньги, кивнула зачем-то сама себе и протянула купюры молодому человеку.
       - Здесь три тысячи. Вернешь, когда сможешь, - сказала она спокойно, но уже без улыбки.
       Валентин непонимающе уставился на деньги, перевел взгляд на Людмилу, снова - на деньги. Внезапная догадка мелькнула у него:
       - Так это… твои сбережения на кооператив?
       Людмила мягко ответила:
       - Возьми, тебе сейчас нужнее.
       - Зачем ты это делаешь? - спросил он.
       Девушка провела пальцем по его крупному, мясистому носу, скуластой щеке, остановила палец на раздвоенном подбородке.
       - Ты очень красивый, - ответила она. - Нам пора на работу. Время крутить обруч.
       Приподнявшись на цыпочки - Зиновьев был выше нее на целую голову - она впервые поцеловала его в губы.
       В этот вечер клиентов у Людмилы не было: официант всем отказывал резко и даже с какой-то свирепостью в голосе.
       На следующий день Зиновьев передал дознавателю конверт с деньгами в его кабинете. Перфильев пересчитал деньги, предварительно зачем-то задернув шторы на окнах и выключив свет, а затем вернул Валентину водительские права.

                2

       - Вот так дело и закрыли, - сказал мне Валентин, заканчивая свою историю.
       В этот день я впервые приехал в его небольшой дом, расположенный в деревеньке под Петербургом, - Зиновьев заманил меня обещанием протопить баньку – хотя мы приятельствовали уже несколько лет.  Жена его, невысокая худенькая женщина, с темно-седыми волосами, радушно выставила на стол чай с вареньем и блинами. Бросалась в глаза какая-то балетная непреклонность в движениях, плечах и во всей осанке этой уже немолодой женщины. Гостила у Валентина в этот день и внучка его Кристина, школьница лет двенадцати-тринадцати. Я уже знал от Зиновьева, что она раньше была здорово увлечена Брюсом Ли, сама занималась таэквондо и акробатикой, но в последнее время остыла и к своему кумиру, и к тренировкам.
       - Все время в смартфоне сидит, в игрушки играет, да тиктокеров смотрит, - ворчал Валентин. - Меня совсем не слушает, только бабушка на нее еще может повлиять.
       -  Это временно, - успокаивал я его. - Особенности переходного возраста.
       Мы сидели в предбаннике, коротая время за шахматами в ожидании, когда можно будет войти в парную. За шахматами он и рассказал мне свою давнюю историю, связанную со злополучной пятницей, тринадцатого декабря. Признаюсь, я немного спровоцировал его на этот рассказ, напомнив ему сказанную им как-то раньше фразу “все менты продажные”. Я предчувствовал, что с этой фразой связана какая-то личная его история, очень хотел ее узнать и только что получил большое наслаждение, слушая его рассказ.
       - М-да, - раздумчиво произнес я. - Пятница тринадцатого принесла тебе сплошные потери: разбил машину, “потерял” деньги, да, что там, деньги - потерял друга и надежду на совместный с ним бизнес.
       - Да, были в жизни потери, - равнодушно согласился Валентин. - Но была и находка, главная находка всей моей жизни.
       Я недоверчиво взглянул на него.
       - Что-то я ничего не слышал про твою находку. Да ты мне не все рассказал, дружище? - предвкушающе спросил я.
       Валентин зашел на минуту в парную, чтобы плеснуть на камни пробный ковшик и убедиться, что нет угарного газа, вернулся и, продолжая прерванный разговор, ответил:
       - Я себе жену нашел. - Он зачем-то снова заглянул в печку, будто желая убедиться, что дрова прогорели полностью и углей не осталось.
       - Людмила? - задохнулся я от недоверчивого восхищения. Конечно, я знал, что жену его зовут Людой, да и сама она представилась мне по имени при встрече, но я никак не мог предположить такой поворот событий. - Но, погоди… А как же ее… - я замялся, подыскивая слово, - … работа?
       - Ты что, Михалыч? Моя жена ни одного дня не работала. Заработок - это моя забота. А бизнес по пошиву джинсов мы с Колей Рыжим все-таки замутили и весьма успешно. Но, давай, об этом в другой раз. Пошли в парную.
       Любопытство разбирало меня, но я решил подождать удобного случая, чтобы не показаться назойливым.
       После бани и последовавшего за этим чая с клубничным вареньем, а потом и холодного борща, я засобирался домой, пожал руку Валентину, поблагодарил его жену за угощение и отправился к машине.
       Уже усаживаясь за руль, я услышал строгий голос хозяйки дома, которая выговаривала своей внучке:
       - Кристина, ты опять в TikTok зависла. Подсадишь себе зрение или заработаешь сколиоз. Все, мое золотце, давай - на тренировку, время крутить обруч.

                КОНЕЦ