Танец над пропастью

комедия в 2 частях






место действия: областной город
время действия: наши дни





действующие лица:

ДИНА, от 17 лет.
ГОМОНОВА Олимпиада Степановна, от 60 лет. Бабушка Дины.
НИКИТА, от 23 лет.
АЛЕКСЕЙ, от 24 лет.
РОМОДАНОВСКИЙ Виталий Иванович, от 65 лет.
БЕССОНОВ, от 25 лет.
КОСУХИН, от 35 лет.
ЛАРИСА, от 21 года.









 
Часть 1


СЦЕНА 1. Гостиничный номер. Лариса меняет постельное бельё. Здесь же ведро, швабра для мытья полов. По радио звучит «Кармен-сюита».

ЛАРИСА (пританцовывая). А потом я его, такая, дыдых за грудки, и – взасос. Тот, такой, обмяк совсем, жизнь торчком – на всё готов. И я ему, такая, бам-с, вертушку и целиковым об татами… Какой тут татами… Ну, фиг с ним, на половик. И я его… а он меня… и мы с ним… Да, мусор выкинуть, опять не забыть. Вот такая у нас с тобой была бы любовь под такую музыку. (Подходит к фото на стене.) Кто хоть ты такой? Непонятно так выжгли… с трубкой… Ширвиндт, что ли? Блин, Сергей Есенин. (Поёт, танцуя.) «Ты жива ещё моя старушка, жив и я, привет тебе привет»… Как там… «Будто кто-то мне в кабацкой драке саданул под сердце финский нож»… И там ещё: «Я собираю пробки душу свою затыкать». (Берёт корзину.) Бумаги-то понабросано. (Вынимает из корзину несколько листов А-4, просматривает.) Написано странно… фигуристо… А, киносценарий. Ишь ты. Что-что!? (Просматривает текст.)

Громыхнув дверью о стену, входит Косухин.

КОСУХИН. Оставьте всё, я съезжаю, потом приберётесь.
ЛАРИСА. У меня время сейчас на ваш номер…
КОСУХИН. Мне надо собрать чемодан, принять душ и банально переодеться.
ЛАРИСА. «Кармен Кирпичного завода», это чего?
КОСУХИН. А вам какое дело, девушка.
ЛАРИСА. Спросить нельзя. Когда освободите номер, чтоб прийти?
КОСУХИН. Тогда, когда освобожу.
ЛАРИСА (собирая рабочий инструментарий). Чего кричать-то сразу, я же не знала, что вы съезжаете. А вы про Динку, что ли, Гомонову что-то пишете?
КОСУХИН. Ерунда какая-то, девушка, в ваши должностные обязанности входит общение с постояльцами?
ЛАРИСА. Да ладно, ушла уже. (Уходит, аккуратно закрыв дверь.)
КОСУХИН (передразнивает). Про Динку, что ли, Гомонову. Про Динку, да. Стоп. Как она сказала: Динка? Точно ведь знала её! Ох, Косухин, ну, ты баран психованный, она же – клондайк. (Бежит к двери, распахивает.) Девушка! Уборщица… девушка, где вы? Ради бога, вернитесь. Пожалуйста, простите меня, я не в себе. Проходите, проходите.

Входит Лариса.

ЛАРИСА. Я не уборщица, я горничная.
КОСУХИН. Всё одно присаживайтесь. Хотите кофе, чаю, коньяку? Конфеты. Могу торт заказать, мороженное, что хотите.
ЛАРИСА. Чего вы, чего? Нельзя нам. У меня работа, ещё три номера на вашем этаже и весь третий.
КОСУХИН. Красавица вы моя ненаглядная, один вопрос. Вы знали Дину Гомонову?
ЛАРИСА. Она мне, сука, всю жизнь сломала.
КОСУХИН. Господи, спасибо, какое счастье!
ЛАРИСА. Чего-чего?
КОСУХИН. Я не про вашу жизнь, я про то счастье, что вы знакомы с Кармен.
ЛАРИСА. Мы с Гомоновыми вообще соседи по дому, мы – на первом этаже, Гомоновы - над нами.  Мы с Динкой в одной школе учились, и в детсад даже ходили вместе, на соседних горшках тусовались.
КОСУХИН. Не может быть! А вы не врёте?
ЛАРИСА. Ой, да идите вы лесом, если не верите, пошла я…
КОСУХИН. Нет! Солнышко, звёздочка моя ясная, радость души моей… я заплачу, только не уходите.
ЛАРИСА. Работа у меня, ненормальный вы что ли.
КОСУХИН. А после работы?
ЛАРИСА. После работы у меня жизнь. Так вы же съезжаете?
КОСУХИН. Ради вас, чудичко моё ненаглядное, готов торчать в вашем Степановске хоть сколько угодно. Расскажите о Кармен, умоляю!
ЛАРИСА. Сколько?
КОСУХИН. Не обижу.
ЛАРИСА. Сначала деньги.
КОСУХИН. Хоть сейчас.
ЛАРИСА. Потом, когда соберёмся.
КОСУХИН. А вы кого-то подтянете?
ЛАРИСА. Зачем, ещё делиться. Потом, если по ходу кто-то понадобится, наколку дам, сами обратитесь. Во сколько?
КОСУХИН. Как скажете.
ЛАРИСА. Ну, то да сё, тудым-сюдым… часов… в четыре?
КОСУХИН. Столько ждать, я с ума сойду. Я понимаю, работа. Как вас звать?
ЛАРИСА. Лариса.
КОСУХИН. Ларочка…
ЛАРИСА. Блин, сказала же: Лариса, какая, на хрен, Лара.
КОСУХИН. Хорошо, Лариса. Но только и у меня будет условие, говорить вы будете без крепких выражений, ладно? Не могу я эту нашу русскую разговорную особенность переносить, корёжит душу.
ЛАРИСА. А что вы пишете?
КОСУХИН. Киносценарий.
ЛАРИСА. Ну, я читать умею, написано же, но вот текст составлен по-идиотски, как-то фигурно.
КОСУХИН. Американский формат написания.
ЛАРИСА. Нормально, про русских по-американски писать?
КОСУХИН. Так принято в кино. Ну, и очень облегчает хронометрирование.
ЛАРИСА. Вы со мной вообще не хотите по-человечески общаться?
КОСУХИН. Хочу. Я даже по-мужски и то не возражал бы, такая вы… чудесная, обворожительная, сексапильная…
ЛАРИСА. Сейчас как впилю, чтоб жизнь мёдом не казалась. Не надо мне про меня врать, я не дура, знаю про себя. И в постель оттащить не выйдет по-любасу. Я всё детство греко-римской борьбой занималась, чемпионка России по девушкам, если что. Заплатите мне и хватит с вас. Короче, в четыре. И без глупых наездов, зашибу.
КОСУХИН. Верю. Простите, не хотел оскорбить, честное слово.
ЛАРИСА. Я тоже умею не выражаться, а материться сама терпеть не могу.
КОСУХИН. Ещё пару минут, Лариса. Хоть что-то расскажите про Кармен, а? (Достаёт портмоне.) До четырёх ещё куча времени, я мог бы что-то уже написать. Я же не дома, не в Москве, для меня каждая минута в вашем Степановске… на вес золота. Вот вам немного для затравки. (Подаёт купюру.)
ЛАРИСА. Ишь ты, пять тысяч. (Берёт купюру.) Если столько стоит затравка, тогда договоримся.
КОСУХИН. Я не жадный. Поверьте, со мной не прогадаете.
ЛАРИСА. Спрашивайте, только по-быстрому.
КОСУХИН. В целом, какое от неё у вас детское впечатление?
ЛАРИСА. Да нормальное. Играла с нами во дворе, как все, пока в школу всех не погнали. Я в секцию борьбы записалась, она пошла по своим танцевальным кружкам, до колледжа культуры доплясала. Пересеклись, правда, на целый год в одном кружке, в кукольный театр записались, назывался «Буратино». Я там учителя в «Заячьей школе» играла: «Отвечайте, кто не смог нынче выучить урок?» А Динка играла третьего зайца, самого такого непутёвого. Сейчас есть ли театр, нет ли… Могу и это рассказать, память у меня отличная.
КОСУХИН. Очень интересно, крайне важно, и мы об этом поговорим непременно. Но вот, что меня занимает более всего. Понимаете, мне надо понять, какие они преступники, когда маленькие – как все или какие-то особенные?
ЛАРИСА. Вон оно где. В детстве как все, а вот потом, когда подростками выживать приходилось, там да. Если повезло от малолетки отскочить, зоны для малолетних преступников, считай, нормальный человек, скорей всего, получится. Если закатали на цугундер – всё, пиши пропало. Зона перевоспитывает, сто процентов, из любого случайного ангелочка на раз закоренелого беса делает, без вариантов. К примеру, я сама тоже могла пойти по этой дорожке. У нас в классе человека два, может, три, только не попадало в полицию, да и те не наши, не из Кирпичного Завода. Девяносто процентов на учёте в детской комнате, если не все сто. А конкретно на зону присело процентов семьдесят из нашего поколения.
КОСУХИН. Ну, это мальчишки…
ЛАРИСА. Нет, я и за девчонок тоже говорю.
КОСУХИН. Не может быть, чтобы такое количество детского народа были плохими людьми.
ЛАРИСА. Конечно, нет. Среди нас урождённых злодеев раз-два и обчёлся, остальные же идут прицепом. Кто-то под настроение в формат не вписался, кто-то под кайфом, кто-то влетает по ходу, шляются по улицам лишь бы домой не идти, там весь вечер с предками общаться, мораль терпеть. Думаю, процентов восемьдесят приседает за компанию.
КОСУХИН. Да вы готовый социолог, девушка.
ЛАРИСА. Кто?
КОСУХИН. Социология – наука, в ней нет ничего обидного. Вы так лихо делаете обобщения и выводы, как будто занимались исследованиями.
ЛАРИСА. Конечно, занималась, не я одна. Мы же разговариваем между собой. А про что ещё говорить, всегда, в основном, про себя. Когда младше были тоже обсуждали, обменивались мнениями. И в раннем детстве, когда сопляки, понятно, слушали, что обсуждают старшие ребята, взрослых подслушивали. Да те не особо кроились со своими разговорами, с отношениями между собой, всё при нас вываливали друг другу. Я ничего не обобщаю и выводов не делаю, я просто озвучиваю вам то, что люди про себя знают. Ой, да нет у меня времени сейчас на болтовню.
КОСУХИН. Конечно-конечно, но вы про Дину обещали.
ЛАРИСА. Гомонова была всегда ненормальная. Сначала такой ангелочек ангельский, ну, прямо сиропчик, сладенькая ватка. Ещё бы, бабушка – учительница, предки – научные сотрудники. Правда, сама псих. Вот неделями, даже месяцами всё у неё по-людски, а потом вдруг перемыкало на ровном месте, и давай крушить всё подряд, со всеми лаялась, игрушки разбрасывала. Помню, поленницу разворотила напрочь у Белостоцких из третьей квартиры. День-другой, потом затихала, извинялась, стеснялась. Потом родителям квартиру дали. Вернее, общежитие малосемейное. Но, как люди говорили, что-то типа двухкомнатной квартиры в секции на две семьи. Но Динка всё равно у бабушки, в основном, зависала. Вот, как-то так.
КОСУХИН. А её в детстве прозвали Кармен?
ЛАРИСА. Нет, Кармен она стала после рекламного ролика про кирпичный завод.
КОСУХИН. Вон оно что. Видите ли, тот клип под названием «Танец над пропастью», где Дина танцевала Кармен, снимал я.
ЛАРИСА. Собственной персоной!?
КОСУХИН. Да, непосредственно я. Правда, классно?
ЛАРИСА. А ведь это из-за вас всё пошло наперекосяк…
КОСУХИН. Чего вдруг…
ЛАРИСА. Я-то ладно, и Динке по барабану, но вот её бабке, старухе Гомоновой, вам лучше на глаза не попадаться, лично ошкурит и тупо казнит. Она тот клип во всём винит, а вас клеймит так, что лучше вам не слышать. Теперь ясно, откуда вы знаете про Кармен. Сами её, можно сказать, окрестили.
КОСУХИН. Кошмар какой-то. Я ни в чём не виноват.
ЛАРИСА. Мы люди простые, всегда найдём виноватых, вон их сколько вокруг - все, кроме нас. Чего переживаешь, москва, не бойся, не сдам. Зато теперь точно приду в четыре, мне уже самой интересно. Я ж ведь не раз вспоминала, прокручивала в мозгу свою незадачливую жизнь, со всех боков подходила, со всех ракурсов глядела, и хоть тресни, всё сходится на том дне, когда Динка с бабушкой впервые в жизни прилюдно разругались. На весь двор ор стоял…


СЦЕНА 2. Двор дома Гомоновой. Из подъезда выходит Дина, за ней бежит Гомонова.

ГОМОНОВА. Дина! Дина, немедленно остановись!
ДИНА (остановившись). Ну, бабушка…
ГОМОНОВА. Ты что, нарочно вышла во двор, чтобы все соседи нас слышали?
ДИНА. Здесь и так все слышат всех, хоть где разговаривай.
ГОМОНОВА. Как ты не понимаешь, что искусство и реклама вещи несовместимые. Не говоря уже о том, чтобы проходить отбор в гостиничном номере. Как такое может быть вообще! Это же ловушка для невинных девочек, вроде тебя, капкан для художника. 
ДИНА. Я там буду не одна, нас пятеро финалисток. Всё! Бабуля, пожалуйста, не заходи на новый круг.
ГОМОНОВА. Деточка, ты занимаешься хореографией, а не примитивными танцульками, через месяц ты – дипломированный специалист. Никто, поверь, никто не возьмёт на работу человека, снявшегося в рекламном ролике.
ДИНА. Ты отстала от жизни. Цитирую тебя: «Юного Пушкина родня упрекала в распущенности, которая не доводит до добра. На эти упреки Пушкин ответил просто: "Без шума из толпы не выйдешь".
ГОМОНОВА. Так то Пушкин!
ДИНА. А я – Гомонова! И хватит, мне пора.
ГОМОНОВА. Пушкин вечно нуждался и попрошайничал. Ты тоже хочешь себе такую жизнь?
ДИНА. Я не хочу всю карьеру корячиться «у воды», я хочу танцевать главные партии. Я хочу вырваться из этого Кирпичного ада. Да, это родина, но я не дерево, чтоб здесь гнить, я выкорчую сама себя отсюда вон. Здесь угли жгут пятки, дым выжирает глаза,  сера выжигает душу, фекалии задавливают сердце, бабуля. В гостинце меня ждёт Кармен. Понимаешь? Кармен! Телевидение. Известность. Просвет в будущее. И деньги. Конкретные бабульки, ощутимые, могучие, а не романтическая чистоплюйка бабушка на пенсии. Хватит жить на гроши и в норе. Вот это реально унизительно, а не то, что ты мне тут долдонишь все мои семнадцать лет. Я художник, мне надо творить, не мешай мне, школьная училка. Прочь с дороги. (Уходит.)
ГОМОНОВА. Дина! Не ходи! Я чувствую катастрофу! Умоляю! Вернись! Заклинаю…


СЦЕНА 3. Гостиничный номер. Косухин, фривольно одетый, выходит из ванной, глядится в зеркало, идёт к двери.

КОСУХИН (в дверной проём). Следующая.

Входит Дина.

А, Дина Гомонова, кажется?
ДИНА. Да, Илья Андреевич.
КОСУХИН. Ваши рекомендации самые лучшие из пяти. Но мне бумаги не нужны, я сам, как рентген, вижу артиста насквозь. Внешне ты тоже предпочтительнее своих конкуренток, сексапильнее, что крайне важно для рекламы.
ДИНА. Для меня главное танец.
КОСУХИН. А для меня нет. Хотя в танце ты однозначно первая. Меня волнует наша профессиональная совместимость, человеческая и ещё одна, о чём позже. Начнём с профессиональной. Коротко. Мне и съёмочной группе предстоят съёмки рекламного ролика о запуске нового кирпичного завода. Суть ролика: запуск нового кирпичного завода на месте старого. Сюжет: звучит «Кармен-сюита», уличная девчонка, этакий гадкий утёнок, изображает балерину на руинах, которые на наших глазах превращаются в стены и корпуса нового завода, а героиня преображается в лебедя. Моё произведение будет называться «Танец над пропастью».
ДИНА. Мне нравится. Тем более, что я сама родилась и живу в посёлке кирпичного завода. Мне это близко.
КОСУХИН. Одним махом, Диночка, ты совместилась со мной по двум первым пунктам – профессионально и человечески. Дело за третьим. Искусство, девочка моя, в последнюю очередь – форма, главное – содержание. Система Станиславского так прямо и недвусмысленно гласит, что создание правдивого образа содержится в зерне, которое зарыто на самом дне артиста. Задача режиссёра помочь ему опуститься на дно и раскопать зерно, чтобы вырастить из него образ, столь необходимый зрителю, а значит, миру. Для чего нам с тобой просто необходимо слиться воедино. (Обнимает Дину.) И наше единение даст плод… девочка моя… ты сама нежность… радость моя… позволь мне отнести тебя на ложе познания высшего счастья…
ДИНА. Куда?
КОСУХИН. В койку.
ДИНА. А. Стоять. (Хватает Косухина за мотню.)
КОСУХИН. Ох, блин, больно!
ДИНА. А вы закричите, Илья Андреевич, громко, позовите на помощь.
КОСУХИН. Пусти яйца!
ДИНА. Яйца – в курятнике, а это яички, берегите – их в магазине не купишь. (отпускает Косухина.). Утром – деньги, вечером – стулья. Вечером – деньги, утром – стулья.
КОСУХИН. Она ещё и книжки читает…
ДИНА. Включая Станиславского. Пятеро девчат за день - не слишком жирно? Особенно, если учесть, что Кармен – одна. И кровать одна, и простыня, небось, тоже одна на всех. Бережнее надо относиться к организму, он же тоже один, и он изнашивается.
КОСУХИН. Пошла вон! Ты сама себя зарубила, дура.
ДИНА. Ничего, должность руководителя детского танцевального кружка «Зёрнышко» в клубе славного села Кебанъёль от меня никуда не денется. Вы знаете, в танце я лучше всех. Остальное на ваше усмотрение. Координаты мои есть. (Уходит.)
КОСУХИН. Дрянь! Стерва… Единственная, кого я реально хотел утвердить. Да ни за что теперь, баста. Чёрт, непруха. Какая девушка… восторг… настоящая Кармен.

Стук в дверь.

Вернулась! Всем страшно оставаться на бобах. (Открывает дверь.)

В дверном проёме стоит нарядная Лариса.

ЛАРИСА. Четыре часа, ровно. Как договаривались.
КОСУХИН. Вы кто?
ЛАРИСА. Не узнали? Горничная Лариса.
КОСУХИН. А я весь день писал. Благодаря вам, дело сдвинулось. Вспомнил свою первую встречу с Диной, да так живо, с ума сойти. Показалось, она только что вышла и вернулась, открываю дверь, а тут – не она.
ЛАРИСА. Ну, и что теперь?
КОСУХИН. Проходите, солнышко! С ума сойти, какая перемена. Что делает одежда с человеком, а с женщиной – вообще чудеса.
ЛАРИСА. Сначала деньги.
КОСУХИН. Да-да. Может, сходим в ресторан, уж коли оба при параде? (Достаёт из сумки упаковку денег.) 
ЛАРИСА. Я сытая.
КОСУХИН. Вот ваш гонорар за будущие мемуары. Располагайтесь, где угодно.
ЛАРИСА. Сочту деньги.
КОСУХИН. Конечно. Как гвоздь в мозгу: вы рассказали, что на момент приезда нашей съёмочной группы, Дина с бабушкой нуждалась. А как же родители?
ЛАРИСА (считая). Предки её погибли. Они же учёные, я говорила, а этот народ шебутной, ненормальный, даже отдыхать, как люди, не умеют. Там песни под гитару у костра, лес, палатки, по горам полазить, ещё какой-нибудь экстрим отчебучить. Ё-маё, сбилась, пересчитаю. (Пересчитывает купюры.) А в нашем краю главная фишка для учёного забраться на Урал и спуститься на байдарках. Мы, с ребятами, тоже как-то сплавлялись, ох и серьёзная была работа. Из зимы в лето – ба-бах! А некоторым не везёт, они – бултых. Так и Динкины предки потонули, не прошли порог.
КОСУХИН. Так она круглая сирота…
ЛАРИСА. Ничего не круглая, бабушка же осталась. Вы не видели настоящих круглых, у кого никого нигде. Вот уж жизненная залепуха так залепуха, с пелёнок барахтаться, без помощи. Нормально заплатили, устраивает. (Убирает деньги в сумочку.)
КОСУХИН. Никогда не поверил бы, что вы – борчиха.
ЛАРИСА. Нет такого слова в женском роде «борчиха», я – борец. Греко-римского стиля. Раньше наш вид назывался вольной борьбой.
КОСУХИН. Выглядите вы, должен признать, круче многих артисток.
ЛАРИСА. Вы меня на ковре не видели, вот, где я была как дома.
КОСУХИН. Бросили спорт?
ЛАРИСА. Не, то спорт бросил меня, через бедро. А подсекла меня сука Динка Гомонова! Вся планида псу под хвост, вот и нюхаю теперь дерьмо собачье. Я ж Динку пальцем никогда не трогала, слова поперёк не сказала, наоборот, восхищалась ей. Вообще, можно перекусить.
КОСУХИН. Очень хорошо, звоню в ресторан, а-то забыл пообедать. 
ЛАРИСА. Нет. Я девушка приличная, оставаться в номере один на один с мужчиной не стану. Мы же оба одеты, пошли ногами в ресторан.
КОСУХИН. Прекрасно. Я закажу столик, покуда будем спускаться.
ЛАРИСА. Не, между прочим, я же здесь работаю. Поехали в другое заведение, там классно, возьмём тачку.
КОСУХИН. Надеюсь, там не очень шумно? Нам поговорить бы.
ЛАРИСА. Там тихо, уютно и кормят, что надо. Людей почти не бывает. Можно вообще вдвоём оказаться.
КОСУХИН. Что это за ресторан такой не востребованный?
ЛАРИСА. Кухня отличная. Музычка не живая, слава богу, на любой вкус. Мало, что ли, торговых заведений, куда никто не ходит. Значит, хозяевам клиенты не нужны.
КОСУХИН. Бессмысленно…
ЛАРИСА. Может, они через заведение просто деньги прокачивают, вот и весь смысл. Нам-то, какое дело. Пошли. Вам понравится. Я ж не совсем сермяга, понимаю, чё вам хочется, не меня же.
КОСУХИН. Стоп-стоп-стоп, а вот с этого места поподробнее…
ЛАРИСА. По ходу… по ходу.


СЦЕНА 4. Улица в посёлке. Частные дома. На лавочке, при калитке дома, сидит Ромодановский, с планшетом, просматривает интернет-новости.

РОМОДАНОВСКИЙ. Интернет - дурацкая придумка, не наша, не русская… хуже венерической заразы… Не знал бы всего, жилось бы, как у христа за пазухой, а тут сиди, потребляй известия с новостями, переваривай, как хочешь, размышляй, собака, над истиной, кто бы её знал тварину… И ведь не оторваться… запретить и – вся недолга.

Из переулка выбегает Бессонов, мечется.

Филька?
БЕССОНОВ. Менты метут.
РОМОДАНОВСКИЙ. Ныряй ко мне, где погреб знаешь.
БЕССОНОВ. Ага. (Убегает во двор Ромодановского.)

Из переулка выбегает Никита, осматривает местность.

РОМОДАНОВСКИЙ (напевает). Коротки наши лета молодые, миг – и рассеются, как на кострах, красный камзол, башмаки золотые, белый парик, рукава – в кружевах. Ах, ничего, что всегда, как известно…
НИКИТА (подходит к Ромодановскому). Драбадан…
РОМОДАНОВСКИЙ. …наша судьба - то гульба, то пальба, не оставляйте стараний, маэстро, не убирайте ладони со лба…
НИКИТА. Прекрати дурацкую песню, Ромодановский.
РОМОДАНОВСКИЙ. Не оставляйте стараний, маэстро…
НИКИТА. Заткнись, врежу.
РОМОДАНОВСКИЙ. Грешно измываться над убогим, гражданин начальник.
НИКИТА. Куда он побежал?
РОМОДАНОВСКИЙ. Кто?
НИКИТА. Твой крестник – кто, Бес.
РОМОДАНОВСКИЙ. Вы меня, господин лейтенант, на горло не берите, пожалуйста. Какие могут быть претензии к простому российскому пенсионеру. Оно, конечно, если имеется постановление на задержание или там обыск, тогда вопрос исчерпан, милости просим, с понятыми, со следователем… далее по списку.

Из калитки соседнего дома выходит Алексей.

О, прямо пруха какая, товарищ опер, из соседнего дома как раз вышел самый натуральный следователь. Добрый вечер, Алексей Лукьянович, не поможете нам тут с вашим излишне борзым коллегой разобраться с возникшей юридической коллизией?
АЛЕКСЕЙ. Никита?
НИКИТА. Прячет старый хрыч Беса. Привет. Мы его шоблу на квартире взяли, с поличным, так он как-то вывернулся и - ноги.
АЛЕКСЕЙ. Здорово, Никитос. (Обменивается рукопожатием с Никитой.) Я не следователь, Ромодановский, я – дознаватель. Так что, коллизию вашу разбирать не имею права. Всё хочу поинтересоваться, Виталий Иванович, тебе не совестно с такой славной исторической фамилией мелочь по карманам тырить?
РОМОДАНОВСКИЙ. Пусть не князь, зато в авторитете. Я так думаю, что почётнее по нужде мелочь тырить, чем добровольно в застенках служить палачом.
АЛЕКСЕЙ. Иди, старик, домой, не искушай судьбу. Не напоминай нам русскую правду: «закон, что дышло, куда повернёшь, туда и вышло».
РОМОДАНОВСКИЙ. Верно, граждане офицеры, золотые слова. И то пора готовиться ко сну. Всех благ и всех вам денег. (Уходит в дом.)
НИКИТА. Мерзопакостный старикашка, раздавить его, растоптать…
АЛЕКСЕЙ. Нельзя, сам император Иосиф Виссарионович завещал: уголовные авторитеты нам, правоохранителям, нужны не менее уголовного кодекса, чтобы не было беспредела.
НИКИТА. Не знаю, я труды товарища Сталина изучал, в институте научный доклад делал, не говорил он такого.
АЛЕКСЕЙ. А я к начальнику следственного управления ходил, у него там заморочка приключилась, - разрулили на сон грядущий.
НИКИТА. Наш Забоев – сосед Драбадана? Ошалеть.
АЛЕКСЕЙ. Идём, подвезу. (На ходу.) Как тебя угораздило загнать Беса на Кирпичный, он же здешний, ты его тут экскаватором не отроешь.
НИКИТА (на ходу). А куда деваться, не за мной же бегут, не я и дорогу выбираю.

Из соседней улицы выходит Дина. Алексей и Никита уходят. Наперерез Дине выбегает Лариса.

ЛАРИСА. Даже не здоровается. Добрый вечер, Кармен.
ДИНА. Я – Дина!
ЛАРИСА. Иди ты, надо же.
ДИНА. Здравствуй, Лариса.
ЛАРИСА. Куда ты так торопишься? Постой, поговори с соседкой. Или гордость не позволяет, типа, знать вас, придурков, не хочу? Конечно, Кармен, как же, не какая-нибудь там Кармешка Кирпиченская, а ёопересетэ какая… Постой же, стой, сказала!
ДИНА. Ну, что, что? Что ты от меня хочешь? Каждый божий день пристаёшь, ерунду молотишь. Я такая же, как все, как ты, как бабушка…
ЛАРИСА. Такая да не такая, нас по телевизору, небось, не показывают.
ДИНА. Чего надо?
ЛАРИСА. Станцуй.
ДИНА. Чего?
ЛАРИСА. Хочу, чтоб станцевала тот самый «Танец над пропастью».
ДИНА. Я на заказ не танцую.
ЛАРИСА. А ты теперь нигде не танцуешь, говорят, колледж кончила, а на работу негде не берут, типа телезвёзды всероссийского масштаба нам не нужны, да? Год прошёл с твоего клипа, год и – ничего, пусто-пусто. Где твои миллионы, звезда? Где поклонники, цветы? Жрать, небось, нечего? Может, мне тебя подкармливать, вместо поросёнка? Ты попроси, я не жадная..
ДИНА. Лариса, ради бога, оставь меня, не надо, мне и так плохо…
ЛАРИСА. Плохо ей. А в телевизоре хорошо, небось, было? В Большой театр уже метила или в Париж. Не, вы, артисты, все в Америку хотите, вас там никто не хочет, а вы всё равно прёте. Знаем, смотрим средства массовой информации.
ДИНА. Я убью тебя.
ЛАРИСА. Да ну? Давай, кто кого. Попробуй.
ДИНА. Уйди, пожалуйста, мне надо идти, бабушка ждёт.
ЛАРИСА. Не, она меня убить обещает, а я её отпусти. Нет уж, давай, разберёмся, кто из нас ху, а кто туда пойдёт. (Толкает Дину.)
ДИНА. Отстань.
ЛАРИСА. Станцуй.
ДИНА. Прекрати!
ЛАРИСА. Ни хрена подобного, танцуй, сказала.
ДИНА. Больно же!
ЛАРИСА. Больнее будет. Танцуй!
ДИНА. Да пошла ты! (Пинает Ларису.)
ЛАРИСА. А!? Ты чего? Ты на кого? Меня пинать!? (Бьёт Дину.)

Из калитки выходит Бессонов, видит Дину и Ларису, оглядывает пространство.

ДИНА. Нет! Не надо! Не бей!
ЛАРИСА (избивает Дину). За всё, сучка… за всех… за весь Кирпичный.
БЕССОНОВ (подбежав). Старых, ты, что ли?
ЛАРИСА. Ну, я… А, Бес, здорово.
БЕССОНОВ. Кого это ты?
ЛАРИСА. Кармешку. Динку Гомонову.
БЕССОНОВ. Она ж безобидная. За что?
ЛАРИСА. А так, чтоб знала.
ДИНА. Ни за что! Спасите!
БЕССОНОВ. Лариска, хорош, забьёшь ведь насмерть.
ЛАРИСА. И чё?
БЕССОНОВ. Через плечо, тормози, говорю.
ЛАРИСА. Моя добыча, что хочу, то ворочу.
БЕССОНОВ (заломив руку Ларисы). Хорош.
ЛАРИСА. Не твой вопрос, Бесяра. Руку сломаешь, гад. (Выворачивается.) Понял, как надо?
БЕССОНОВ. Вывернулась… как?
ЛАРИСА. Всё, гуляем, мальчик.
БЕССОНОВ. Ты что, Старых, не соображаешь, с кем разговариваешь?
ЛАРИСА. Ладно, разбежались.
БЕССОНОВ. А прощения попросить?
ЛАРИСА. У этой танцорки! Ага, сейчас.
БЕССОНОВ. У меня.
ЛАРИСА. Прости, Бес, в запарке. Виновата.
БЕССОНОВ. Я тебе не Бес, я тебе Филипп Юрьевич.
ЛАРИСА. Филипп Юрьевич, ладно. Я пойду.
БЕССОНОВ. Не пойду, а побегу. Брысь, босота.

Лариса убегает.

Вставай, эй, можешь?
ДИНА. Да… сейчас. Не могу.
БЕССОНОВ. Лихо она тебя. Так ты та самая, что в рекламе плясала?
ДИНА. Да…
БЕССОНОВ. Ёшкин свет, придётся тебя, похоже, нести. Не против?
ДИНА. Нет.
БЕССОНОВ. Конкретно балерину помацать, это ж просто интересно. Потерпи, если больно. Берёмся… (Поднимает Дину, подхватывает на руки.) Нормально, не тяжело. Куда отнесёмся?
ДИНА. Только не домой, бабушка с ума сойдёт…

Из калитки выходит Ромодановский.

БЕССОНОВ. Тогда ко мне. Не бойся, не трону. (На ходу.) Училкой была у меня твоя Олимпиада Степановна. Уважали её, но ни фига не любили, боялись.
РОМОДАНОВСКИЙ. Филипп! Что за шмара?
БЕССОНОВ. Она не шмара, Драбадан.
РОМОДАНОВСКИЙ. Кто?
БЕССОНОВ. Внучка Гомоновой.
РОМОДАНОВСКИЙ. Дина!? Что с ней?
БЕССОНОВ. Избили хулиганы.
РОМОДАНОВСКИЙ. Заноси ко мне.
БЕССОНОВ. Не, я её отбил, я её и выхожу, отец.
РОМОДАНОВСКИЙ. Не смей обижать мою Олимпиаду, Бес…
БЕССОНОВ. Никогда.
РОМОДАНОВСКИЙ. Ты же сам в бегах…
БЕССОНОВ. Всё путём, Драбадан, сказал же. (Уходит.)
РОМОДАНОВСКИЙ. Бес… истинный бес.


СЦЕНА 5. Гостиничный номер. Входят Косухин, с ресторанной корзинкой еды и питья, и Лариса, раззадоренные посиделками в ресторане.

ЛАРИСА. Вот так, уважаемый Илья Андреевич. Гость нашего славного города Степановска. Как оно?
КОСУХИН. Роскошный вечер. И кабачок, должен признать, весьма на уровне. Спасибо провидению, что вы мне встретились.
ЛАРИСА. Мечите на стол, кавалер, дама ожидает продолжения банкета.
КОСУХИН. Да какая же вы дама, вы юная леди, не меньше. Не торопитесь, Лариса, успеете стать дамой. Вот я, не заметил, как постарел.
ЛАРИСА. Ой, вот только не надо прикидываться сирым-убогим, вы – классный мужчина, на завись всем кабацким харям. Видели, как другие на нас пялились?
КОСУХИН. Кофе закажем?
ЛАРИСА. Поздновато для бодрости…
КОСУХИН. Ну, я думал мы ещё побеседуем о Кармен…
ЛАРИСА. Кстати, как я танцую?
КОСУХИН. Тут – да, тут вы – о…
ЛАРИСА. О-го-го!
КОСУХИН. Аминь. Так я закажу кофе?
ЛАРИСА. Видно будет.
КОСУХИН. Я вас обидел?
ЛАРИСА. Чё? Нет.
КОСУХИН. Вы как-то погасли вдруг.
ЛАРИСА. Звёзды не гаснут, не надейся. Если их, конечно, не загасят. Детство, школа, двор – это я вам поведала, что знала. Потом показали клип. «Танец над пропастью», блин. Крутое название. Каждого нашего Кирпиченского задело. Меня лично вообще уело. Что я, по вашему, в пропасти живу?
КОСУХИН. Лариса, бог с вами, это же клип, всего лишь рекламный ролик, нельзя так глубоко копать, будто вам представили искусство… Там нет таких смыслов. Пропасть – это расстояние между двумя самыми высокими точками двух заводов: толстой кирпичной трубы старого и тонкой спутниковой антенны нового.
ЛАРИСА. Мало ли, что думали вы, важно, что поняли мы. А, плевать.  Динка, конечно, стала известнее даже, чем наш побирушка олигофрен Петя, который никак не меняется внешне уже лет двадцать. Тогда и прозвали Кармен. Из-за музыки в клипе.
КОСУХИН. «Кармен-сюита».
ЛАРИСА. Щедрин - Безе, все знают.
КОСУХИН. Во-первых, не безе, а Бизе. Во-вторых, правильно называть сначала Жоржа Бизе, который, собственно, и является автором музыки к опере «Кармен» И  только за тем надо называть Родиона Щедрина, который сто лет спустя, хоть и поработал основательно, но только лишь оркестровал французского предшественника.
ЛАРИСА. А, так он не только не Безе, так ещё и француз. Нет уж, мы, русские, всегда и везде первые, а если вторые, значит, нас подло подставили или тупо обманули. Такой уж мы добрый, наивный, доверчивый народ.
КОСУХИН. Давайте, вернёмся к нашим баранам, к Кармен Кирпичного Завода.
ЛАРИСА. Ну, она же не баран, тогда уж овца.
КОСУХИН. Да хоть баранесса, не будем уходить в сторону, ага?
ЛАРИСА. Не будем. Народ рассуждал, что Динку Гомонову пригласят в Москву, там в Питер, на крайняк – в наш музтеатр. Она же вместе с клипом кончила как раз колледж. Так её вообще никуда не принимали. Как перемкнуло всех, типа, кто ты такая и звать тебя никто.
КОСУХИН. Зависть. Завистливые люди всегда мстительны. Мне ли не знать.
ЛАРИСА. Короче, жила она с бабкой впроголодь. То да сё, тудым-сюдым, не знаю – свечку не держала, но сошлась Динка с Бесом. Я так думаю, что из-за Драбадана.
КОСУХИН. А по-русски?
ЛАРИСА. Блин, куда русее-то, Бес и Драбадан – это погоняло. Бес – Филька Бессонов, а Драбадан – старик Ромодановский. Драбадан – авторитет, он Беса на зоне крестил, когда тот с малолетки на взросляк перевёлся. Оба рецидивисты, пробы ставить негде. Правда, по мокрому ни один не засветился, чисто кражи, налёты, развод там. Хотя, конечно, без убийства там не бывает, не выжить по-другому. Но с точки зрения Уголовного Кодекса РФ оба - приличные джентльмены, жулики, одним словом. Так вот, Драбадан много лет женихается к Олимпиаде Степановне. Влюбился, романтик, блин, с большой дороги, на старости лет. Думаю, он-то и свёл внучку своей зазнобы с крестником. Нарочно там, или случайно не скажу, не знаю. А у Беса шайка своя была. Вот Динка туда и вляпалась. Люди говорили, что добровольно. Может, от любви большой, может, с голоду. А я так думаю, гордость её душу разъедала за сломанную жизнь.
КОСУХИН. И как она вела себя с соседями?
ЛАРИСА. Да видели мы её, ага! Не, бабку свою она практически забросила. Не знаю, как они там по семейному бюджету расходились, но, похоже, Олимпиада денег от внучки не брала, жила согласно пенсии.
КОСУХИН. То есть, вы, Лариса, с Кармен больше не пересекались?
ЛАРИСА. Не пересекались!? А кто мне судьбу исковеркал, Пушкин, что ли! Про Динку стали ходить слухи, будто она чуть ли не самая главная в шайке стала. Ну, по уму-то понятно, у неё домашнего образования на весь Кирпичный с гаком хватало. Ясно, что акции придумывала такие, что полиция всей области стонала. Но не в том дело. Рассказывали, что она совсем озверела и жизнь человеческая для неё, как мусор, стала. Безжалостная Кармен – вот, как о ней говорили.
КОСУХИН. Слухи имеют обыкновение преувеличивать действительность.
ЛАРИСА. Да!? (Снимает с себя одежды.) А это что? Это как?
КОСУХИН. Господи…
ЛАРИСА. Видите шрамы? Шла себе по Кирпичному, никого не трогала, кино только что индийское посмотрела, слёзы на локоть наматывала, вдруг из-за забора выскакивает Динка. И давай поливать меня последними словами. Я обиделась, говорю ей, уйди с дороги, я же чемпион Российской Федерации по борьбе, могу же зашибить, сиди потом из-за тебя. А она из рукава перо вынимает и ну, писать на мне иероглифы! Всю кожу пописала. Глядите. Я даже на стул встану, чтобы лучше разглядеть. Глядите! Да подойдите ближе, чтоб виднее. Видите? Вот. Вот. Вот. Ни один мужик меня теперь не захочет, потому что я ни за что не разденусь перед ним. Но главное не шкура, пусть я сдохну в холодном бабском одиночестве. Главное, она мне жилы подрезала! И всё – нет больше чемпионки страны, кончилась. А ведь у нас, с федерацией, виды были на Олимпиаду, реальные, причём. Чего это вы? Илья Андреевич, куда вы меня целуете…
КОСУХИН (целуя тело Ларисы). Вы – чудо несказанное… свет мой ясный…
ЛАРИСА. Да чего вы, чего обманываете-то… я страшная…
КОСУХИН. Вы прекрасная! Девочка моя… ты сама нежность… радость моя… позволь мне отнести тебя на ложе познания высшего счастья. (Берёт Ларису на руки.)
ЛАРИСА. Куда вы меня?
КОСУХИН. В койку.
ЛАРИСА. Ой, я тяжёлая…
КОСУХИН. Мне легко… я готов сквозь всю жизнь пронести вас на руках.
ЛАРИСА. Ой, да неси же уже, неси.


СЦЕНА 6. Квартира – место ограбления. На стуле сидит Дина, в наручниках. За столом – Алексей, заполняет протокол задержания.

ДИНА. Что это вы меня, гражданин следователь, не допрашиваете, а что-то пишете. Ответы за меня сочиняете? Напраслину возводите?
АЛЕКСЕЙ. Сказал же, я не следователь, я дознаватель. Не раздражай меня, не то так раздражусь, что костей не соберёшь. Ферштейн?
ДИНА. Бить будете?
АЛЕКСЕЙ. Нет, блин, обнимашки устрою.

Входит Никита.

НИКИТА. Здравия желаю, товарищ лейтенант Лешукин.
АЛЕКСЕЙ. Вот, познакомься, Никонцев, Кармен – лично.
НИКИТА. Да ладно. Вот она? Я-то думал она – о, а это же сморчок.
ДИНА. Повязали, запхнули в мягкую мебель и при этом красоты требуют. Вы снимите наручники, позвольте встать, распрямиться…
АЛЕКСЕЙ. Заткнись, Гомонова! Никита, даже не думай слушать эту змею, зашипит насмерть, потом вспрыснет яду и уползёт. Понял?
НИКИТА. Чего звал, Алексей?
АЛЕКСЕЙ. Того и звал, что мне надо срочно отлучиться в контору, а ты посторожи её, покуда конвой не подъехал.
НИКИТА. Конвой – для девки! Не жирно?
АЛЕКСЕЙ. Ты, Никита, соберись и ведя себя с ней соответственно самому ушлому уголовнику. Она и меня уже сделала, и других не раз – по полной программе. Я потому тебя и вызвал, что знаю тебя и доверяю. Всё, гражданка Гомонова, подойдите к столу, прочтите и распишитесь, процедура вам знакомая.
ДИНА. Молодой человек Никита, помогите встать.
НИКИТА. В смысле руку, что ли, подать?
ДИНА. Хотя бы.
АЛЕКСЕЙ. Сама встанешь, балерина, небось, а не укладчица из кирпичного.
ДИНА. Конечно, гражданин дознаватель, как прикажете. (Поднимается, идёт к столу, прочитывает, расписывается.)
НИКИТА. Ничего себе…
АЛЕКСЕЙ. Вот я так и знал! Никонцев, это сморчок, понял, сморчок. Ферштейн?
НИКИТА. Яволь, сэр.
АЛЕКСЕЙ. Ты как?
НИКИТА. Нормально, Алексей, не парься, ты же знаешь, я – железобетон в отношении баб.
АЛЕКСЕЙ. На то и расчёт. Ну, что, Гомонова?
ДИНА. Готово.
АЛЕКСЕЙ. Внимательно прочитала, чтоб без претензий?
ДИНА. Гроша ломанного не стоят ваши бумажки, Алексей Лукьянович, сами знаете, зачем же читать. А претензии всё равно будут.
АЛЕКСЕЙ. Всё, я побежал. (Собирает портфель.)
ДИНА. И, поверьте, товарищ лейтенант юстиции Лешукин, они перевесят любой ваш протокол.
АЛЕКСЕЙ. Бывай, Никитос.
НИКИТА. Давай, Алёшка, на связи.
ДИНА. Может, сразу отпустите, дознаватель, добровольная помощь расследованию вам зачтётся.
АЛЕКСЕЙ. Знала бы ты, как мне хочется завести тебя в заветный кабинет…
ДИНА. Номер сорок, что в подвале, костомолка? Так я тебя и там ничем не порадую, не дождёшься.
АЛЕКСЕЙ. Ключ от наручников забираю, чтобы ни у кого не возникло искушения. Всем привет. (Уходит.)
ДИНА. Бред, такой интересный мужчина и вдруг полицейский. Несерьёзно.
НИКИТА. Такая роскошная девушка и вдруг воришка. Серьёзно.
ДИНА. Я же сморчок.
НИКИТА. Чёрт знает, сидит такая, в диван вдавленная, бесформенная курица, а как встала… Вы действительно та самая балерина из клипа?
ДИНА. Уже не та самая. Да и не воровка. Враньё всё это, поклёп и провокация. Пришла в гости к знакомой женщине, причём, договаривались, в протоколе же всё зафиксировано. А её нет. Не знаю, может, задержалась в косметическом салоне, там никогда график не выдерживается. А тут ваши, как налетели, наручники нацепили. Оказывается, когда я в дверь звонила, в это же время квартиру грабили. Стечение обстоятельств.
НИКИТА. Не врите. Неужели вы полагаете, что я о вас ничего не слышал. Вживую не видел, правда, очень жалею, лучше нам познакомиться бы при других обстоятельствах.
ДИНА. Я не вру. Обо мне ходит много всяких сплетен, басен, песни даже сочиняют. Кошмар какой-то. Людская молва мою бабушку чуть в могилу не свела. Но если обратиться к фактам: ни одного привода, ни одного суда, ни одной судимости. Если что и было, так только по касательной. Согласитесь, молодой человек, кто из нас, россиян, прожил хотя бы один день, чтобы не стать невольным очевидцем нарушения уголовного кодекса. Да такое в нашей стране в принципе невозможно, вам ли мне это говорить. Согласитесь, ведь я права.
НИКИТА. Ну, так-то бы да… конечно. Но вы – особая статья.
ДИНА. Злые языки! Ни одной статьи. Исключительно недоразумения.
НИКИТА. Хочется верить, но я слышал, как вы разговаривали с Лешукиным, чисто блатной базар.
ДИНА. Милый вы мой Никита! Включите телевизор, послушайте любого депутата, министра, школьного учителя, артиста – они же все по фене ботают. Помните знаменитое «будем мочить в сортире»? Это что, правильная литературная речь? Блатное слово «разборки» сейчас просто само собой разумеющееся выражение. Я так родилась и выросла в посёлке кирпичного завода, так каких же слов от меня ждать? А за собой вы разве не замечали? А вспомните великого острослова Черномырдина: «-Правительство это не тот орган, где можно языком как попало. - У кого руки чешутся — чешите в другом месте. - Нам нельзя вступать. Мы как начнём вступать, так обязательно на что-нибудь наступим. - Россия со временем должна стать еврочленом. - Мы так жить будем, что наши внуки нам завидовать будут. - Вечно у нас в России стоит не то, что нужно.» Это смешно, но это же неприлично, и ведь кто говорил во всеуслышание - премьер-министр великой державы. Кстати, как я смотрюсь в наручниках, впечатляет?
НИКИТА. Честно, вам не идёт.
ДИНА. Зато какой интерьер. А через полчаса-час изменится и он: колючка, решётка, нары, параша, прошу прощения… и преступники. Они со мной, с невиновной, могут сделать, что угодно. Ой, да что я вам говорю, сами знаете. Более того, сами же меня и отправите в этот ужас. А вся моя вина в том, что я снялась в клипе, стала общеизвестной и обыватели, серые люди, из глухой непонятной зависти мне мстят, мстят и мстят. Я уже привыкаю. Не сегодня – завтра всё равно отправят за решётку или убьют, а-то и подло изуродуют. Я уже собралась, было, уехать из Степановска, бросить всё, что дорого, забыться в какой-нибудь сибирской глуши, где ни жилья, ни людей. Лишь бы меня оставили в покое…
НИКИТА. На самом деле хотели уехать?
ДИНА. Бежать! Бежать во все лопатки, во всю прыть !
НИКИТА. Так бегите.
ДИНА. Никитушка, я тебя умоляю, как!? Наручники, окно заперто, ты меня сторожишь, конвой уже может быть по коридору гремит собаками, бряцая оружием…
НИКИТА (отперев задвижки на окнах). В следующий раз не прощу.
ДИНА. Следующего не будет!
НИКИТА. Третий этаж?
ДИНА. Пустяки. Разберусь.
НИКИТА. Руки протяни.
ДИНА (подаёт руки). Я сама вся готова к тебе протянуться…
НИКИТА (отстёгивая наручники). Ещё скажи, что поцелуешь…
ДИНА. А что тут говорить, проще поцеловать. (Целует Никиту в губы.)

Входит Алексей.

АЛЕКСЕЙ. Никита… я так и знал!
ДИНА. Прости, милый. (Бьёт Никиту ногой в пах.)
НИКИТА (рычит). Ааа, больно…
ДИНА. Прощайте, пацаны. (Выпрыгивает в окно.)
АЛЕКСЕЙ (в окно). Держи её! Ну, конечно, сейчас. Все прохожие так и кинулись ловить преступника. Дрянь, она продумала все варианты отхода. Как обезьяна по деревьям: прыг-скок, прыг-скок. (Никит.) Опять она нас сделала! Тебя. Меня…
НИКИТА. Прости… Алёшка… заколдовала… задурила…  больно-то как!
АЛЕКСЕЙ. Сейчас добавлю! (Достаёт из портфеля протокол.) Как чувствовал, что и тебя эта тварь охмурит. Это протокол задержания. (Рвёт протокол.) Не было задержания, не было. Ферштейн? Никонцев, гад, ты мне друг, я тебя не сдам, но гадом буду, если я тебе хотя бы ещё раз доверюсь. (Уходит.)
НИКИТА. Зачем же в пах… Культурная, вроде, женщина. Эй, Алёшка! Алексей, подожди! (На ходу.) Балерина… сам дурак. (Убегает.)


СЦЕНА 7. Посёлок. Переулок. Бессонов идёт теневой стороной, по направлению к дому. Из-за кустарника выходит Гомонова.

ГОМОНОВА. Бессонов. Это Гомонова. Олимпиада Степановна. Здравствуй.
БЕССОНОВ. Как вы-то меня нашли…
ГОМОНОВА. Подойди ко мне. Я учительница с сорокалетним стажем, у меня агентурная сеть такая, что все спецслужбы мира обрыдались бы от зависти.
БЕССОНОВ. Что надо?
ГОМОНОВА. Я знаю, что моя Дина с тобой.
БЕССОНОВ. Училки любят сплетни собирать.
ГОМОНОВА. Как ты разговариваешь со старшими.
БЕССОНОВ. Ты в уме, старая, или юмор девать некуда? Не понимаешь, с кем разговариваешь? Да ещё со спины подходит. Да я ж тебя не оборачиваясь мог порешить.
ГОМОНОВА. Филипп! Немедленно возьми себя в руки.
БЕССОНОВ. Не могу, ухватиться не за что. А вот тебя возьму, старая грымза. (Хватает Гомонову за воротник.) Ты что себе придумала, власть надо мной, что ли?
ГОМОНОВА. Пусти! Что, что ты делаешь! Я задыхаюсь…
БЕССОНОВ. Да задохнись, мне-то что.
ГОМОНОВА. Ты не смеешь бить женщину, твою учительницу…
БЕССОНОВ. А я тебя бить не стану, просто тряхну разок и душа из тебя вон.

Из тени выходит Дина.

ДИНА. Бес! Пусти бабушку!
БЕССОНОВ. Тебя не спросили. Ладно, старуха, живи. (Отпускает Гомонову.) Кармен, ты почему шастаешь без спроса?

Гомонова оседает, к ней подходит Дина.

ДИНА. Хочу и шастаю, плевать мне на спрос. Бабушка, как ты, можешь подняться?
БЕССОНОВ (передразнивает.) Учительницу… Постыдилась бы, старая развалина Никакая ты не учительница. Вот я перед тобой, твой ученик. Чему ты меня научила? Воровать, грабить, убивать.
ГОМОНОВА. Это не я! Я учила доброте, любви, состраданию…
БЕССОНОВ. Учила она. Да выходит не научила. Я и говорю: хрень ты, а не учительница. Или, может, хочешь сказать, я один такой? Ничего подобного, уважаемая Олимпиада Степановна. Профессия у меня, знаешь ли, такая, проведывать горожан с ревизией, а среди них, ясный перец, одноклассников. Так вот, что-то не встретилось мне ни одного учёного, ни одного героя. Ни одного уважаемого человека! Одно жлобьё. Ты-то на пенсию с хлеба на воду перебиваешься, а у них полна кубышка на официальную зарплату размером с твоё государственное пособие. Вся страна живёт на одну зарплату. И все, как один, честные и невинные. Или как ты там сказала: доброта, любовь, сострадание. Олимпиада Степановна, это же ваши ученики отбирают у человека последнее, а потом вышвыривают на помойку. И если тот вылезает оттуда, запинывают до смерти, исключительно для того, чтобы человек не портил ландшафт. Это ваши отличники торчат на стадионах, обливаются крокодиловыми слезами под Гимн любимого государства и захлёбываются благородной отрыжкой, с прижатым правым кулаком к левой грудине. Заметьте, кулаком в грудь, но не ладонью к сердцу. Ну, что, Гомонова, хорошо я выучил урок, что ты мне задала? Или опять двойку впаяешь? Нет, по глазам вижу, ты поставила кол, а на этот кол посадила меня. Чтоб я тебя, Гомонова, больше ни разу специально не видел. А ты, Кармен, знаешь, мне не перечь.
ДИНА. Она моя семья.
БЕССОНОВ. Тогда почему твоя семья ищет тебя у меня?
ДИНА. Хорош, Филя, выступать, иди себе с миром.
БЕССОНОВ. А я самый мирный гражданин в городе. Это же город воюет со мной, а не я. Но я всегда побеждаю, слышишь, Гомонова? Побеждаю и собираю дань. Контрибуцию за поруганную мою жизнь. Кармен, подойди.
ДИНА. Бес…
БЕССОНОВ. Я не понял!
ДИНА (подходит). Не надо…
БЕССОНОВ. Цыц. (Бьёт кулаком Дину в лицо.)
ДИНА (упав). Спасибо.
БЕССОНОВ. Вот так. Через десять минут, чтоб в норе была, как штык. (Уходит.)
ГОМОНОВА (подбежав к Дине). Диночка, тебе больно…
ДИНА. Конечно.
ГОМОНОВА. Он не имеет права так с тобой обращаться!
ДИНА. Имеет. Бес – мой муж.
ГОМОНОВА. Ты вышла замуж… А я так мечтала отвести тебя лично в ЗАГС…
ДИНА. Бабуль, не было ЗАГСа.
ГОМОНОВА. То есть вы без печати в паспорте?
ДИНА. Да.
ГОМОНОВА. Такой брак недействителен.
ДИНА. Ещё как действителен. Потому что я так хочу.
ГОМОНОВА. Дина… ты, такая сильная, вольнолюбивая…
ДИНА. Я – Кармен. Я теперь сильнее и вольнолюбивее, чем была. Во сто крат. Но Бес – мой муж, я так решила. Он имеет право на меня.
ГОМОНОВА. Боже мой, боже… как тебе, образованной девочке, может нравится такая жизнь.
ДИНА. А я не говорю, что она мне нравится. Только той жизни, что нравится, у меня нет. Есть как есть, бабуля. Зато я не завишу от денег, теперь они зависят от меня. Зачем ты меня искала?
ГОМОНОВА. Приходил инспектор уголовного розыска лейтенант Никонцев.
ДИНА. А, Никита… И что?
ГОМОНОВА. Сказал, что не даст покоя, если я не скажу, где тебя найти.
ДИНА. И какое впечатление у тебя сложилось от него?
ГОМОНОВА. Абсурдное. Мне показалось, он тебя ищет не для того, чтобы арестовать и посадить. Я уверена, он тебя любит.
ДИНА. Отлично. Я его должница, так и так намеревалась найти и рассчитаться. Теперь проще. Заодно проверю, любовь ли это, или полицейский сыск. Позвонишь ему, ладно? Назовёшь адрес и время нашей с ним встречи. Пока не знаю где. Подберу, позвоню. А сейчас мне надо бежать.
ГОМОНОВА. Я хочу постоянно быть с тобой на связи.
ДИНА. Забудь. Иди домой. Спокойной ночи. Я тебя люблю.
ГОМОНОВА. Но Филиппа Бессонова ты не любишь, я же вижу, его любить нельзя.
ДИНА. Он мой муж, и – баста. (Уходит.)
ГОМОНОВА. Бес – чистый бес. Развели бесовщину, распустили людей. Когда же будет положен предел этой проклятой демократии! Раньше Россию называли Жандармом Европы, что возможно было прежде всего благодаря жёсткому порядку внутри страны. Верните нам этого жандарма, и чёрт с ней, с Европой, подождёт, наведите порядок в стране, сделайте нам нашу жизнь, чтоб как положено. Когда не поднимают руку на учителей, когда ценят врачей, когда уважают стариков и детей, когда помнят и любят историю, традиции. Когда государство превыше всего! Тогда исчезнет бесовщина и воцарится правильное человеческое счастье. Всё устроить надо правильно. Это же просто… «Для меня так это ясно, как простая гамма».


СЦЕНА 8. Двор многоэтажного жилого дома. На скамье у подъезда сидят Никита и Алексей, выпивают.

НИКИТА. Не знаю, может, и хорошо тебе будет в Следственном Комитете. По мне так, лично, в полиции всё путём.
АЛЕКСЕЙ. Да достал этот маринад на побегушках, два года в дознавателях. Всё, граждане, я теперь следователь, лейтенант юстиции Лешукин, блин, не какой-то вам там Алексейчик, но Алексей Лукьянович.
НИКИТА. Лишь бы наша спайка с тобой не распалась. Вечный твой должник, что с Кармен меня прикрыл.
АЛЕКСЕЙ. Забудь, проехали. Детская дружба крепче маразма, потому что крепчать дальше некуда.
НИКИТА. Да, брат, мы с тобой, между собой. гражданской войны не допустим.
АЛЕКСЕЙ. Какая гражданская война, Никитос, окстись. Где ты её видишь?
НИКИТА. Ну, все говорят, типа натравливают россиян друг на друга…
АЛЕКСЕЙ. Если что и было, а так-то было, конечно, так всё рано больше на словах. Вот, в чём разница между следаком и опером: в умении анализировать.
НИКИТА. На фига он мне нужен, этот анализ, меня ноги кормят.
АЛЕКСЕЙ. Аминь. У нас великий вождь, наконец, повезло. Считай, после отмены крепостного права, это с одна тысяча восемьсот шестьдесят первого года, россияне только и делали, что ненавидели друг друга, завидовали, подставляли, сдавали, грызли брат брата, сын отца. А теперь – всё, хозяин земли русской взял и упразднил междоусобицу. Вон, какое единение кругом, со всем миром в контрах, зато друг с дружкой – мир и согласие. Нет у нас гражданской войны: де-юре – за отсутствием события преступления, де-факто – за отсутствием народа.
НИКИТА. Чего ты несёшь?
АЛЕКСЕЙ. Народ умер, нет его. Он убит самим народом. Остались какие-то люди, вот мы, например. Да и то, скорее, похоронная команда.
НИКИТА. Я – не мародёр.
АЛЕКСЕЙ. И я. И никто. Почти. За исключением олигархов. А чего мародёрствовать, когда всё есть, всего в избытке. А когда всего много, тогда ничего нет. Без работы? Значит, ленив. Голодаешь? Значит, бездельник. Без порток? Значит, тунеядец. Без кола и двора? Сам дурак.
НИКИТА. Ну, ты нагородил.
АЛЕКСЕЙ. Да брось, нет ничего проще философии. С одним только надо определиться наверняка: или ты любишь мудрость, или ты с любовью мудришь. 
НИКИТА. Всё, не хочу понимать твоего огорода. Просто выпиваем.
АЛЕКСЕЙ. Не, с меня хватит. Ты – в отпуске, а мне с утра на пост заступать. Бывай, брат. Ещё знаешь, что хорошо?
НИКИТА. Ну?
АЛЕКСЕЙ. Мы с тобой теперь служим в разных органах и уже никогда, даже случайно, не подставим друг друга. Ферштейн?
НИКИТА. Яволь, сэр. Давай, провожу.
АЛЕКСЕЙ. Даже не мечтай, ментяра, я никогда не окажусь конвоированным.
НИКИТА. Я не конвойный.
АЛЕКСЕЙ. И я не подследственный. Я – следователь! Чем горжусь и чем сдохну. В лучшем случае, выйду на пенсию и стану жить долго и нудно, назло похоронщикам. Бывай. (Отходит.)
НИКИТА. Договорится… вот язык… сдадут, повяжут и отправят. И как ты тут поможешь… никак.
АЛЕКСЕЙ (возвращается). Да, кстати. По внутрислужебным данным, на днях шайку Беса возьмут с поличным. И сделаем это мы, Следственный Комитет. Так что, у меня будет возможность отомстить этой шалаве Кармен за то, что она нас едва не рассорила. Ну, и за твои помятые мужские достоинства. Всё. (Уходит.)

Из-за кустарника выходит Гомонова.

ГОМОНОВА. Господин Никонцев?
НИКИТА. Да… А, Олимпиада Степановна. Позвонили бы, я же давал вам мой номер сотового. Стоп. А как вы меня нашли?
ГОМОНОВА. По месту проживания.
НИКИТА. Это же секретная информация.
ГОМОНОВА. Не знаю, как где, но в нашем Степановске секреты долго не живут. Меня прислала внучка.
НИКИТА. Дина!
ГОМОНОВА. Спасибо. Как я рада, что вы назвали её по имени, а не этой мерзкой кличкой.
НИКИТА. Когда мы увидимся?
ГОМОНОВА. Лучше сейчас.
НИКИТА. Я готов!
ГОМОНОВА. А вы не пьяны?
НИКИТА. Да что вы, мне много надо, но я много не хочу.
ГОМОНОВА. А ваш друг, похоже, изрядно под мухой.
НИКИТА. Дина хотела увидеться и с ним тоже?
ГОМОНОВА. Вы ещё и с юмором. Идём.
НИКИТА. Куда?
ГОМОНОВА. За мной.


СЦЕНА 9. Спальня. Гомонова вводит Никиту, с повязкой на глазах.

ГОМОНОВА. Пришли. Дайте-ка, сниму повязку. Ждите. (Уходит.)

Из-за портьеры выходит Дина.

ДИНА (зажав ладонями голову Никиты). Я здесь.
НИКИТА. Дина…
ДИНА. Тсс… я – твоя.
НИКИТА. Ты…
ДИНА. Дай руку.
НИКИТА. Где мы…
ДИНА. Идём со мной… Тут наш дом, мой и твой. Тут наше ложе. Моё и твоё. Ты радость моя… я твоя… Уйдём… задёрнем полог и уйдём. Вдвоём. Вдвоём… (Возводит Никиту на кровать.)

Падает полог, скрывая Дину и Никиту.
Из-под полога выбирается Косухин, за ним – Лариса.

КОСУХИН. Умираю.
ЛАРИСА. Потерпи ещё чуток, потом вместе оттухнем.
КОСУХИН. А, так я уже умер и тухну? Запах моего тления тебя не бесит?
ЛАРИСА. Чего-чего?
КОСУХИН. Две недели дней и ночей сплошного удовольствия – перебор.
ЛАРИСА. Перебор? Ты что, со мной играешь?
КОСУХИН. Я с тобой? Помилуй бог, ты – со мной.
ЛАРИСА. У меня с тобой серьёзно.
КОСУХИН. Мне ли не знать, у меня вся шкура стёрлась.
ЛАРИСА. Хорош трепаться, Илья Андреевич.
КОСУХИН. Да Илюха – я, Илюха.
ЛАРИСА. Косухин, я решила выйти за тебя замуж.
КОСУХИН. Верное лечение с сомнительным диагнозом.
ЛАРИСА (бьёт Косухина по печени). А так?
КОСУХИН. Ааа! Ты что! Зачем… по печени опять…
ЛАРИСА. Просила же, поговорим серьёзно.
КОСУХИН. О чём…
ЛАРИСА. О нашей свадьбе.
КОСУХИН. Ты спятила, что ли! Какая свадьба? Кто ты, а кто я…
ЛАРИСА. Правда? Нет, мы с тобой разные только навскидку, а друг другу не подходим только на первый взгляд. Вот ведь подошли же и нам хорошо.
КОСУХИН. Лариса, прекрати. Хочешь со мной жить, - пожалуйста, я не возражаю, но как цивилизованные люди, - без формальностей, на доверии, при полной свободе от обязательств.
ЛАРИСА. Как печень?
КОСУХИН. Больно.
ЛАРИСА. А голова?
КОСУХИН. Нормально…
ЛАРИСА. Правильно, это потому она не болит, что я по ней ещё не стучала.
КОСУХИН. Что происходит?
ЛАРИСА. Сватовство. По взрослому, фактически. Я смотрела у тебя в паспорте, там ты холостой. Верка в ЗАГСе пробила по своим каналам, подтвердила, что у тебя чисто. Послезавтра у нас с тобой регистрация. Не хотела тебя загружать, сама заявление отнесла с обоими паспортами. Перед официальной церемонией тебе надо будет заодно подписать и заявление на регистрацию брака.
КОСУХИН. Фантасмагория… Гоголь, Кафка!
ЛАРИСА. Да? А Верка, когда расчухала ситуацию, назвала Зощенко. Она на библиотекаря училась.
КОСУХИН. Лара…
ЛАРИСА. Лариса – я. Лара – это не ко мне, запомни.
КОСУХИН. Надеюсь, ты вот всё, что сказала, сочинила, да? Для веселья?
ЛАРИСА. Когда ты уже сочинишь окончательно свой сценарий? Я уже договорилась в кульке, с преподавателями, буду брать уроки. Вернее учить танец Кармен.
КОСУХИН. Что-что-что…
ЛАРИСА. Ты сказал, что сам будешь режиссёром и продюсером фильма, значит, главная роль моя. Я же твоя жена.
КОСУХИН. Этого не будет.
ЛАРИСА. Я установила в твоём номере видеоаппаратуру. Если ты не женишься на мне, пойдёшь под суд за изнасилование плюс принуждение, что ли, к сожительству, или как-то так. Ну, там Филька из ФСБ мне написал все статьи по пунктам, на которые можно сослаться при составлении заявления. Штук пять там. Ну, ты, Илюха, всё уразумел?
КОСУХИН. Это насилие.
ЛАРИСА. Не парься, видеонаблюдение я уже сняла.
КОСУХИН. Оставь меня. Уйди. Я не могу тебя видеть.
ЛАРИСА. Не груби. Я-то же могу. Мы теперь с тобой до самой регистрации не расстанемся. Дальнейшее семейное наше проживание я тоже продумала. Одно меня мучит, у Динки кожа гладкая, а у меня в шрамах…
КОСУХИН. Тоже мне проблема.
ЛАРИСА. Ты сможешь снять, как надо?
КОСУХИН. Хорошо, будь здесь. Но не подходи, оставь в покое, ради бога.
ЛАРИСА. Я неверующая, мне нечего ради бога стараться. Не оставлю я тебя в покое, потому что люблю, обожаю тебя и хочу…
КОСУХИН. Я не хочу.
ЛАРИСА. Хочешь, просто ещё не в курсе.
КОСУХИН. Не могу я…
ЛАРИСА. Главное, что могу я, остальное приложится. Иди сюда.
КОСУХИН. Не тащи ты меня никуда…
ЛАРИСА. Не беспокойся, я сама.
КОСУХИН. Палач.
ЛАРИСА. Любимый, сопротивление бессмысленно.
КОСУХИН. Я тебя не люблю.
ЛАРИСА. Полюбишь. Стерпится – слюбится, и кино снимется. (Утаскивает Косухина за полог.)

Из-за полога выходит Дина, за ней - Никита.

ДИНА. Лежи-лежи, не вставай.
НИКИТА. Когда ты придёшь?
ДИНА. Наше время вышло.
НИКИТА. Нет!
ДИНА. Трое суток со мной, такого подарка не получал ни один мужчина.
НИКИТА. Я один у тебя, один и – баста.
ДИНА. Никитушка, что ни говори, а мы с тобой теперь повязаны, и нашими ночами, и моим побегом. Я ведь могу и впредь обращаться к тебе за советом и помощью?
НИКИТА. Что ты имеешь ввиду…
ДИНА. То самое, лейтенант полиции Никонцев, то самое.
НИКИТА. Оборотня в погонах хочешь из меня сделать?
ДИНА. Дебильное выражение: оборотень в погонах. Фу, как безграмотно и пошло.
НИКИТА. Как ни назови.
ДИНА. Верно. Как ни назови, а человеческая дружба превыше всего, тем паче, когда она приносит реальный доход для цивилизованного проживания. Провожать не надо и поцелуй на прощание не проси…
НИКИТА. Я не буду работать на Беса.
ДИНА. Да бог с ним, с Бесом, я же предлагаю помогать в трудных ситуациях мне. Лично мне, - Кармен.
НИКИТА. Ты – не Кармен, ты – Дина Гомонова. И я сделаю всё, чтобы ты избавилась от криминала в своей жизни…
ДИНА. Избавиться от криминала в России – это как, вообще не жить?
НИКИТА. Перестань. Я про честь и достоинство. И про любовь.
ДИНА. Честь и достоинство – понятно. Любовь – тоже. Но поврозь или попеременно. Но никак не вместе. Мне пора, милый. Я найду тебя, когда прижмёт.
НИКИТА. Нет.
ДИНА. Не станем спорить из-за пустяков.
НИКИТА. Это не пустяк!
ДИНА. Согласна. Когда прижмёт, тогда и решишь для себя, на чьей ты стороне.
НИКИТА. Я никогда не буду на стороне криминала.
ДИНА. Ты – опер, то есть криминалист, ты без криминала никто. Так что, ты уже по определению на его стороне.
НИКИТА. Перестань хватать меня за язык. Да, ты образованнее меня, но у меня есть свои принципы, свои жизненные установки…
ДИНА. Без проблем, Никита. Я же не настаиваю. Я просто попрошу тебя о чём-либо, когда прижмёт, а та сам решишь, как поступить. Если поступишь правильно, то можешь потом ещё раз прижать и меня. Прощай. (Уходит.)
НИКИТА. Дина! Проклятая баба. Чёрт дёрнул связаться с Кармен. Да ладно, всё спокойно, Никонцев, ты мужик, ты справишься. Отнесись как к приключению. Получил несказанное удовольствие и – вся любовь. А теперь спать, спать, долго-долго… никаких сил не оставила, ведьма. Несказанное… счастье моё. (Скрывается за пологом.)

Входит Дина.

ДИНА. Чёрт с ней, с жизнью. Хочу ещё любви. Ещё ночь. Дай мне её, Никита, дай. (Скрывается за пологом.)
КОСУХИН (выбирается из-под полога). Задыхаюсь! Умираю… дайте мне воздуха, свежего… вон отсюда, вон. (Убегает.)
ЛАРИСА (выбирается из-под полога).  Илюха… ты где, Илья? Сбежал? Хо-хо, все транспортные артерии моего родного Степановска перекрыты, Илья Андреевич, поверь, тебе от меня не убежать. Наивный. (Убегает.)
НИКИТА (выходит из-за полога). Прости, Дина, у нас объявлена боевая тревога, я должен бежать, - время. Помни, ты – моё счастье… Счастье моё! (Убегает.)

Входят Бессонов и Ромодановский.

РОМОДАНОВСКИЙ. Точной информации нет, но есть предположение, что тебя там ждёт засада.
БЕССОНОВ. Отменить не могу, крёстный.
РОМОДАНОВСКИЙ. Ну, да, заказ –святое дело.
БЕССОНОВ. Извини, выпить не предлагаю, ты же в одиночку не давишь.
РОМОДАНОВСКИЙ. Вообще пора завязывать, Олимпиада Степановна возражает. Аллергия у неё развивается.
БЕССОНОВ. Сошлись, что ли, наконец-то?
РОМОДАНОВСКИЙ. Да не то, чтобы. Гомонова – дама с претензиями, с предпочтениями, со странностями. Интеллигентная она. Где Кармен-то?
БЕССОНОВ. Она на дело не идёт.
РОМОДАНОВСКИЙ. Во как. Бунт на корабле или что?
БЕССОНОВ (дёргает шнур, поднимая полог). Или.

Над кроватью, подвязанная за руки к крюку на потолке, висит Дина.

Вот такая теперь у меня над кроватью люстра. Как там поётся. (Напевает.) «И над столами в морге свет включили».
РОМОДАНОВСКИЙ. Крутовато. За что?
БЕССОНОВ. Шляется. И вообще, говорит, живу, как хочу. Достало.
РОМОДАНОВСКИЙ. Как говорится: «Чтоб в жизни с бабой повезло, запомни, друг, два фактора, что проститутка – ремесло, а ****ь – черта характера».
БЕССОНОВ. Да если бы только это. Она ж вообще без руля и ветрил шарашит. Захотела – отстегнула старикам каким-нибудь или там в фонд какого-нибудь здоровья. Я что эти деньги рисую, что ли, мне их так просто никто не выдаёт. И ведь, главное, без спросу. А-то ещё мазню каких-то живописцев накупила, типа, они искусство творят. А мне мои обои и так нравятся, я ж их конкретно покупал, с нужным рисунком, зачем его закрывать, спрашивается, да ещё за бабки.
РОМОДАНОВСКИЙ. Ты сам-то добровольно перечислил бы на благотворительность?
БЕССОНОВ. Я похож на коза ностру? Или на какого-никакого рабиновича с нефтянки? Я простой русский разбойник с большой дороги, мне деньги самому нужны.
РОМОДАНОВСКИЙ. Жива хоть?
БЕССОНОВ. Не знаю. Сейчас, где-то плеть была… а, вот. (Берёт плеть.)
РОМОДАНОВСКИЙ. Может, просто спросить.
БЕССОНОВ. Надоело мне с ней лясы точить. Да и лень. (Бьёт плетью Дину.)
ДИНА. Спасибо…
БЕССОНОВ. Слыхал? Жива.
РОМОДАНОВСКИЙ. Шкурку попортил…
БЕССОНОВ. Перемкнуло. Потом чего уже беречь. Застукал с залётным фраером. Обидно, что не для дела, а так – для удовольствия.
РОМОДАНОВСКИЙ. Дина, пообещай Витьке, что больше не будешь, и всё, а?
ДИНА. Буду.
БЕССОНОВ. Слыхал? И ведь будет. Так зачем шкуру беречь. (Бьёт плетью Дину.)
ДИНА. Спасибо…
БЕССОНОВ. Я тебе кто?
ДИНА. Муж.
БЕССОНОВ. Ты обязана меня слушаться?
ДИНА. Я слушаюсь.
БЕССОНОВ. Так-то бы да, врать не стану, слушает, но делает, что хочет, шлындает с кем хочет… убить мало.
РОМОДАНОВСКИЙ. Постой, Филя, дай нам поговорить.
БЕССОНОВ. Ой, да делай с ней, что хочешь. Мне отдохнуть надо перед акцией, а она всю кровать запачкала. Пойду на базу, к ребятам. Спасибо, Драбадан, зацинковал атас. Нужный маячок. Прорвёмся. (Уходит.)
РОМОДАНОВСКИЙ. Сейчас, дочка, освобожу, разберусь только, как он тут тебя подвесил. Школа моя, конечно, но ученик Филька с фантазией. Больше-то у него в жизни нет ничего, кроме преступных помыслов и деяний, любит размышлять за них… уважает своё ремесло, совершенствует. Слышал я, ты с опером, с Никитой Никонцевым кружила? Или он у тебя на постоянной основе?
ДИНА. Было.
РОМОДАНОВСКИЙ. Нам он нужен. Мне-то ладно, но Бес без глаз и ушей на той стороне долго не протянет. Его стукачок повесился днями, или повесили, кто разберёт.
ДИНА. Уже.
РОМОДАНОВСКИЙ. Правильно я понимаю, что ты своего Н.Н. уже обратила?
ДИНА. Сказала. Он в отказ. Пока.
РОМОДАНОВСКИЙ. Не сомневаюсь, против тебя даже Бес не устоял.
ДИНА. Сильно он меня попортил? Не вижу.
РОМОДАНОВСКИЙ. Трудно сказать, кровищи море. Думаю, без шрамов не обойтись.
ДИНА. Плохо.
РОМОДАНОВСКИЙ. А если обойдётся, будешь вести себя так же?
ДИНА. Моя жизнь – моя воля. Моя воля – моя жизнь. Буду.
РОМОДАНОВСКИЙ. Нашёл. Сейчас верёвку полегоньку отпущу. Готова?
ДИНА. Давно.
РОМОДАНОВСКИЙ (опускает верёвку). Хорошо, над постелью, а не над кафелем, у меня сил тебя удержать нету. Сама… сама… Есть. Петля – дело плёвое. (Освобождает руки Дины от верёвки.) 
ДИНА. Больно.
РОМОДАНОВСКИЙ. Врача приведу, терпи. А всё-таки дура ты, Динка, нельзя долго прожить, чтоб не гнуться. Слышь? Смирись.
ДИНА. Нет.
РОМОДАНОВСКИЙ. Ну, я поковылял, покуда жива. (Уходит.)
ДИНА. Моя воля – моя жизнь… моя жизнь - моя воля.



Часть 2


СЦЕНА 10. Двор дома Гомоновой. Гомонова идёт к дому. Ей преграждает путь Никита.

НИКИТА. Олимпиада Степановна.
ГОМОНОВА. Что за вздорная манера у вашего поколения появляться, как чёрт из табакерки.
НИКИТА. Олимпиада Степановна.... я всё о том же.
ГОМОНОВА. Товарищ оперуполномоченный, вы хоть понимаете, чего вы от меня требуете? Ровно того, чего я должна требовать от вас.
НИКИТА. Я не требую, я прошу, и я здесь не как оперативник, а чисто по личному вопросу. Понимаю, я уже привык, что мало, кто доверяет полиции. Отчасти это, может быть, и верно, хотя в целом у нас работают люди честные, преданные государству…
ГОМОНОВА. А людям? Преданные людям полицейские встречаются?
НИКИТА. Чёрт возьми, Олимпиада Степановна, я не занимаюсь опросами и умозаключениями, а преступников я ловлю в рабочее время. Не за тем я здесь! Помогите, умоляю, я весь извёлся. Мне только увидеть её, поговорить немного… Для меня ваша Дина… моя Дина… Вы – учительница, как говорится, инженер человеческих душ, кто, как не вы может понять меня. Вы – её бабушка, в конце концов! Вы не можете не желать счастья внучке, единственной вашей близкой родственнице на всё свете.
ГОМОНОВА. Почему это единственная? Что это вы меня выставляете как ущербной какой-то, может, у меня ещё есть внуки.
НИКИТА. У вас были дети, кроме отца Дины?
ГОМОНОВА. А хрен меня знает, молодой человек. Может быть. Родильный период, он когда был-то… всего не упомнишь. А вдруг были, да я не заметила.
НИКИТА. Зачем вы так со мной…
ГОМОНОВА. Я же говорила вам неоднократно, Дина не живёт со мной уже два года. Где она и род её занятий мне не известен. Присылает открытки из разных городов России, Европы и мира.
НИКИТА. Вы же отводили меня к ней тогда, в первый раз. Зачем ваньку валять.
ГОМОНОВА. У вас в полиции просто все с ума посходили в связи с шайкой Беса и его подружки. Уверяю вас, товарищ лейтенант, между той Кармен и моей внучкой общего один лишь танец в рекламном ролике.
НИКИТА. Старая псина, ты кому мозги кусаешь, мне, Никонцеву? (Приставляет к горлу Гомоновой нож.) Я тебя на ленточки порежу и развешу их на школьном дворе, чтоб все - и взрослые, и дети, знали и помнили, с полицией шутить нельзя.
ГОМОНОВА. Она сейчас в «Тет-а-тет».
НИКИТА. Тет-а-тет? С кем?
ГОМОНОВА. Да не с кем, а где. «Тет-а-тет» - ресторан.
НИКИТА. Ах, да. Понятно. Но не смей её предупреждать, я в гневе дикий.
ГОМОНОВА. Мне страшно, Никонцев.
НИКИТА. Всяко бывает. Страх – это хорошо. Без страха проживать нельзя, чтоб сто раз подумали, прежде, чем сделать хоть один шаг. Спасибо. (Уходит.)
ГОМОНОВА. Я тоже. Тоже её люблю. Только почему же никто не любит меня. Бандиты бьют, полиция угрожает. За что. Почему никто не любит стариков, не уважает старость. Ведь всю нашу жизнь мы отдали вам, дети. Унижения, оскорбления – вот, что мы получаем за жизнь, что мы построили для вас. Как страшно жить… Но ничего, ничего. Мы знаем, что делать. Мы все, как один, придём на избирательные участки и проголосуем за ту жизнь, какую считаем правильной. Потому что мы мудрее и опытнее. Потому что мы знаем, как надо. И будете вы жить так, как решим мы, старая гвардия отечества. Мы вас научим свободу любить.


СЦЕНА 11. Зал небольшого ресторана с эстрадой. Ненавязчивая музыка. За столиком сидит Косухин, выпивает.

КОСУХИН. Жаль, такую тему обрубили.

Включается музыка «Кармен-сюиты».

Надо же? Как будто мои думы подслушали. Кармен…

На подиум выходит Дина, исполняет Кармен и, в танце, присаживается за столик Косухина.

ДИНА. Добрый вечер, господин режиссёр.
КОСУХИН. Дина… какая встреча.
ДИНА. Вспомнили.
КОСУХИН. Не забывал. Вас не забыть. Ваш танец потрясающ. Только странная одежда, зачем вы закрываете тело? Оно же у вас такое выразительное, а кожа просто чудо человечьей упаковки…
ДИНА. И я вас не забыла.
КОСУХИН. А вы здесь работаете?
ДИНА. В кабаке, да. Полагали, что после клипа за меня ухватится Большой с Мариинкой?
КОСУХИН. Да что вы, мой клип был и не клип даже в прямом значении, а рекламный ролик нового кирпичного завода. Вы же знаете, я и не скрывал. Другое дело, что результат получился на уровне искусства. Впрочем, мне свойственны подобные прорывы. Я ведь теперь полностью перешёл в игровое кино. Вы, конечно, видели такие мои фильмы, как, скажем, «Муки любви».
ДИНА. Какими судьбами в наших краях?
КОСУХИН. Встречаюсь с инвестором будущего проекта.
ДИНА. В Степановске ещё остались толстосумы, способные спонсировать кино?
КОСУХИН. Не знаю, может быть. Мой инвестор не местный, он живёт где-то севернее, нефтянее, что ли. Как мне объяснили, в его город мне пришлось бы лететь ещё два часа, с пересадкой, а погода всё ещё влияет на транспортные перевозки. У моего контрагента, к счастью, в вашем городе оказались дела, и мне не пришлось лететь к чёрту на кулички.
ДИНА. Остановились в «Облоге»?
КОСУХИН. Что это?
ДИНА. Наш лучший отель.
КОСУХИН. Нет, меня поселили в замечательном частной закрытой гостинице на окраине, среди леса. Красота.
ДИНА. Называется «Парма».
КОСУХИН. Да, почему-то имени итальянского города.
ДИНА. Всё проще, Илья Андреевич, «парма» на местном языке переводится как лес. Конечно, не столь узко, но к чему вам сейчас такие тонкости. Впрочем, если хотите я устрою вам экскурсию по моему родному краю. С экзотикой.
КОСУХИН. Я вырвался из Москвы на два дня…
ДИНА. Рыбалка, охота, горы, тундра – всё к нашим, с вами, ногам.
КОСУХИН. К нашим?
ДИНА. Мы можем путешествовать вдвоём, без помех и свидетелей.
КОСУХИН. Так-то, конечно, да. Но я, как узнал вас, так сразу почувствовал «пожатье каменной десницы» в причинном месте.
ДИНА. Надеюсь, к докторам обращаться не пришлось, я же аккуратно. Милый мой Илья Андреевич, три года назад я была другой, у меня были другие представления о жизни, о судьбе. После показа клипа я ещё год прожила в ожидании чуда, которое вот-вот постучит в дверь или выйдет из-за поворота. А два года назад меня отрезвили. Соседка избила, встретив на улице. Из зависти к моей Кармен. К нашей, с вами, Кармен. И я в одночасье повзрослела. Впрочем, мы можем с вами обо всё поговорить во время путешествия. А можем и не говорить. Будем молча наслаждаться удивительными природными богатствами моего края... и скромными достоинствами природы друг друга. Вы, надеюсь, в состоянии обеспечить вашу спутницу добрым и уважительным отношением к её нынешней кротости и покорности?
КОСУХИН. Дина, ты себе не представляешь, как часто я вспоминал тебя…
ДИНА. Я теперь не Дина, Илья, меня называют Кармен Кирпичного Завода.
КОСУХИН. Да ладно…
ДИНА. Ты не просто самый яркий и мужественный человек моей юности, но и крёстный папа.

Входит Никита.

КОСУХИН. Кармен Кирпичного Завода… Как интересно. Ну, конечно! Господи ты Боже мой, какая же интересная вещь может сложится… кино!
ДИНА. Меня больше впечатляет название «Танец над пропастью».
КОСУХИН. Как наш клип?
ДИНА. Как моя судьба.
КОСУХИН. Возможно двойное название. Вслушайся, девочка моя: «Кармен  Кирпичного Завода или Танец над пропастью». С ума сойти.
ДИНА. «О, сколько нам открытий чудных готовит…»
КОСУХИН. «… просвещенья дух».
ДИНА. Причём здесь просвещенье, Илюха, наша поездка вдвоём…
НИКИТА. И куда ж ты зазываешь неопытного мужчину, Кармен? В поездку куда – в полицию с заявлением об ограблении или сразу на тот свет? (Вынимает наручники.)
ДИНА. Никонцев. Что такое – наручники? Даже не думай. (Вскакивает в оборонительную стойку.)
НИКИТА. Гражданка Гомонова, вы задержаны по подозрению в приготовлении к убийству. Мужчина, я – сотрудник уголовного розыска, не вмешивайтесь.
ДИНА. Врёшь, не возьмёшь.
НИКИТА. Драться со мной собралась? Ну-ну, давай.

Дина и Никита кружат друг вокруг друга. Дина наносит удары руками и ногами, Никита отбивает.

ДИНА. Зашибу.
НИКИТА. Не такие грозили.
ДИНА. Ну, держись. (Сбрасывает накидку, обнажив тело в шрамах.)
НИКИТА. Кто тебя так исполосовал…
КОСУХИН. Вот, почему она закрывает тело, оно же всё в шрамах… но всё равно она прекрасна...

Дина обходит Никиту, захватывает его горло, но Никита освобождается.

НИКИТА (застегивает наручники на запястье Дины и на барной стойке). Жаль, второй пары нет, а-то приковал бы тебе и ноги.
ДИНА. Сними браслеты, урод.
НИКИТА. Гражданин, вы желаете сделать заявление?
КОСУХИН. Нет. Но мне хотелось бы удостовериться, что вы полицейский.
НИКИТА (предъявляет удостоверение). Пожалуйста. Будем писать заявление?
КОСУХИН. Но у меня нет претензий к Дине, она, я уверен, не хотела сделать мне ничего дурного.
НИКИТА. Или вы сейчас же уходите, или я вынужден буду вызвать оперативно-следственную группу со всеми вытекающими последствиями для неё и для вас. В противном случае, я ограничусь беседой с данной гражданкой, входящей в организованную преступную группировку рецидивиста Беса.
КОСУХИН. Я ухожу. Дина, я уверен, что всё обойдётся. Да. (Уходит.)
ДИНА. И ушёл ведь… мужчина. Зачем ты его спас? Ты же с ним незнаком.
НИКИТА. Служба моя такая, оперская, - спасать и отводить беду.
ДИНА. Чёрт, как же ты хорош, Никонцев, налюбоваться не могу.
НИКИТА. Почему избегала?
ДИНА. Не тебя, милый, поводка.
НИКИТА. Ты не собака, я не кинолог.
ДИНА. Тогда что это на моём запястье. Уж не ювелирное ли украшение ты мне подарил, а я, дура слепошарая, решила, что это наручники.
НИКИТА. Что за шрамы?
ДИНА. Издержки профессии.
НИКИТА. Дина, пожалуйста, ты не закоренелый преступник, ты даже ни разу не сидела, - завязывай. Выходи за меня замуж, мы будем счастливы. Уедем отсюда, построим дом, разобьём сад…
ДИНА. Детский сад? Или фруктовый? И огород заведём с домашним скотом?
НИКИТА. Да.
ДИНА. Хорошо. Я подумаю.
НИКИТА. Правда?
ДИНА. Да. Надо только встретиться и всё оговорить.
НИКИТА. Поверить не могу…
ДИНА. Зря. Ты единственный мужчина, с которым я готова хоть на край света, хоть за край. Мог бы и не трудиться, я всё одно запланировала нашу встречу на ближайшие дни.
НИКИТА. Я вхожу в твои планы…
ДИНА. Бес в каталажке. Твой лучший друг, Алексей Лешукин, работает в следственной бригаде по его делу.
НИКИТА. Я в курсе.
ДИНА. Ну, та ты ферштейн?
НИКИТА. Что?
ДИНА. Беса надо освободить.
НИКИТА. Что?
ДИНА. Организовать побег.
НИКИТА. Что?
ДИНА. Я сказала, ты слышал.
НИКИТА. Ты в уме?
ДИНА. Главное в этом деле, не мой ум, а твой.
НИКИТА. Сумасшедшая баба… стоит в наручниках и командует своим тюремщиком…
ДИНА. Если ты мужчина, если любишь меня, мы сделаем это под твоим руководством. Тем более, если хочешь создать со мной семью.
НИКИТА. Слов нет.
ДИНА. Отстегни наручники, уже больно терпеть.
НИКИТА. Конечно, прости. (Отстёгивает наручники.) Ты свободна.
ДИНА. Естественно. Я всегда это знала. Постой. Столько дней ждала нашей встречи, мечтала о нашей ночи… поцелуемся…
НИКИТА. Любимая.

Поцелуй Дины и Никиты.

ДИНА. Всё… всё.
НИКИТА. Дина, нам надо встретиться по-другому как-то, по-человечески. Поговорить на самом полном полнейшем серьёзе…
ДИНА. Хорошо. Да, и ещё. (Бьёт Никиту в пах.)
НИКИТА. Ааа!!! Больно…
ДИНА. Это тебе за наручники.
НИКИТА. Зачем же в пах!
ДИНА. За нашу несостоявшуюся ночь. Если бы ты знал, как я о ней мечтала, как хотела тебя, нас вдвоём. Реши, Никитушка, кто на свете всех милее: я или прочие пустяки, типа собачьей работы и мальчишеской дружбы. Ты же мужчина. Самое простое – побег во время следственного эксперимента. Я по телевизору видела. Но ты же профессионал, лучше знаешь, как освободить Беса. Людей будет, сколько надо. Чем быстрее сделаем это, тем раньше обсудим наша будущее. Дерзай. (Уходит.)
НИКИТА. Зачем же про меж ног-то… там же дети…


СЦЕНА 12. Улица в посёлке. На лавочке, при калитке дома, сидит Ромодановский, с планшетом, просматривает интернет-новости.

РОМОДАНОВСКИЙ. Что за ерунда… Полный абдымахт. Ну, давайте, теперь будем прославлять засранца, отказавшегося выступать перед самым выходом. Мало ли, что у тебя в позвоночнике штырь вместо позвонка, не хрен было в принципе ехать на Олимпиаду, занимать чужое место. Уже сколько времени прошло, а нам всё этого бабского прихвостня впаривают…

Подходит Лариса.

Чего толчёшься, присаживайся.
ЛАРИСА (присаживаясь). Здрасьте.
РОМОДАНОВСКИЙ. Спортивную информацию получаю, так и хочется обратно вернуть со всего маху. Как вы там, в своём спорте, реально выживаете, а, Ларка?
ЛАРИСА. Я уже всё, в отставке.
РОМОДАНОВСКИЙ. Генералом отставили или ефрейтором?
ЛАРИСА. А есть там в новостях что-то про Ларису Руслановну Старых?
РОМОДАНОВСКИЙ. Про Старых было, про Ларису Руслановну ни словечка.
ЛАРИСА. Выходит, я даже не ефрейтор.
РОМОДАНОВСКИЙ. Да вижу, тихая какая-то, приплюснутая. К старику на лавочку присела, видно, здорово прессануло. Говори, чего припёрлась.
ЛАРИСА. Возьмите меня в банду. Пожалуйста.
РОМОДАНОВСКИЙ. Ну, вот даже не знаю, что и сказать. Взять-то я тебя взял бы, да у меня любовь к Олимпиаде Степановне, а я в натуре верный.
ЛАРИСА. Понимаю, не дура. Можете обыскать, прослушки на мне нет. Раздеться?
РОМОДАНОВСКИЙ. Да бог с тобой, не суетись.
ЛАРИСА. Я, конечно, не такая умная, чтоб акции придумывать или организовывать. Транспортные средства тоже не очень, кроме скутера, в смысле мопеда. Зато на шухере могу постоять, я надёжная. Если надо, челюсть сломаю, ноги вырву – это я как все без вопросов.
РОМОДАНОВСКИЙ. Одичала ты, Лариса Руслановна, раз такую пургу несёшь. По возрасту, ко мне маразм должен постучаться, а он тебя навестил. Я пенсионер. Какая банда, ты чего.
ЛАРИСА. Ну, связи-то остались. Виталий Иванович, вы же авторитет, все знают.
РОМОДАНОВСКИЙ. Авторитеты в бандах не работают, девочка, и кадрами не распоряжаются. Хочется покуролесить, на здоровье, вон, сколько у нас молодёжи по подворотням кучкуется, на выбор.
ЛАРИСА. Не, то или отморозки, или так – любители. Мне бы в профессионалы устроиться, пока силы есть.
РОМОДАНОВСКИЙ. Ларка, ты хоть понимаешь, куда намылилась? Обратной дороги же не будет. Зачем?
ЛАРИСА. Кушать нечего.
РОМОДАНОВСКИЙ. Пойдём, накормлю.
ЛАРИСА. Меня родители кормят. Я же в глобальном смысле. Не нужная я совсем. Одна.
РОМОДАНОВСКИЙ. Ты же девушка, человек женского пола, выйди замуж.
ЛАРИСА. Пацаны и так-то не любили, но хоть хотели иногда. А тут Динка возьми и распишись пером по всей шкуре. Теперь вообще только разденешься, на тебя поглядят и – вся любовь.
РОМОДАНОВСКИЙ. Слыхал. Жёстко она тебя, но справедливо, нет?
ЛАРИСА. Было бы ни за что, убила бы.
РОМОДАНОВСКИЙ. Молодец, умеешь правильно воспринимать критику. Пацаны пацанами, но есть же мужчины постарше, которым пусть со шрамами, лишь бы молодость была под боком.
ЛАРИСА. Пробовала. Корова я неуклюжая, невоспитанная, необразованная, такие только в подружки малолеткам годятся.
РОМОДАНОВСКИЙ. Да ты философом стала. Похвально.
ЛАРИСА. Вот такой густой туман окутал руины моей жизни, дядя Виталий.
РОМОДАНОВСКИЙ. Ты что, женские романы, что ли, читаешь?
ЛАРИСА. Конечно. Как мне ещё-то прочувствовать себя женщиной.
РОМОДАНОВСКИЙ. То есть, Ларка, проблема у тебя никак не с едой.
ЛАРИСА. Ну, как-то так, да.
РОМОДАНОВСКИЙ. Нет, без мужа не разгребёшь ты свои завалы, сто процентов. Хорошо, пойдём с другого конца. О каком муже ты мечтаешь?
ЛАРИСА. Вот чего вы мне в душу лезете.
РОМОДАНОВСКИЙ. Да я же не корысти ради, а для понимания, куда тебя пристроить, в какую область, так сказать, человеческой деятельности. Знаю я тебя с пелёнок, чего ж не помочь. А связи у меня есть не только в моём криминальном прошлом, но и в настоящем, вполне легальном бизнесе. Ну, так за кого ты пошла бы?
ЛАРИСА. За кинорежиссёра. Пусть бы он меня не только содержал и любил, но ещё и в картине снял, в главной сексуальной роли. Представляете фурор?
РОМОДАНОВСКИЙ. Степановск рухнет.
ЛАРИСА. Да что мне Степановск, главное, чтоб Кирпичный заценил. Я тогда, такая, вернулась бы, да как прошлась бы по нашему посёлку вдоль и поперёк, и все, такие, ба-бах - в обморок…
РОМОДАНОВСКИЙ. Всех не жалко?
ЛАРИСА. Не-а. Чтоб знали, гады, с кем по соседству всю жизнь проживали.
РОМОДАНОВСКИЙ. Я знаю, где тебя устроить, чтоб мечту приблизить.
ЛАРИСА. Да ладно…
РОМОДАНОВСКИЙ. Пойдёшь в гостиницу «Облога». Вся эта искусственная братия, когда приезжает, всегда там останавливается.
ЛАРИСА. Искусственная – это кто?
РОМОДАНОВСКИЙ. Это те, что искусством занимаются.
ЛАРИСА. А ведь точно. Интересно. Там что, разве есть работа?
РОМОДАНОВСКИЙ. Конечно. Правда, рабочих мест нет. Но ведь это в открытом доступе – нет, а так то быть не может, чтоб не было. Только ты уж не подведи, репутацию мне мою не порти. Трудовую дисциплину не нарушай. С начальством не гавкайся. Пойдём в дом, чай попьём, я, по ходу, порешаю твой вопрос. (Поднимается.)
ЛАРИСА (поднимаясь). Прямо сейчас?
РОМОДАНОВСКИЙ. А чего тянуть.
ЛАРИСА. Ура. Виталий Иванович, кем я буду?
РОМОДАНОВСКИЙ. Горничной. И будет тебе твоё настоящее женское счастье. Поверь старику. Главное, не пьянствовать и не курить.

Из переулка выходит Никита.

(Увидев Никиту.) Не по мою ли душу?
НИКИТА. Я душами не занимаюсь.
РОМОДАНОВСКИЙ. А что так.
НИКИТА. Я похож на ангела? Но не бес – это точно, по всем ориентировкам идёт другая харя.
РОМОДАНОВСКИЙ. Так ведь и бесов тоже больше души не занимают, всё больше материальными ценностями интересуются.
НИКИТА. Так может бесам и не чем заниматься, вдруг души кончились. Ангелов тоже не видно, может, погода нелётная. Или просто мы все тупые бездушные твари. Иди уже, Ромодановский, девушка вон не знает, куда себя девать.
ЛАРИСА. Дену, куда надо.
РОМОДАНОВСКИЙ. Иди, Ларка, в дом, я – сейчас.

Лариса уходит в калитку.

Слышал я от одного человека, что теперь между нами равнина ровная?
НИКИТА. А какие между нами, Драбадан, были горы, кроме пропасти?
РОМОДАНОВСКИЙ. Я не за себя, за общество.
НИКИТА. Я друга жду, он сейчас у твоего соседа.
РОМОДАНОВСКИЙ. А, следователь Лешукин. Да, заходил, видел. Ну, не стану мешать приличным человекам, всех благ. Однако, как-то надо пересечься бы. Созвонимся. (Уходит в калитку.)
НИКИТА. Будь я проклят… сучья любовь.

Из калитки соседнего дома выходит Алексей.

Наконец. Пойдём отсюда, ненавижу Кирпичный.

АЛЕКСЕЙ. Да нет, Никитос, нам сегодня здесь придётся задержаться. Если ты, конечно, не возражаешь.
НИКИТА. Что-то тон у тебя какой-то подковыристый? Какие-то ко мне претензии?
АЛЕКСЕЙ. Пойдём, здесь камеры наблюдения.
НИКИТА. Они без микрофонов.
АЛЕКСЕЙ. Захотят, прочтут по губам.
НИКИТА. А мы не будем шлёпать губами на камеру.
АЛЕКСЕЙ. Ладно. После побега Беса, меня отстранили от работы. По всему, я его прошляпил, я же проводил тот чёртов следственный эксперимент, откуда он подорвался. Все эти дни я рыл землю носом, бил копытом, и вот. Сегодня есть возможность взять его, здесь, на посёлке. Шеф принял к сведению и не возражает. Официального задержания быть не может, моя информация не проверена и не подтверждена, ну, и сам я без полномочий. А взять надо мне и только мне. Понимаешь?
НИКИТА. С радостью помогу, командуй.
АЛЕКСЕЙ. Идём за мной.
НИКИТА. А всё же, что за тон? Алёша, мы с тобой слишком хорошо знаем друг друга, не финти.
АЛЕКСЕЙ. Я не знал. Что сегодня надо брать эту мразь, но встретиться с тобой собирался по любому. Мне письмишко подкинули в почтовый ящик. Бдительный гражданин сообщает, что это ты организовал и осуществил побег Беса.  Что скажешь?
НИКИТА. А ты?
АЛЕКСЕЙ. Зачем же следователю доверять анонимкам. С другой стороны, если так, то подбить тебя на такое могла только страсть. А страсть у тебя одна – Кармен.
НИКИТА. Дина.
АЛЕКСЕЙ. Если она тебя попросила, ты не мог ей отказать. А раз сделал, значит, освободился. Охранять и защищать преступника после побега, ты, я думаю, не обещал. Слишком это унизительно даже ради страсти.
НИКИТА. Любовь.
АЛЕКСЕЙ. Любовь никому не помеха. Влюблённые никому, кроме себя, плохо не сделают, и хорошо тоже. Потому что для них никого на свете больше нет. Как бы ни было, я подумал, что поговорить, конечно, надо. В конце концов, мне ты ничего плохого не сделал. Будь, по ходу, другой следователь, ничего не изменилось бы.
НИКИТА. Я это сделал.
АЛЕКСЕЙ. Ясно. Я решил уволиться из органов. Служба для меня непосильная ноша. Отвечать за людей, за закон, за государство, за страну – нет, перебор. В одиночку такие вещи не делаются, а компанию я так и не нашёл. Я лучше буду просто работать. На себя. Я же родился не следователем, а Лёшкой Лешукиным, чуть позже стал твоим братом. Вот ради этого жить можно. Да мало ли ради чего ещё. Но Беса надо взять.
НИКИТА. Да. Куда идти? Эй. Алёша?

За спиной Алексея появляется Бессонов. Алексей падает замертво. У Бессонова в руке окровавленный нож.

БЕССОНОВ. Твой Алёша уже никуда не идёт, он пришёл. А ты иди, Никонцев. Для камер здесь мёртвая зона, никто не докажет, что ты уходил, когда следак был уже трупом. Спасибо. Фартового товарища привела к нам жена, дважды пособил – и с побегом, и сейчас, что заговорил и заставил спину подставить.
НИКИТА. Жена?
БЕССОНОВ. Кармен-то? Не знал?
НИКИТА. Дина – твоя жена…
БЕССОНОВ. Да, так бывает, что у бандита жена – шлюха. Так удобнее, когда для дела нужна шконка, твоя всегда под рукой. Надеюсь, она с тобой рассчиталась и ты не в обиде. Если ещё что надо, скажи, я – твой должник.
НИКИТА. Надо. Твою паскудную жизнёнку.
БЕССОНОВ. Ишь ты, какой жадный. С ножичком ходит. Я думал за пушку прячется, как все легавые, а он серьёзный дяденька. За девку жизнь ставишь или за брата?
НИКИТА. А ты?
БЕССОНОВ. А мне на мою жизнь плевать, не я её придумал, не мне её жалеть. Ладно. Хорош бакланить, мусор. Пошли отсюда, разберёмся без свидетелей.
НИКИТА. Здесь. Рядом с ним.
БЕССОНОВ. Из-за видеокамер могут помешать.
НИКИТА. Иди сюда.
БЕССОНОВ. Так ты же сказал, что рядом с ним, а он – вот, рядом со мной. Так что, ты иди сюда. Ну.
НИКИТА. Ну. (бьётся на ножах с Бессоновым.)
БЕССОНОВ. Нет! (Заколотый, падает замертво.)
НИКИТА. Да.  За девку, Бес, за любовь. Алёша… Вот нож, пусть он будет твой… ты отомстил. (Вкладывает нож в руку Алексея.) Прощай, брат. Прощай.


СЦЕНА 13. Гостиничный номер. Лариса моет пол. Входит Косухин.

КОСУХИН. Привет.
ЛАРИСА. Я сегодня последний день работаю. Ты, когда исчез, я вспомнила, как попала сюда. Хотела устроиться жуликом, а меня сюда пристроили, чтобы мечта исполнилась, выйти замуж за кинорежиссёра.
КОСУХИН. Вышла же. Или ты по знакомству уже и развод оформила?
ЛАРИСА. Завтра хотела заняться.
КОСУХИН. Зачем
ЛАРИСА. Муж сбежал. Вообще-то, я закончила уборку, заселяйтесь.
КОСУХИН. Я не заселяюсь.
ЛАРИСА. Как хотите.
КОСУХИН. Я кончил сценарий, его утвердили.
ЛАРИСА. Как, я же так и не рассказала, как Динка умерла.
КОСУХИН. Никита и Кармен сами решили, как им быть. А меня просто поставили в известность.
ЛАРИСА. Ты же не знал их.
КОСУХИН. Через месяц запускаемся.
ЛАРИСА. Куда?
КОСУХИН. Фильм запускается в производство.
ЛАРИСА. А. Ладно. Посмотрим.
КОСУХИН. Да, так вышло, что тело Кармен, как и у тебя, в шрамах. Тебя даже не придётся прикрывать.
ЛАРИСА. И что?
КОСУХИН. Я люблю тебя.
ЛАРИСА. Что? Сейчас, я что-то не того. Да нет… Правда?
КОСУХИН. Да.
ЛАРИСА. Что, и жить со мной будешь?
КОСУХИН. Естественно.
ЛАРИСА. Что, в Москве?
КОСУХИН. В основном, да. Хотя чаще в экспедициях, на съёмках.
ЛАРИСА. А я где?
КОСУХИН. Со мной. Везде и всюду. В главной роли.
ЛАРИСА. Со мной – вот с такой, как я?
КОСУХИН. Иди ко мне, не сопротивляйся. Только, пожалуйста, не бей по печени. (Подхватывает Ларису на руки.)
ЛАРИСА. Родименький… не тяжело?
КОСУХИН. Самая прекрасная ноша за всю мою жизнь.
ЛАРИСА. Дурак ты, Косухин, не бери меня, я же дура.
КОСУХИН. Два дурака в семье на двоих – не соскучимся.
ЛАРИСА. Пусти.
КОСУХИН. Что?
ЛАРИСА. Поставь на пол.
КОСУХИН. Нет.
ЛАРИСА. Лучше поставь, не-то врежу.
КОСУХИН. Только не это. (Отпускает Ларису.)
ЛАРИСА. Я не могу с тобой жить. Жена я хорошая буду, правда. Любить тебя стану до самого твоего гроба, тоже правда. Но в кино я сниматься не буду.
КОСУХИН. Почему?
ЛАРИСА. Не хочу, передумала. Насмотрелась на жизнь этих звёзд несчастных. Всё время тебя папарацци преследуют, потом пластически операции делать. Нет. Мне нужен муж. Нужны дети. Я лучше всю жизнь уборкой проработаю. Или вон, горничной. Не сердись, Илюша. Мы такие разные, хоть и влюблённые. Тем более, что я тебе всё равно не верю, в смысле любви ко мне. Ну, не мог ты меня, такую, полюбить, ну, никак! Что ты меня за дуру-то беспросветную держишь…
КОСУХИН. Лариса, я приехал за женой, которую люблю. Веришь, не веришь, но я-то вот он, тут. Да?
ЛАРИСА. Да.
КОСУХИН. Не хочешь сниматься в кино, не надо. Но просто моей женой-то ты можешь быть?
ЛАРИСА. Могу. Наверно… ну, да, могу. Точно могу. А как же с кино, кто сыграет?
КОСУХИН. Ну, подыщем кого-никого.
ЛАРИСА. Как я?
КОСУХИН. Таких, как ты, не бывает. Что-нибудь другое. Да бог с ним, с кино, с Кармен, со Степановском. Лариса, жёнушка моя, здравствуй
ЛАРИСА. Ты правда тут… Илья, возьми меня обратно на руки, а?
КОСУХИН. Забирайся. (Подхватывает на руки). Едем вечерней лошадью.
ЛАРИСА. Лошадью классно, да долго, может, лучше самолётом?
КОСУХИН. Не возражаю.
ЛАРИСА. Как я хочу в Москву! Я дура полная, да? Ой, да неси же уже меня, неси.


СЦЕНА 14. Поляна. Из лесу выходит Никита. Навстречу ему идёт Дина.

НИКИТА. Дина…
ДИНА. Как сам?
НИКИТА. Утром выпустили из каталажки, днём вернули удостоверение. За отсутствием события преступления. Час назад позвонила ты и позвала. Вот я.
ДИНА. То есть, не за отсутствием состава преступления, а за отсутствием его, как такового? Бес и Лешукин убили друг друга?
НИКИТА. Да.
ДИНА. Вот, как просто.
НИКИТА. Как сама?
ДИНА. Теперь я королева Кирпичного Завода и прилегающих к нему окрестностей.
НИКИТА. Включая Степановск?
ДИНА. Включая.
НИКИТА. Зачем звала?
ДИНА. Ты всегда так стремился со мной поговорить, вот я.
НИКИТА. За месяц на нарах мне страстно понравилось молчать.
ДИНА. И всё же приехал, даже не спросив почему встреча назначена в лесу.
НИКИТА. Подальше от глаз и ушей, а космическая связь здесь не работает.
ДИНА. Не только. Я люблю этот лес, он меня тоже. В детстве я заблудилась и он меня принял. Целую неделю плутала и ни разу не сделалось больно. Хочу умереть в этом лесу. Нет, не так. Умереть, конечно, умру, где умрётся, но похороненной хочу быть здесь. То есть, ты не испугался приехать в мой лес?
НИКИТА. Ты королева не для меня, а для всякой швали – жуликов, гопников, убийц и прочей преступной шелухи. Чего ж мне тебя бояться.
ДИНА. И кто я для тебя?
НИКИТА. Жена Беса – сама бесовка.
ДИНА. Вдовствующая королева. А знаешь, ты теперь тоже герой фольклора. У тебя теперь и погоняло есть: Никита Бесогон.
НИКИТА. Это что ещё за дрянь – «бесогон»?
ДИНА. Не знаешь прозвище своего святого небесного покровителя? Мученик, побивающий беса. Надо было тебе икону подвезти.
НИКИТА. Хорош гнать пургу, Гомонова, на меня романтика не влияет.
ДИНА. А любовь? Любовь же романтика.
НИКИТА. О чём речь? Если о сотрудничестве, разговора не будет.
ДИНА. А если о нас?
НИКИТА. Ты меня не любишь.
ДИНА. А ты меня?
НИКИТА. Ты никого не любишь. Ты всех просто-напросто имеешь ввиду. Включая родную бабушку. Ты обыкновенная вольница. Таких миллионы. Но девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять человек смиряются, а ты нет. И чтобы накормить эту свою наглую непокорность, ты убиваешь души, судьбы, тела.
ДИНА. Вот это посидел человек за решёткой! Какие глубины человеческого бытия ему покорились. В библиотеку, что ли записался? Помнишь у Ломоносова: «Открылась бездна звезд полна; звездам числа нет, бездне дна».
НИКИТА. Прощай, Кармен.
ДИНА. Я – Дина!
НИКИТА. Кармен из Кирпичного. Бывай. До встречи на допросе.
ДИНА. Никитушка… Я тосковала. Не надо мне никакого королевства, ничьих душ. Только ты.
НИКИТА. Нет.
ДИНА. Да. Ты побил моего мужа, взял меня в бою, теперь я – твой трофей.
НИКИТА. Чего-чего…
ДИНА. Ты мой муж. Можешь делать со мной, что хочешь. Можешь взять на руки, можешь втоптать в грязь. Можешь отвести под венец, можешь закопать в могилу. Я твоя.
НИКИТА. Дина… это правда? Ты не забыла?
ДИНА. Никитушка, мы мечтали о нас. И мы здесь. Между нами никого и ничего. Вот мы, друг для друга. Не уходи, не бросай меня… возьми… всю возьми до капли…
НИКИТА. Дина… радость моя… жена… Жена?
ДИНА. Да.
НИКИТА. Жена… я твой муж. Муж?
ДИНА. Да.
НИКИТА. Не я с тобой, ты со мной делай, что хочешь. Я так люблю тебя, так люблю… я твой.
ДИНА. Весь?
НИКИТА. До дна.
ДИНА. И я могу делать с тобой, что хочу?
НИКИТА. Всё.
ДИНА. И я сделаю. Но сначала ты признаешь во мне свою женщину, даму своего сердца, души и духа. 
НИКИТА. Да.
ДИНА. А королеву?
НИКИТА. Плутовка. Да.
ДИНА. Признаёшь?
НИКИТА. Да.
ДИНА. Встань передо мной на колено, я посвящу тебя в рыцари.
НИКИТА. Рыцарей много, я – один.
ДИНА. Ты больше, ты мой король. Но иерархия штука опасная, её ступени лучше пройти, чем проскочить. Для этого тебе не понадобится много времени, всего минуту-другую, но пройти надо, чтобы задобрить лестницу, иначе она провалится под тобой, когда ты взойдёшь на верхнюю ступень, где я тебя жду.
НИКИТА. Ты знаешь ритуал посвящения?
ДИНА. Конечно.
НИКИТА. Откуда?
ДИНА. Королева в прошлом была танцовщица. Чтобы найти зерно персонажа надо перекопать много знаний. Приступим?
НИКИТА. Да.
ДИНА. Встань на колено.
НИКИТА. Встаю на оба.
ДИНА. В период зарождения рыцарства ритуал посвящения в рыцари начинался с купания в ванне.
НИКИТА. Сегодня у меня было две ванны: после СИЗО и после посещения руководства, перед приездом сюда.
ДИНА. После этого молодой человек надевал кольчугу и шлем. Ну, это можно пропустить. Далее рыцарь, иногда отец посвящаемого, но чаще — кормивший его сеньор, привешивал к его поясу меч, который он с этого момента носил постоянно. В нашем случае, сеньора.
НИКИТА. При мне всегда есть нож, вручи его мне. (Подаёт нож рукоятью вперёд.)
ДИНА (взяв нож). Новый?
НИКИТА. Дамасская сталь. Из Гороховца.
ДИНА. Круто. Где ножны?
НИКИТА (распахнув куртку). На боку.
ДИНА. Прими из моих рук меч, милый. (Вставляет нож в ножны.)
НИКИТА. Всё?
ДИНА. Нет. (Обходит Никиту, доставая из-за пояса кастет.) В конце процедуры рыцарь обычно сильно ударял молодого человека кулаком по затылку.
НИКИТА. Ударь.
ДИНА. Посвящаю мужа моего Никиту в мои рыцари. (Ударяя кастетом Никиту). Аминь!
НИКИТА (уклонившись от удара, удерживает левой рукой её руку с кастетом и прижимает Дину к себе - правой). Королева с кастетом – это чересчур романтично. Думаешь, ты для меня тайна? Нет, солнце моё, в тюрьме я узнал о тебе столько, что кажется прожил с тобой всю мою жизнь. Компаньоны рассказали мне о твоём заветном кастете. А в остальном, радость моя, я – опер, меня романсами не проймёшь. Так, значит, моя Кармен,  ты хочешь быть со мною, да?
ДИНА. Я буду с тобою до смерти, да, но жить с тобой я не буду. Ты хочешь меня убить, знаю. Такова судьба, но я не уступлю.
НИКИТА. Я тебя прошу, образумься. Послушай. Забудем всё прошлое. Хотя ты же знаешь, что ты меня погубила. Ради тебя я стал преступником. Дина… моя Дина…
ДИНА. Я – Кармен.
НИКИТА. Дай мне спасти тебя и самому спастись с тобой.
ДИНА. Ты требуешь от меня нереального. Я тебя больше не люблю. А ты меня ещё любишь и поэтому хочешь убить меня. Я могла бы солгать тебе, но мне лень это делать. Между нами всё кончено. Ты вправе убить свой трофей, жену поверженного врага. Но Кармен уже свободна и так будет всегда.
НИКИТА. Так ты любишь Беса?
ДИНА. Я любила не Беса, я любила Филиппа. Любила, как и тебя, одну минуту. Может, меньше, чем тебя. Но теперь я никого не люблю. И ненавижу себя за то, что любила тебя.
НИКИТА. Бесовка.
ДИНА. Кармен.
НИКИТА. От гордой осанки ничего не останется, стоит только свернуть шею гордячке. В последний раз: останешься со мной?
ДИНА. Нет. Нет. Нет.
НИКИТА. Да. (Сворачивает шею Дине.) За брата Алёшу. За себя. Прощай, любовь моя… прощай.


СЦЕНА 15. Гостиничный номер. Косухин стоит на стремянке, занимается люстрой. Входит Лариса.

КОСУХИН. Виноват, Лариса Руслановна, задерживаюсь. Но тут, понимаете…
ЛАРИСА. Я не обязана понимать в электрике, Косухин.

Из ванной выходит Алексей.

АЛЕКСЕЙ. Поэт, чего хотите, ему ж потормозить, как на горшок сходить, если прижало, то надо.
ЛАРИСА. А у вас что?
АЛЕКСЕЙ. Заканчиваем.

Входит Гомонова, с кожаной папкой.

ГОМОНОВА. Где компьютерщик?
КОСУХИН. В кабинете,
ГОЛОС БЕССОНОВА. Можно принимать работу.
ГОМОНОВА. Иду-иду. (Уходит в кабинет.)
КОСУХИН. Эй, компьютерщик от бога, ты там музыку хоть, что ли, включи.
АЛЕКСЕЙ. Вот нам бы так же, а, Ильюха? Сделал – получи на руки, а то раз в месяц, и то с вычетами.
ГОЛОС НИКИТЫ. Лёха, хорош филонить, бегом сюда.
АЛЕКСЕЙ. Виноват, Лара, труба сантехника зовёт. (Уходит в ванную.)
КОСУХИН. Не переживайте вы так, Лариса Руслановна…
ЛАРИСА. Не переживайте, конечно. К десяти утрам номер должен был быть готов, хозяин уже на подъезде, а здесь не президентский номер, а караван-сарай.

Из ванной выходит Алексей, за ним – Никита.

АЛЕКСЕЙ. Принимай работу, Лара.
ЛАРИСА. Я тебе не Лара, Лешукин, а Лариса Руслановна.
НИКИТА. Всё равно принимай.
ЛАРИСА. А кто пол протирать будет… (Уходит в ванную.)
АЛЕКСЕЙ. Сказать?
НИКИТА. Договоришься, братан, уволят.

В кабинете включается музыка – это «Кармен-сюита». Из кабинета выходит Бессонов, укладывает инструменты и коробку.

КОСУХИН. Пошёл?
БЕССОНОВ. Сам пошёл.
НИКИТА. Ну, ты, Филя, нашёл, что врубить.
БЕССОНОВ. Не нравится - выруби.
АЛЕКСЕЙ. Бессонов, ты с людьми в принципе умеешь разговаривать?
БЕССОНОВ. Некогда мне с вами.


Из кабинета выходит Гомонова.

ГОМОНОВА. Чего стоим без дела?
АЛЕКСЕЙ. Приём-сдача работы.
ГОМОНОВА. Вычеты ему, видите ли, не нравятся, а нарушать трудовую дисциплину – это, конечно, само собой, нормально.
АЛЕКСЕЙ. Олимпиада Степановна, уяснил, без порядка – нет достатка.
ГОМОНОВА. Неужели понял?
АЛЕКСЕЙ. Я-то понял. А ты, Никонцев, хоть чуть-чуть ферштейн?
НИКИТА. Яволь, сэр.

Из ванной выходит Лариса.

ЛАРИСА. Вроде всё нормально, сейчас горничную пришлю.
КОСУХИН. Кто-нибудь щёлкните включатель, он там, у двери.
ГОМОНОВА. Я рядом. Включать?
КОСУХИН. Да.

Включается люстра. В дверях – Ромодановский и Дина.

БЕССОНОВ. «И над столами в морге свет включили».
КОСУХИН. Ну, зачем же так мрачно, можно другое. «И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света».
РОМОДАНОВСКИЙ. Проходи, Дина Владиславовна, принимай номер. Если, конечно, он готов. Хотя другого такого у нас нет.
ГОМОНОВА. Здравствуйте, Виталий Иванович.
ЛАРИСА. Всё готово, осталось только чуть-чуть…
ДИНА. Не торопитесь, мы сейчас всё равно в ресторан пойдём. А что это за стихи вы прочитали?
АЛЕКСЕЙ. Своё, небось. Он у нас поэт и драматург.
БЕССОНОВ. Ага, Лопе де Вега.
НИКИТА. Всё лопе да лопе, и никак не лопе.
КОСУХИН. Я прочёт одно из двух четверостиший Иннокентия Анненского.
ДИНА. Вы на самом деле сочиняете стихи и пьесы?
КОСУХИН. Да ну, что вы…
РОМОДАНОВСКИЙ. Отвечай, когда тебя сенатор спрашивает.
ДИНА. Дядя Виталя, не надо.
ЛАРИСА. Вчера в мусорной корзине нашли его киносценарий.
ДИНА. Почему в корзине?
КОСУХИН. Дрянь получилась.
ДИНА. Вы пишете на бумаге, не в компьютере?
КОСУХИН. По разному. Когда пишется, на компьютере, когда тупик – на бумаге, от руки.
ДИНА. Интересно.
РОМОДАНОВСКИЙ. Дина Владиславовна является председателем попечительского совета поддержки литературы и искусства. И в сенате возглавляет соответствующий комитет.
ДИНА. И как называется ваш сценарий?
КОСУХИН. «Кармен Кирпичного Завода».
БЕССОНОВ. Бред.
ДИНА. Почему Кирпичного завода?
ЛАРИСА. У нас под Степановском есть район, со старым названием Посёлок Кирпичного Завода.
ДИНА. Я в курсе.
ГОМОНОВА. Дина Владиславовна сама там родилась и выросла.
ДИНА. Откуда вы знаете? Не может быть, Олимпиада Степановна… моя классная руководительница. Здравствуйте. Я так рада вас видеть. Нам надо обязательно встретиться. Постойте-ка, а музыка «Кармен-сюиты» не случайна?
ГОМОНОВА. Я попросила включить.
ДИНА. А сценарий?
ГОМОНОВА. Не знаю, не читала.
ДИНА. Но рассказывали обо мне?
ГОМОНОВА. Нет, что вы, Дина Владиславовна, мы с электриком-сценаристом всего лишь знакомы на уровне платёжной ведомости.
РОМОДАНОВСКИЙ. Молодой человек, откуда вы взяли сюжет?
КОСУХИН. У Проспера Мериме.
РОМОДАНОВСКИЙ. Разве он писал про Посёлок Кирпичного Завода?
КОСУХИН. Нет, конечно.
ДИНА. Я хочу почитать.
ЛАРИСА. Это невозможно. Его нет.
ДИНА. А то, что в корзине?
ЛАРИСА. Лично сожгла, чтобы никто не обсуждал написанное.
БЕССОНОВ. А ты, чего молчишь, писатель?
КОСУХИН. Лариса Руслановна всё сказала. Сценария нет.
РОМОДАНОВСКИЙ. Слава богу.
ДИНА. Жаль. Лично мне очень хотелось бы прочитать. Нам пора, Виталий Иванович. (Уходит.)
РОМОДАНОВСКИЙ. Какие интересные работники встречаются в моём отеле. Занимательно, очень. (Уходит.)
ЛАРИСА. Что-то будет.
АЛЕКСЕЙ. Сенатор, похоже, восприняла название на свой счёт?
БЕССОНОВ. Ну, вас, надоели. (Уходит.)
НИКИТА. Пойдём, братан, у нас ещё на втором этаже протечка.
АЛЕКСЕЙ. Сказать?
НИКИТА. Заткнись.

Алексей и Никита уходят.

ГОМОНОВА. Удивительное совпадение. Прозвище Дины на Кирпичном было знаете какое? Кармен. Косухин, вам кто-то рассказал её судьбу?
ЛАРИСА. Он же не наш, не степановский, живёт-то здесь всего полгода.
ГОМОНОВА. Удивительно. А почему, Старых, ты не назвалась Дине?
ЛАРИСА. Зачем. Она Филю Бессонова не узнала, своего соседа По Кирпичному.
ГОМОНОВА. Или не захотела узнать.
ЛАРИСА. А с Никитой они в колледже культуры вместе учились. У них там даже лямур-тужур, кажется, был. А знала Никиту, значит, и Алёшу – эти с детсада дружат.
ГОМОНОВА. Надо же, не знала. Выходит, Дина общалась с единственным человеком, которого не знала. Удивительно.
ЛАРИСА. Она даже у вас не спросила, почему вы, школьный преподаватель истории, работаете в гостинице, главное, кем. Меня не узнала, я рада. Ромодановский-то ей крёстный отец. Зачем нам эти зигзаги судьбы. Держись дальше от начальства – здоровее будешь.
ГОМОНОВА. А чем дальше от власти, тем будешь живее.
ЛАРИСА. Не надо было, Олимпиада Степановна, музыку включать.
ГОМОНОВА. «Кармен»? Да, пожалуй. Старых! Учительница лучше знает, что делать. Не надо было связываться с сочинителем, если на то пошло. Не писание надо в корзину, а самого писаку. Ты кто, Косухин? Ты – электрик, вот и вкручивай лампочки, давать свет – не твоя забота, на то есть соответствующая служба. Да что служба, целая промышленность. И вы, Лариса Руслановна, - завхоз. Вот и заведуйте тряпками и прочей бытовой химией на своём уровне. Вы будете наказаны штрафом за то, что не подготовили номер к приезду нового постояльца. И не смей мне перечить, Старых, я научу вас уважать бухгалтера-кассира и вообще бухгалтерию! Это вам не школьный учитель истории, это вам исторический урок. (Уходит.)
КОСУХИН. Круто, но смешно.
ЛАРИСА. А ты чего молчал, когда Динка была?
КОСУХИН. Ты не даёшь мне ни слова вставить.
ЛАРИСА. И что, скажешь, я не права?
КОСУХИН. Как всегда и во всём. Ты – мой ангел-хранитель.
ЛАРИСА. В лучшем случае нас уволят. В худшем – растопчут, чтоб ни гу-гу. Надо же так проколоться! И зачем я только тебе рассказала эту сказку…
КОСУХИН. Видимо, не такую уж и сказку, раз так уело.
ЛАРИСА. Богатые не любят свидетелей своего прошлого. Страшно мне, Илюша…
КОСУХИН. Ерунда, всех друзей не перебьёшь, обязательно кого-нибудь забудешь. А сенаторы дураками не бывают. Проще выбросить из головы.
ЛАРИСА. Или плюнуть и растереть. Ромодановский – не сенатор, может, из головы и не выбросить. Всё равно боюсь.
КОСУХИН. Я же тебе сколько говорил, давай, уедем. 
ЛАРИСА. Вот так, просто, всё бросить и уехать в глухомань, где ни родных, ни друзей, ни работы…
КОСУХИН. Я-то есть.
ЛАРИСА. А как же ты? Мы же в Москву планировали. Отсюда же проще выскочить туда, сам знаешь. Поэту нельзя без света, без тусовки.
КОСУХИН. Бред. Свет, тусовка – мишура. Поэту нельзя без любви. И совсем уж плохо без любимой. Забирайся. (Подхватывает на руки). Едем вечерней лошадью.
ЛАРИСА. Лошадью классно, да долго, может, лучше самолётом? Я дура полная, да? Ой, да неси же уже меня, неси…