3 ч 4 гл Вхождение в тему

Часть четвёртая Глава четвёртая

Вхождение в тему —  получение продуктов на три дня

После вечерних посиделок старики ушли в казарму отбиваться ко сну. Вечернего развода, как это было на Селене, где я служил раньше, не было, да и кого там было разводить и куда? Командир был занят своей семьёй и в казарму в тот вечер со своей горы не спускался, а старики как будто были в курсе, что развода не будет.
Я, как только старики ушли, по-быстрому помыл сковороду и, вымыв полы, уселся за дневниковую писанину, по ходу припомнив всё, что случилось за этот день. Всё это я записал небольшими абзацами, чтобы потом развить с дополнениями. Так я стал вырабатывать навык подробного описания всего, что со мной происходило за весь день, во всех, казалось бы, мельчайших деталях. Сейчас, разбирая полустёртые карандашные каракули, мне остаётся жалеть, что не записывал шариковой ручкой. Но на Точке стержни были в дефиците, и Назаров строго следил, чтобы всё, что писалось солдатами, относилось только к письмам и ни к чему другому.
Пока я писал, сидя в столовой, кто-то прошёл мимо окон по трапу. Я ещё подумал, что кого-то крепко прихватило с картошки с салом. И на всякий пожарный, спрятав дневник под клеёнку, сделал вид, что изучаю меню на завтра. Дверь хлопнула, вошёл Белов и спросил, чего я так припозднился.
— Да вот, меню читаю и думаю, с чего начать, — ответил я.
— А чего его читать? Оно старое. Завтра для разгона сваришь рожки, сольёшь воду и поджаришь до появления снизу хрустящей корочки. Потом вывалишь на отдельную сковороду свиную тушёнку и ложкой размягчишь весь жир, часть его сольёшь обратно в банку, для чего — потом скажу. Жир кусками не оставляй, это невкусно, и наши мусульмане этого не оценят. Сверху — лучок полукольцами. Чай приготовишь в этом бачке, он не жирный, в нём и готовь кипяток. Потом заваришь по вкусу, чай у нас низкого качества, а хороший командир на складе прижимает.
— А почему не завариваете свой? — спросил я.
— Ну, ты ему про это не рассказывай, а то он сразу накричит, что нужно готовить из того, что выдают.
— Ерунда какая, бред! — усомнился я. — В поселковом магазине, наверное, продаётся хороший чай, взяли бы и купили.
— Можно, конечно, но на другую сторону реки можно переправляться только с разрешения командира. Можно ещё заварить лимонником. Это лиана такая, она вон по забору растёт, аромат как от лимона, и полезно для здоровья, тонизирует. Сливочное масло в холодной воде у родника, там закрытый бидончик. Холодильника у нас нет. Масло завтра порежешь. Хлеб в тумбочке. Ну, вроде всё, а теперь пошли спать, тебе завтра вставать в пять утра по будильнику.
— А где взять будильник?

— Он уже на твоей тумбочке стоит. Твой сосед слева — Коля Каргель, наш тунеядец; вот же прислали дурачка на нашу шею. Я тебе про него забыл сразу сказать. Он во сне разговаривает: его в детстве покусала собака, вот он на нервной почве и выбалтывает все секреты, — ухмыльнулся Белов.
Я закрыл дверь на крючок, и мы прошли по трапу до входа в казарму.
— Утром, когда будешь выходить, здесь не ссы — будет вонять; лучше на переходе к гостевому дому, там можно. Зимой тоже ссать с трапа нежелательно, а то в субботу приходят жёны офицеров смотреть кино, а тут такая живописная картина!
Пройдя до своей кровати, я разделся и улёгся на свежую простыню, укрывшись второй такой же и пушистым байковым одеялом.
— Это одеяло специально для повара, то есть для тебя, приготовили, чтобы высыпался хорошо, — сказал шёпотом Белов.
Растянувшись на кровати во весь свой рост, я прислушался к сопящей казарменной тишине и постепенно провалился в глубокий сон.
Ночь пролетела удивительно быстро, и, когда надо мной отчётливо щёлкнул механизм будильника, я на автомате стащил его с тумбочки под одеяло и, зажав верхнюю кнопку звонка, заставил замолчать на полуслове. А то я знаю эти пузатые будильники: дай им волю, так они и будут звенеть во всю свою мощь, громче, чем все сельские петухи вместе взятые.
После завтрака пришёл мой командир, долговязый, как жердь, Назаров. Он придирчиво осмотрел кухню, помещение столовой, потёр носком сапога плитку на полу.
— Жирок.
— У вас сапоги жирные, у входа масло разлито.
Назаров посмотрел на пол и скривил губы.
— С коровой познакомился? Доить умеешь?
— Вечером раздаивал, три литра получил.
— Зайди в канцелярию, нужно подписать документы, а потом на склад — получать продукты. Тебе Белов всё рассказал?
— Ну, в общих чертах.
— Масло с крыльца сотри, а то не сам, так кто-то другой свалится.
Когда Назаров ушёл, я вышел во двор перед кухней, посмотрел на крыльцо. Никакого масла там не было, насчёт него я соврал. Заметил ли это Назаров — не знаю.
В канцелярии Назаров приготовил мне какие-то бумаги и подал авторучку на подпись. Но я, помня науку работы с документами на гражданке, углубился в их чтение, отчего у Назарова отвисла челюсть. Он поднялся со стула и стал меня внимательно разглядывать; я почувствовал, как он начал закипать. А сам про себя решил, что ничего подписывать не буду и поваляю дурака.
— Ты чего там читаешь? Ты списывать продукты собираешься?
На что я ответил ему:

— Ну да, вы — тушёнку рыбакам, а я, если что случится, буду отвечать.
— Ты что-то не понял, товарищ солдат? — спросил, удивлённо покраснев, Назаров.
— Я ничего вашего подписывать не буду, товарищ офицер, — в тон ему ответил я.
— Не с того начинаешь службу, солдат. Тяжело тебе будет служить. Ладно, бери ящик и иди к складу, я сейчас подойду.
— Вот я попал, — подумал я, отказавшись списывать наворованное этим старлеем.
То, что отцы-командиры воруют, не было новостью, и то, что я не стал ничего подписывать, только добавило мне веса. Теперь он ко мне со своими бумажками не сунется.
На складе Назаров попытался мне втюхать неполные пачки сахара-рафинада, мол, утряслись, растеряли массу. Я пересчитал целые и положил в ящик. Потом сходил за старлеем за свиной тушёнкой, там же получил рыбные консервы «Горбуша в томатном соусе». Крупы Назаров отвесил всё до грамма и удивил нормой сухофруктов.
— Это что такое? Разве для компота столько положено? — спросил я.
— Вот, читай: 25 граммов на человека, — показал мне Назаров свою папку, где были написаны нормы отпуска продуктов и то, чем мне нужно было руководствоваться при получении у него продуктов на три дня.
— Странно, но в полку, где я раньше служил, компот был наваристым.
— Чудак ты. Так-то в полку, где сверх своего состава готовили ещё на человек сто-двести: командированные, временно перемещённые, гости там всякие. Так что сам мудри: сахар жги и подкрашивай водичку, ну, это ты лучше меня должен знать. Если норма такая, я же не могу отпускать больше. Ты вот списывать, что поели крысы, отказываешься, а я бы что-то тебе подкидывал — кто тут что проверяет?
— А тушёнку тоже крысы поели?
Надо было видеть, как он на меня посмотрел. Помните фильм «Кавказская пленница»?
На двери кабинета табличка:
Заведующий «РАЙКОМХОЗОМ» тов. Саахов Б. Г.
«Аполитично рассуждаешь, клянусь, честное слово!» и так далее по сюжету.
— Тяжело тебе будет служить, солдат, — повторился Назаров и, понизив голос почти до шёпота, добавил: — Ты вот ещё что: если будешь мне докладывать, что там придумают старики, водку где прячут, я бы тебя отпускал в посёлок в увольнение. Там и девушки есть, развлечёшься. Ну и другие привилегии.
Ну, насмешил, ей-богу. В увольнение в какой-то захолустный посёлок на краю света, где и танцев не предвидится. Где жителей примерно 100 человек — и то, если столько наберётся. Капитан, конечно, был большим чудаком, если подумал сделать из меня шпиона.
За хлебом в посёлок я и так ездил бы на лодке, так что «увольнение» капитана для меня было как писк комара.
— Где расписаться за полученное довольствие? — спросил я, сухо не поддаваясь на его умасливания.
Назаров подал мне папку, и я, подсчитав полученное, расписался в каждой графе.
— Я тебе принесу новое меню, по нему и будешь готовить, не отходя ни на шаг. Сам должен понимать: шаг влево, шаг вправо — люди у нас тут часто пропадают, тайга!
— Шутник, — подумал я.
— Служба у нас тут не сахар, никто особых привилегий не даст, их заслужить надо потом и кровью, а можно обойтись и без этого, так что смотри сам, как тебе тут служить, — сказал мне Назаров, буквально чеканя каждое своё слово.
Он посмотрел на меня взглядом самки беркута, как на загнанного волка, но я виду не подал, что испугался его, а вот коленки подрагивали: от такой сволочи можно чего угодно ожидать. Но об остальных офицерах мне, прошу прощения, пока сказать худого нечего.
Солдаты, не привлечённые к такой работе, говорили о поварах, что они катаются как сыр в масле, не зная, однако, что им приходится терпеть от своих командиров. По сути, солдат — лицо в армии бесправное, главное — не ошибиться, куда впотьмах встаёшь ногой. Ошибся — и ты в дисбате, не ошибся — ефрейтор.
При выходе со склада я обратил внимание, что замок и ключи висят на ручке без присмотра: подходи, снимай слепки и оттиск сургучной печати.
По недовольной физиономии Назарова было видно, как он был мне не рад из-за того, что я отказал ему в списании продуктов и отказался стучать на старослужащих. С другой стороны, он понял, что вить из меня верёвки не получится: это ещё Белов мог что-то там помогать списывать, а тут он нарвался на меня. Мне ещё в полку в Комсомольске-на-Амуре популярно объяснили, что списание ворованных продуктов приведёт меня в дисбат и что мне лучше этим не заниматься. А Назарову-то что? Я списал, и меня же и накажут, а то и посадят, а он будет гулять да посмеиваться.
Однажды Назаров забыл папку на крыльце склада, засунув её в щель между брёвнами стены, чтобы она ему не мешала закрывать дверь. Я этого тоже не заметил, так как уходил первым, неся ящик с продуктами. А когда вечером ходил к корове за молоком, обратил внимание на торчащую рядом с дверью папку и сразу понял, что это такое. Я за ней пришёл, как стемнело, чтобы меня никто не видел. Папку я припрятал до утра, чтобы почитать, пока ребята спят до завтрака.
На другой день, поставив котлы с водой на плиту, я взял тетрадь и стал изучать бумаги. И скоро до меня дошёл весь ужас глобального воровства Назарова. Он воровал продукты ящиками, продавая их налево рыбакам и охотникам. Так сказать, обогащался. Ну и списывал всё сам у себя под моей поддельной подписью.
Похоже, что он начал заниматься подделкой документов. А я так и не понял: дурак он или сознательно лезет в петлю? Ведь если вскроется обман, его повесят на фонарном столбе.

Я понял, что если украсть пару ящиков тушёнки из госрезерва, он этого «не заметит». Уединившись после обеда в березняке, я скрупулёзно переписал все документы в свою тетрадь. Я решил менять свою подпись, чуть-чуть изменяя буквы, на случай большого шухера. Я не я, и корова не моя. Папку с документами я бросил рядом с крыльцом с правой стороны, чтобы её не было видно в траве. Её Назаров, конечно, нашёл, наверняка поругав себя за такой промах.

И вот как-то раз мне представился случай проследить за Назаровым, чтобы узнать, где он прячет ворованную тушёнку из госрезерва. Оказалось, рядом с пирсом находился небольшой сарай, где хранилось имущество нашей части: старые рыбацкие сапоги, какие-то сети с поплавками, краболовки и другое барахло. Там Назаров стал прятать ворованные ящики с консервами под сетями. Это было удобно. Ночью при свете луны к пирсу приставала лодка, куда Назаров подносил ящики. Далее следовал расчёт деньгами или пушниной. И оба деятеля, довольные собой, растворялись в ночи.

Потом я периодически проверял сарай, ставя маленькую веточку на случай проверки, открывался ли он. Но нужен был ключ, а его Назаров носил с собой. К этому времени я соорудил свой схрон над обрывом мыса Безымянный, чтобы он был всегда под моим присмотром. Это была яма с крышкой под моховым ковриком для хранения в ней ящиков из-под тушёнки. Сама крышка была пропитана берёзовым дёгтем, разведённым в подсолнечном масле, чтобы не сильно пахла. Этот запах нужен был для отпугивания крыс, мышей, змей и собак, особенно для того, чтобы Волчок не выдал меня, ковыряясь там лапами.

Вскоре настало время, когда Назаров сам себя выдал, нервно посматривая в сторону рыбацкого пирса во время получения мной у него продуктов. В тот день он был весь как на иголках. До вечера он несколько раз приходил на рыбацкий пирс и чего-то там крутился. И я понял, что в сарае накопились ящики с консервами и со дня на день произойдёт их продажа. Я не стал заваливаться после работы в постель, а стал тянуть время до полуночи, придумав себе занятие с мытьём полов. Я знал, что Назаров не зря так волновался и что клиент его прибудет с лодкой, как всегда, в два часа ночи — ну не сегодня, так завтра; когда все прибрежные жители, угомонившись, улягутся спать, твори свои дела, и фиг кто что узнает.
Чтобы не стучать сапогами по трапу и лестнице, я спустился по траве до гаража и дальше, буквально на цыпочках, отправился к рыбацким ангарам. Там фомкой осторожно сорвал с двери сарая замок и, проникнув внутрь, обнаружил на ощупь четыре ящика тушёнки из нового завоза. Я особо там разбираться не стал и перенёс все ящики поближе к гаражу, а потом поднял в свой схрон. Вымокнув от пота, я вернулся на кухню и продолжил мытьё полов ручной щёткой, чтобы, если кто из радистов-полуночников явится за хлебом к чаю, я был умотанным, как мочалка. И это сработало. Когда я уже заканчивал, ко входу, громыхая сапогами, пришёл Анвар. Он заглянул на кухню и, оценив сверкающую чистоту, попросил дать ему булку хлеба и банку тушёнки.
— Давай, не жмись, я парням завтра всё объясню, в первый раз, что ли? — сказал он.
Я отдал ему булку и банку свиной тушёнки, зная, что он мусульманин и свинина ему не положена, но кто в армии придерживается этого запрета, когда есть хочется, а барашка нет? Я ещё хотел пошутить, можно ли ему такую тушёнку, но передумал.
— Открыть?
— Ага, чтобы все медведи сбежались, — усмехнулся он.
Попив воды, он ушёл на сопку. Один, в темень — вот же нужда спускаться за едой, а потом опять мотать километры обратно с фонарём-жужжалкой.
Закончив с полами и имея надёжного свидетеля, я ушёл в казарму. Кто-то заботливо завёл мой будильник на пять часов, и мне оставалось только улечься и уснуть.
Утром будильник только щёлкнул, как я придавил его рукой, чтобы он не зазвенел благим матом.

— А если он узнает, кто его надувает, — подумал я, — он того хитреца за эти дела где-нибудь точно пристрелит, а прикопать без следа — так это запросто: иди ищи, тайга большая.

В течение всего дня я решил держаться на виду у всех и занимался то колкой дров, то чисткой бачков у родника. Словом, моя обычная возня. Назаров же, вероятно, обнаружив пропажу ящиков, дежурил у окна канцелярии, высматривая обстановку за окном. А обстановка говорила: «Хрен тебе в обе руки». Я его понимаю: когда он собирается открыть сарай, а он уже открыт, начинает шарить руками в поисках ящиков и вдруг натыкается на нечто склизкое. Он подносит руку к лицу.
— Говно. Вот суки!..

Я представил, как Назаров стоит с испачканной рукой и про себя кроет матом неизвестных воров.

Он моет руку, потом объясняет своему клиенту, что обмена сегодня не будет. Придётся подождать.

В те дни Назаров был особенно подозрителен: ещё бы, увели четыре ящика тушёнки высшего сорта из госрезерва, где она хранилась, а под конец списания отправили в войска — солдаты, мол, всё съедят. Что такое пищевой госрезерв, никому объяснять не надо: ведь это секретные хранилища продуктов, находящиеся под вооружённой охраной, и так просто туда проникнуть не получится. Банки, изготовленные по ГОСТу, не имели никаких отличительных знаков, свидетельствующих о том, что тушёнка — из госрезерва; просто на ящике была пометка «Госрезерв», и, да, присутствие в банках отборного мяса говорило, что это особенная начинка.

Такая тушёнка особенно ценилась охотниками и рыбаками: мясо без жил и жира, а если попадала в торговую сеть, то раскупалась в считанные часы. И то, что пишут, будто тушёнку из госрезерва не отправляют в торговлю, — брехня: везде находятся предприимчивые люди, которые для собственной наживы сделают так, как им нужно, конечно, сбросив некий процент стоимости в розницу. А всякие кричащие названия напоказ, типа «Госрезерв» и что-то в этом духе, — это чистой воды фуфло; это нам, поварам, крепко вдолбили в столовых Советского Союза.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 09.10.2026 г.