Азбука жизни Глава 2 Часть 292 Между амбразурой и

Глава 2.292. Между амбразурой и бархатом

— Папа, как она всё успевает?
— Действительно, Мариночка! — смеётся мама, но в её смехе — лёгкая, почти невидимая трещинка. Та самая, что бывает, когда смотришь на что-то слишком быстрое, слишком яркое, и не понимаешь — как? — Дедуля, я ведь в трёх школах училась. Сама.
— Не совсем сама, доченька, — поправляет она мягко, и в её голосе звучит та самая, знакомая нота. Нота оправдания. Перед отцом. Перед прошлым. Перед тем временем, которого не было.

А дедуля просто смотрит на нас. Сидит в своём кресле, как капитан на мостике, и пьёт эту сцену глазами. Ему не нужны слова. Ему нужно вот это: мы здесь. Обе. Его красавицы — единственные, неповторимые, такие разные, что иногда кажется, будто мы с мамой говорим на разных языках, даже когда произносим одни и те же слова.

— Папа, при всей её природной… отрешённости, — мама подбирает выражение осторожно, будто боится спугнуть, — меня удивляет её активность. Откуда?
— Мариночка, это всего лишь видимость, — говорит дедуля, и его глаза, такие же светлые, как у меня, мерцают тихим пониманием. — Всё в её действиях закономерно. Как нота в партитуре.

Он знал бы, насколько близок к истине. Закономерно. Не «активно», а — необходимо. Каждое движение, каждое «успевание» — не порыв, а расчёт. Выживание. Мама, кажется, догадывается об этом — но рисуется. Или вправду не понимает иногда свою дочь. А где ей понять? Она выросла за бархатными шторами, в кружеве мужской заботы. Её защищали — так, что она и не заметила, как сама стала частью этой защиты. Частью крепости, в которой никогда не было осады.

А я… я с рождения лезу на амбразуру. Не потому что хочу. Потому что вижу её. Всегда. И знаю: если не я — то кто? Это не героизм. Это — дыхание. Как дышать под водой. Как петь, когда горло сжато тисками.

Любопытно. А ты?
А мы просто разные. Мама и я. Как две ноты из разных октав. Одна — тёплая, бархатная, укутанная в любовь. Другая — резкая, чёткая, отточенная, как лезвие. И в этой разности нет ничьей вины. Есть только факт. Как факт того, что дедуля сидит сейчас и молча любуется нами — на двумя половинками своего сердца, которые, кажется, бьются в разном ритме, но всё равно — только для него.