История Юхана Крэилла, риттара из Алиски. Часть 1

Santeri Siipola

Pyhitetty pojalleni Timolle.


ВО ТЬМЕ ВЕКОВ             

Давным-давно, во времена столь отдалённые, что всё происходившее тогда порой кажется сегодня просто стариковскими побасенками, в старинной местности, что и поныне простирается к югу от Саво между озёр Саймаа, Симпелеярви и Лаатоккой, на древней, суровой и прекрасной земле Карьялы жила обычная крестьянская семья…

Амулла вархаин
куин ауринко ноуси,
Куин мина унестани херасин.
Сюдамени оли ниин суруста раскас,
Микси ся култани хюлиасит мун?


______________________________________
*Сохранена народная орфография и фонетика старофинского языка рубежа XVI–XVII вв. Написание слов отражает особенности восточно-финских (саволакских) говоров эпохи Реформации.


«Утречком ранним солнышко всходит,
А сердце мое так печалью полно.
Ну, почему ты меня вдруг покинул,
Где ты, любимый?
На душе так темно…» —

негромко напевала мягким мелодичным голосом грустную песню светловолосая женщина в большом льняном плате-хунту с вышивкой по краям, взад-вперёд раскачивая деревянную колыбель-кехто.

От лучины, едва тлеющей во мраке приземистой курной избушки, по бревенчатым стенам жилища-пертти ползали, словно гигантские мохнатые пауки, причудливые, пугающие тени.

Словом «пертти» на местный лад назывались крестьянские дома к северу от Лаатокки, известные в других областях как «пиртти» или «тупа».

Из подвешенного на шестке за железный крюк-хаалху котла над дымящей по-чёрному печкой, сложенной на высоком деревянном опечье из дикого речного валуна у входа в жилище, вместе с сизоватыми кудряшками дыма, выходившими сквозь круглое отверстие в потолке через дуплистую колоду-дымоволок, расползался густой дух аппетитного варева — тушёной с зайчатиной — хвала лесному духу Хиттавайнену, посылающему охотнику зайцев, — и приправленной клюквой и травами сладкой репы.

Младенец в люльке закряхтел, заворочался и начал тихонько похныкивать, высунув наружу пухлые сжатые кулачки.

— Спи, лапси Юсси, спи, пойка, — лаксово проговорила мать, склоняясь над лицом ребёнка. — Вот, скоро отец со своими братьями в деревню вернётся, полную корзину рыбы нам принесёт. Будет, что засушить да заквасить на зиму.

Соль в этой лесной глуши была редкостью, а потому рыбу большей частью сушили на вешалах или квасили с душком в ямах.

— Ты бы ему лучше сиську дала пососать, что ли, чем про мужний улов сказки рассказывать, — нарушил вдруг эту идиллическую картину раздавшийся из тёмного угла, завешенного грубой холстиной, скрипучий старческий голос. — Парню материнское молоко-то нужнее, чем болтовня о непойманной рыбе.

«Не глотай, покуда не капнуло»! Вот, подслушает тебя, дуру эдакую, паучиха-хямяхякки, прислужница злого духа Хийси, да сплетёт сглаз и порчу из своей паутины! Лучше моли покровителя всех вод Ахти, чтобы поход мужчин на озеро Сайма за нерпой и лососем удачным был и не довелось им со злобными хямэляйзет* или того хуже — с веняляйзет, рюсса,** в лесах повстречаться. Да Мать Воды — Veen Emonen, наполняющую сети рыбой, проси о богатом улове.

__________________________________________
*Диалект Южного Саво XVI в.
**В описываемые времена данное слово ещё не носило уничижительного оттенка, являясь лишь языковой адаптацией шведского ryss.


Надо сказать, что хотя христиане и пришли в эти земли ещё в XII веке, большая часть лесных жителей на востоке страны так и придерживалась древних верований своих предков.

Латынь, на которой велись католические богослужения, они не знали, а уж читать не то что написанную на ней Библию, но и вообще не умели. Поэтому суть новой религии понимали плохо и ни с того ни с сего вдруг менять веру предков на непонятное им учение Иисуса отнюдь не торопились.

Куда вразумительнее здешним обитателям казались простые и бесхитростные слова говоривших через карьяльских толмачей-кяантяйя иноков-паппи веняйской веры с Валаамаа-саари на Лаатокке — острова Земли Обетованной.

Вместе с торговцами-кауппиасами из земель веняйстен по хитросплетениям рек и озёр добирались они до Саво и даже дальше. Ведь и граница по договору в Пяхкинялинна простиралась тогда через весь север Похьянмаа до самого Похьянлахти.

Вера в старых богов и духов среди лопарей да в лесной глухомани Саво и Карьялы всё ещё жила после того даже, как король Густав I Вааса в 1527 году на риксдаге в Вестеросе утвердил реформацию и изгнал папских епископов из всей Швеции, а епископ Турку Микаэль Агрикола в 1548 году Новый Завет на финский язык перевёл.

Что и говорить, если даже финнами, суомалайсет, бондеры здешние — маалайсет, себя ещё не называли!

— Так, Хийси вовсе ведь и не злой, матушка. Вот и у нас в деревне тиетяйя, Ведун наш, говорил, что все хийси — это просто горные и древесные духи, помощники бога дичи, лесов и охоты Тапио… А паучок Хямяхякки паутину не для сглаза плетёт, он вредных мух и разный гнус кусачий в неё ловит, чтобы у моего маленького Юсси кровь не пил…

— Нет, ну что за девка?! — никак не унималась свекровь. — Целыми днями только и знает песни петь да попусту языком ветер стегать, покуда муж за пятерых вкалывает. Всё-то она лучше меня знает! Покорми ребёнка, свежим сеном пол застели, хворосту принеси, воды натаскай и кюлпю к возвращению мужчин истопи. Да угощение для Старика банного, Кюлюнхалтиа, не забудь оставить. Соли щепотку на каменку насыпь или кашки положи на полок немного. Не то рассердится и дыханием каменки жарким, лёулю, ослепит, а то и кипятком ошпарит! Ох и дурак же был мой Тахво, когда на такой белоручке женился, ох и дурак…

Ребёнок в кехто разревелся в голос.

— Угомони его! У меня и от тебя одной голова трещит, — возопила из своего угла старуха.

— Вам бы всё только браниться, матушка, — без тени обиды в голосе ответствовала злобной свекрухе невестка, доставая малыша из колыбели и свободной рукой обнажая грудь. — А я, вон, какого славного сыночка на свет родила! Настоящий герой-санкари! Вот, вырастет, пойдёт к самому королю на службу. Гляди, Его милость, досточтимый король Кустаа, что осенью прошлым годом через наши места на пути своём к Вийпури проезжал, Юсси моего ещё и капралом сделает!

— Да ты совсем, что ли, умом тронулась или красных мухоморов наелась? Эвон, куда хватила! К королю! Будто не знаешь, что на королевскую службу самого младшего сына в роду всегда отряжают. Не первенца это удел — ему отцово дело наследовать!

Я пятерых сынов и двух дочек родила своему покойному Юхану, да приветствуют и наградят Вечным Сном его душу-хенки в Туонеле, Стране Мёртвых. И никто никаких благостей от нашего короля Кустаа Ваасы, в те дни ещё регента, да продлятся его старческие годы, не дождался... А ты одного родила только и уже раскудахталась, хвастунья!

Подумаешь, самого короля она видела! Короли-то нынче туда-сюда у нас так и шастают. Эка невидаль. Эва! А ребёнок один, что в доме? Кто будет на старости лет моему Тахво помогать со всем хозяйством управляться? Вот, подаришь мужу ещё сыновей добрых, тогда и будешь препираться со старшими. А покуда — прикуси-ка свой болтливый язык, глупая девка!

Не то скажешь ещё, может, что и дитя у тебя королевской крови, а не от моего Тахво вовсе, коль ты самого короля Кустаа привечала в доме, покуда муж в дальние земли шкуры да мясо с рыбой возил на продажу? То-то гляжу я, и дитё вроде как прежде срока у тебя народилось. Аккурат к возвращению Тахво! И восьми лун не минуло, как с караваном повозок ушёл он в Уусимаа. А сам-то сам малец крупный такой да здоровенький, будто все девять ношенный...

Так знай, что королям оно всё едино — одним бастардом больше у них, одним меньше! Нам-то с того, что с того толку?

— Так ведь ещё в старину сказывали: никто не рождается кузнецом! — опустив глаза и словно не замечая колкостей старухи, пожала плечами мать Юсси. — Коли Всевышнему, Юмале, и Праотцу Укко угодно будет, то всё сбудется, о чём ни попросишь. Про то, вот, и христиане говорят. Особенно же надо матушку Йеесуса, Маарит, усердно за дитя просить!

А Его милость, владыка наш, король Кустаа, столь добр и любезен тогда был, что даже батюшку моего, Матти Хейкинпойку, перед отъездом чеканной монетой — серебряным эре вознаградил. Тахво же мне и слова о том не сказал дурного! Когда же от бремени разрешиться пора подоспела, знатная дама со свитой из самого Тукхолма проездом была в краях наших, сама на сносях тоже. Да с приданым вместе для Юхана моего перстенёк вот этот серебряный с вензелем на память от милости его мне пожаловала.

— Ну, ты говори да не заговаривайся! Больно что-то разболталась нынче, как я погляжу. Умничаешь много. Так и сыплет, так и сыплет… Что твоё просо сеет, — проворчала сварливая карга. — Место своё знай, невестка! Не то эдак до плахи ещё доболтаешься. Будто королю шведскому какое-то до тебя есть дело! Даму ведь ту я и сама видела. Когда знахарке-велхо, что при родах ей помогала, воду носила в кюлпю. Покуда ты тут же в овине-riihi в схватках корчилась. Так я тебе вот что скажу по секрету — ведь это никто не была иная, как сама королева Кайса*, третья супруга законная владыки и благодетеля нашего, kuningasherra Кустаа!

__________________________________________________
*Производное от имени Katariina в Финляндии, имеющее значение «чистая».


Строго-настрого нам под страхом смерти самим королевским секретарём Яакко Теиттом сказывать никому о том было не велено. Так что, и ты помалкивай лучше. Ребёночек ведь у бедняжки неживой народился.

При этих словах молодая женщина, опустив голову, тихонько заплакала, ещё крепче прижимая к груди маленького Юсси.

Старуха, однако, не обращала на скорбь невестки никакого внимания.

— Но твоя правда, и мы говорим нынче, что никто с топором в руках не рождается сразу! Слова же эти, что ты по скудоумию своему, будто лягушка икру, мечешь, от кирьялайсет идут древних — ныне наших соседей восточных да злобных недругов… А ведь они нам сородичами приходятся! И в нас мудрость былых кирьялайненов, кирьяла, как они себя называли, со времён могучего Калева живёт и Вяйнемёйнена, его и девы Ильматар сына.

Четырежды по сто урожаев собрано было с той поры, когда пришли на эти земли роды западных кирьяла: Кархунен, Тойватту, Оравайнен, Лемитту и Сулкопяя...

От Белок-оравайнен и Леммингов-лемитту мой отец, Олли Хеиккинпойка и сама я происхожу, из рода Кархунен-Медведей — мой Юсси… Первым именем его Медведь-Карху и было. Так знахарка-велхо его нарекла, когда новорождённым, по обычаю, в кюлпю купала.

Немало медведей на своём веку одолел Юхан-Карху! И священные черепа их, воздетые высоко на сосны, висели вокруг нашего пертти, чтобы дух зверя мог подняться на небо, а грудь украшали ожерелья из клыков и когтей медвежьих. В схватке с бурым медведем, самим Королем леса, он и пал.

Стало быть, и Тахво — мой сын и муж твой под знаком этого зверя родился. Недаром же он, Медведь, тебя — из рода Малины, в жёны выбрал! Известное дело, как падок месикяммен, медоволапый, до этой сладкой ягоды.

Теперь-то мы все верные подданные нашего короля шведского, хоть и саволаезет зовёмся. Одни воспоминания да песни рун остались от кирьяла. А у нас оно как заведено? Один ребёнок в семье — обуза. Двое — уже сила! А втроём так и горы своротить можно. Запомни, когда в другой раз перед моим Тахво подол пайты своей задирать будешь.

Старуха при этих словах глупо захихикала.

В пору, с которой начинается наше повествование, свободные крестьяне, как и в седые времена прадедовские, проживали на родовых землях, что по обычаю от отца к старшему сыну передавались. Из века в век пользовались они раздольными покосами да общинными угодьями, расчищали вековые чащи под пашни и заводили на свежих прогалинах новые, крепкие хозяйства.

В то самое время как в далёких юго-западных землях, в Сатакунте, на оживлённом побережье Итямери и Похьянлахти, сильнее прочих подпавших под руку Швеции и  изощрённым веяниям европейского уклада поддавшихся, уже вовсю богатые города строились, каменные монастыри и грозные твердыни-крепости воздвигались, а купеческая торговля и искусные ремёсла процветали повсюду, — в глухих, покрытых бескрайними хвойными лесами внутренних областях Похьянмаа, Саво и суровой Карьялы обитатели здешних мест по-прежнему упрямо привычных им, завещанных предками вековых устоев придерживались.

Зарождающаяся аристократия Остерланда — аатели — тогда ещё не начала заявлять свои права на политые крестьянским потом наделы столь открыто и бесцеремонно, сколь это происходило в грядущем. Правда, сам король Густав I Васа и исконные наследственные владения maalaisten, и общинные земли своей личной, коронной собственностью объявил высокомерно, безжалостно лесных тружеников непосильными налогами, пограничными податями и тяжёлыми повинностями облагая.

Временами в размеренную и веками устоявшуюся жизнь этих сельских тружеников врывались извне, подобно шквалистым порывам ветра, проносящиеся по речным берегам да лесным прогалинам кавалькады закованных в латы всадников.

Либо тяжёлая рука в железной перчатке посреди ночи начинала грозно сотрясать двери жилища, требуя впустить на постой заплутавшую среди болот квартерину продрогших насквозь в непогоду алебардщиков или пикинёров.

А то выскакивали вдруг с гиканьем да уханьем перед оторопевшими землепашцами-маамиехет одетые в кольчужные рубахи «охочие люди» в остроконечных железных шапках-шишаках с топорами и рогатинами — пришельцы из лежащей к востоку от Карьялы страны веняйстен.

Частенько, чего греха таить, новогородские воеводы такие походы за пленниками снаряжали! Весьма ценили купцы да бояре немногословных и крепких работников из чуди, суми и еми. Особым же спросом белокурые полонянки из них пользовались.

К тому же, язычников-чухонцев как христианским, так и басурманским торговцам-магометанам на невольничьих рынках Прикаспия и Причерноморья с выгодой продавать можно было.

Если за светлокожую девушку-чухонку в Кореле всего пять алтын каких-то платили, то на южном рынке цена на полонянку более чем до шести с половиной тысяч алтын вырастала. Что тринадцати безменам чистого полновесного серебра равнялось или трём с половиной десяткам туманов персидских! За такие-то деньги и целую жилую вотчину или поместье с деревнями и крестьянами на Руси купить было можно.

_________________________________
*Счётно-денежная единица, равная 10000 серебряных динаров.

Но после жизнь так или иначе снова из раза в раз возвращалась в привычное устоявшееся русло. Возрождались из пепелищ дворы крестьянские, заново отстраивались разрушенные жилища, новые поселенцы урочища заселяли и пустоши распахивали.

Лишь лукавые сборщики королевских податей неизменно являлись с завидной регулярностью.

Основой труда земледельцев-maalaiset оставалась хухта — огневая подсека, которой, по легенде, их далёких предков обучил бог Кёндёс.

Богатые дичью хвойные леса Карьялы дополняли неприхотливую пищу мясом лосей, зайцев, медведей, тетеревов и прочей четвероногой и пернатой живности. Лишь кабаны в ту пору в здешних краях не водились.

Пушнину, рыбу, дичь и смолу возили продавать на рынок в торговое местечко Лаппее в Вийпури — шведском Выборге.

Женщины в деревнях, как и во все ушедшие века и времена грядущие, безропотно на плечах своих извечное бремя носили: рожали в лесных овинах и кюлпю да в тёмных, курных избах-тупах растили детишек, вели хозяйство нехитрое, припасы на долгую зиму заготавливали, шкуры выделывали звериные да за скотиной приглядывали.

Разведением скота, по правде говоря, в Саво и Карьяле мало кто занимался. Коз разве что да овечек всё больше в хозяйстве держали. Хотя некоторые умники и болтали, что пращуры их, кирьялайсет, мол, и название своё от karja — рогатый скот, получили.

Но старики над этими досужими бабскими выдумками только посмеивались. Какие ж из кирьяла скотоводы? Они ведь даже свиней толком разводить не умеют! Лишь самые дряхлые рунопевцы ещё только помнили, что во времена седой старины karja военный отряд, дружину или рать означало.

И лишь на западе, в Похьянмаа, в крестьянских дворах богатых с десяток комолых коров-кюуттё имелось — от коих после всё здешнее лесное молочное племя пошло плодиться.

Но особую заботу маамиехет о лошадях всегда проявляли!

Невысокие, но выносливые здешние лошадки лесные, ещё со времён марскалка Торкели Кнутинпойки известные, как для плуга и перевозки поклажи годились, так и под седло закованного в броню всадника.

Не то чтобы о домохозяевах-talollisten тутошних сказать можно было, мол, они наездники прирождённые! Ведь в большинстве своём это обитатели густых лесов и бескрайних болот были. Не больно-то поскачешь верхом по кочкам среди зыбких топей, непроходимых чащ да бурелома. Но без коня крестьянину ни поле вспахать, ни бревна или поклажу перевезти. А уж скачки наперегонки по праздникам и воскресным дням так и вовсе излюбленным развлечением становились! Почти таким же, как гонки по озёрам и протокам речным на лодках рыбацких.

Рыжей масти, с белыми отметинами и льняного цвета гривой и хвостом, эти чудные коняги с покладистым норовом были надёжным подспорьем и крестьянину в хозяйстве, и риттару в битве.

Среди седых скал и  хвойных чащ Саво и Карьялы, большие, дружные семьи рождались. В праведном нелёгком труде, на лесной хухте-подсеке да на ловах звериных ковали мужи-маамиехет силу родов своих! За длинным столом, бывало, в тупе курной глава семьи сам восседал, хозяин земли — исянтя, с хозяйкою-эмянтя.

Тут же вокруг них и младшие братья с жёнами, сыновья со снохами да чадами-лапсет теснились — все вместе, у одного очага и родом единым.

Но правду старики на хуторах лесных молвили: «Onnella on omat itkunsa» — у каждого счастья свои слёзы!

Так и к дымам, где едоков год от года всё прибывало, бедность частенько подкрадывалась, костлявой рукой голода в пиртти стучась. Великим бременем ложилась на плечи хозяина забота о прокорме такой оравы! В те черные годы особенно, когда летние заморозки нежные всходы губили, людей без припасов наедине с зимой оставляя.

А тут ещё неумолимые коронные фогты, писари их и сборщики податей требовали всё большей платы, грозя должникам страшной карой и разорением. Серебряной-то монеты здешние maalaiset отродясь в руках не держали да и в глаза не видели. А потому налог тем платили короне, что родные леса им давали, что земля, их руками  возделанная, родила да верная сеть приносила: везли мытарям рожь, сушеную рыбу, вяленое мясо и шкуры звериные. По закону же королевскому, коли  за три зимы кряду крестьянин с недоимкой не мог справиться и все долги свои выплатить, и вовсе его отцовской земли лишали, другому её отдавая.

Ничего не оставалось такому бедняге, как только в безземельные арендаторы-лампуоти подаваться.

И крутилась так жизнь крестьянская, словно тяжелое мельничное колесо у речного порога, возвращаясь к тому же горю. С одной стороны — чтобы суровую подсеку-хухту осилить, бор вековой повалить и землю выжечь под пашню, много крепких рук нужно было. Но с другой — орава работников и столько хлеба требовала, что круговорот нужды никогда не кончался.

Лишь один путь к избавлению от неё видели maamiehet — мужи земли эти — всадника с лошадью для королевского войска на содержание взять и права рялсси получить за это. «Фрэльзе» то бишь по-шведски, что «свободная шея» значило. В прежние-то века налоговое ярмо только шеи святых отцов церкви да знатных господ не венчало.

Но в лето 1536-е король Густав I Васа на новый лад старые шведские законы перекроил,  дорогу в рялсси для всех мужей сделав свободной.

Тени прошлого цеплялись ещё за древние стены замков, но ветер перемен уже вовсю гулял по долинам и холмам королевства! Землевладельцы, решившиеся на плечи свои тяжкое бремя ландриттарской повинности взвалить, заключали тем договор с короной, обязуясь всадника для королевской армии снарядить. Взамен же земли и дворы их от тягостных налогов освобождались — словно щитом невидимым хозяйства от алчных взоров сборщиков податей укрывая.

Но и плата за эту милость была суровой: ведь риттара кормить и поить было нужно, коня боевого его лелеять да всем необходимым снаряжением обеспечивать, от сверкающего клинка и доспехов до последней пряжки на упряжи. Тяжкий труд и немалые траты ложились на плечи хозяев, будто само время требовало от них не только верности, но и щедрости.

Но для того не нужно было отныне гербом знатного рода владеть и потомками древних аатели быть, чьи имена с почтением и трепетом в высоких залах шёпотом произносили. Врата на пути к воинской чести и привилегиям король и для тех отворил, чьи корни не в манускрипты знатных родов Рыцарства и дворянства, а в плодородную землю глубоко уходили, которую они возделывали и оберегали веками.

Для всякого бедняка выставить кавалериста-риттара от своего дыма-savu так или иначе роскошью небывалой по-прежнему представлялось. А рялсси сделаться — несбыточной мечтой оставалось.

Можно было, конечно, и самому в обмен на трёхлетнее освобождение от налогов кавалеристом-huovi поступить на службу. Но ведь живыми домой с неё не все возвращались. А мёртвому что проку от привилегий коронных!

Однако недаром ведь говорили старики: «Хята кеинон кексии» — нужда всему научит! А уж злодейка-нужда давно научила крестьян одной простой вещи: что не под силу одному, то по плечу многим.

Так и повелось с тех пор, что стали бедняки-бонды вскладчину брать на себя ландриттарскую повинность-рустхолли и всадников для королевского войска сразу от нескольких деревенских семейств, общины или прихода отряжать.


ЮССИ ТАХВОНПОЙКА ПО ПРОЗВИЩУ «СЕДЕЛЬНЫЙ ЯЩИК»

Спустившись со склона горы, Юхан Крэилл, держа коня под уздцы, огляделся и, удовлетворённо хмыкнув, с размаху воткнул увесистую дубину-nuija, служившую ему не только грозным оружием в качестве булавы, но и подлинным символом восстания «дубиноносцев», в напитанную влагой от едва сошедшего снега землю.

Объявив бредущим за ним по пятам людям об окончании их многодневного перехода, велел распрягать и стреножить лошадей, рубить ветки для шалашей-louve, а из притороченных к сёдлам широких лыж-sukset, подбитых нерпичьим мехом, сооружать подобия лежаков для детей и женщин, покрыв сверху волчьими шкурами.

Среди своих товарищей и сородичей Юхан Тахвонпойка, пребывавший в самом расцвете сил, всегда выделялся могучей статью и громадным ростом, будучи похожим на вставшего на задние лапы медведя.

На добрую голову возвышался он над холкой любого тяжеловоза, даже привезённого в Швецию из Британии — вопреки запретам королей английских, — боевого коня-грейтхорса, которых для королевских конюшен — Konungens hovstall, помимо фризских и голштинских коней закупали. А ведь чёрные жеребцы эти по праву считаются самыми высокими в мире!

Обычная крестьянская лошадь выглядела под Юсси, как какой-нибудь фарерский хестур или лесная maatiainen.*

______________________________________
*Местная, «земляная» лошадь, finsk klippare.


Прежде, чем сесть в седло, Юхану приходилось сперва долго отлаживать по нужной длине ременные путлища-jalushihnat* для стремян.

_____________________________________
*От jalus — стремя и hihna — ремень (старофинск.)


Этот предводитель отряда беглецов из Саво и Южной Карьялы известен был в разноязычных исторических документах под разными вариантами своего имени.

Писарями, королевскими хроникёрами, монахами-летописцами, дьяками и прочими составителями анналов былых столетий упоминается он как Johan или John Kreill, Craill, Craul, Crale, Kreyel, Jons Staffanson и даже «Иван Крыл» просто.

Но друзья и сородичи звали его Юсси — или же Юхо — по имени деда по отцовской линии. Как издревле у maalaiset принято было первенцев нарекать.

По отцу прозывался наш Юсси Тахвонпойкой, сыном Тахво то бишь, или Стаффансоном по-шведски.

Своё необычное, а на самом деле насмешливое прозвище получил Юсси от skotti — служивших в шведской армии наёмников-шотландцев.

На старошотландском наречии обозначало оно один из пары деревянных ящиков или корзин для перевозки поклажи, перекинутых через спину лошади.

Отнюдь не потому, однако, что он с присущей его народу домовитостью весь скарб и военную добычу возил на спинах захваченных им в битвах лошадей, которые словно переняли спокойный и добродушный нрав своего молодого хозяина. А потому что взвалить на себя мог столько, сколько обычно было под силу нести только доброму широкогрудому клепперу.

Шотландцы-skotti и другие наёмники посмеивались над хозяйственным не по годам могучим карьялайненом и подтрунивали над ним. А надо сказать, что ловцы военной удачи из Скотии в те времена в равной мере охотно воевали на стороне и Польши, и Швеции, и Московского царства.

Как, к примеру, некий, и в отличие от Юхана Крэилла, никому неизвестный, бедный шотландец из армии польского короля Сигизмунда по прозванию Лермонт.

Сидя тем же вечером у костра, опершись спиной на старое седло и прикрыв ноги попоной, задумчиво ворошил он палкой угли, размышляя о том, какие страдания выпали на их долю. Как отныне беглецам жить дальше?

Перед ними лежали земли Лаатоккской Карьялы, которые четырнадцать лет назад переданы были Швеции по договору на Плюса-йоки. И снова теперь должны под руку Moskovan suuriruhtinaat — царей московских, вернуться по мирному договору в Тяюссиня. Те земли, куда прежде они столько раз приходили воевать и мстить за нанесённые им обиды…

Где-то на северо-востоке высились на острове в устье Вуоксы каменные стены и грозные валы Кякисалми, шведского Кексхолма, ещё не переданного венялайсилле-русам.

Всего два года назад как завершилась двадцатипятилетняя «Питкя виха» — «Долгая вражда»...


«ДОЛГАЯ ВРАЖДА» — ТУОМАС ТЕППОЙНЕН

Хоть и был Юсси старшим сыном в семье Тахво Юхонпойки, вопреки обычаю того времени, волею судьбы оказался он вовлечённым в водоворот жестоких военных событий в самый разгар войны с Московским царством, поступив на службу вместо своих младших братьев, которые были слишком юными для военных подвигов.

Едва ли и восемнадцать времён сбора урожая минуло Юсси, когда через их маленькую деревушку в лесном захолустье, преследуя шайку разбойников-карьялайсет, опустошавших округу Выборгского ляани от Яаски до Энгеля и Симпелеярви, промчался грозный отряд лесных мстителей Туомаса Теппойнена.

Это был дородный и плечистый мужчина лет тридцати с небольшим, вооружённый луком и увесистой палицей, сплошь утыканной железными шипами.

Выражение его острых серых глаз было твёрдым, а всё существо выражало такое спокойствие, уверенность и чувство силы, что люди сами собирались вокруг него, словно чувствуя себя в большей безопасности рядом с этим человеком.

— Ну, что, пойка? — Наклонившись в седле с шутливой усмешкой и искорками смеха в глазах спросил Юхана, напившись и возвращая ему бадью-kiulu, предводитель отряда. — Пойдёшь разведчиком в мой конный отряд — ratsumiehet? Готов ли мстить врагам за нашу Karjalan maa?

Мне ведь самому пятнадцать вёсен всего было, когда рюсса в суровую зиму Великой войны после первой осады Вийпури через мою деревню прошли — и меня со многими другими молодыми парнями увели в плен далеко-далеко за Ноуккорот.*

________________________________________
*Новгород


— Без малого пять лет провёл я в неволе! Всякого натерпелся. На многое насмотрелся. Видел, как хмельные князья да бояре девушек наших позорят, как непокорных на дыбе кнутом да батогами секут до смерти, как людей в темницах гноят, раскалённым железом, будто скотину, клеймят, кожу живьём сдирают и в кипятке варят.

Покуда из глупого неуклюжего медвежонка не стал я таким, какой есть ныне.

И когда боярский тиун в который раз собрался исхлестать меня кнутом, я сказал: «Хватит! Я не стану рабом, даже если вам для этого придётся пытать меня от утра до утра без устали!»

Я просто вырвал кнут из рук у мерзавца этого и сам забил его до смерти. Потом — пошёл в терем и убил там самого хозяина вотчины, богатого боярина. А заодно несколько холопов его, которые пытались было схватить меня. И бежал. Что мне тогда терять было? Уже за одного убитого управляющего меня после лютых пыток просто заживо бы сварили.

Пройдя множество испытаний, добрался я, наконец, до своей родной деревеньки Валкеаматки в Валкъярви, недалеко от границы. Где тихо-мирно жил себе, покуда три лета назад веналайсет снова не вторглись на нашу землю...

Тогда, в конце зимы, полчища из казаков и татар пришли со стороны Раавели. Перейдя по льду Лиивинманлахти, начали они бесчинствовать, грабя, убивая и сжигая всё от Турку до Сиестарйоки.

Подобно смерчу, пронеслись эти демоны по всей Karjalan maa... И так же стремительно умчались прочь в свои дикие земли, оставляя позади себя трупы, кровь да тлеющие развалины. Но кто знает, когда они возвратятся вновь? Maalaiset здешним всегда настороже быть нужно…

И вот тогда-то я снова сказал: «Хватит!»

Собрал этот отряд доблестных мужей из крестьян Яаски и Рауту, и привёл его к Роговой крепости и стенам Viipurinlinna — замка на острове в Вийпури. С тех пор все мы на королевской службе состоим. Неиссякаема ненависть к врагу наша!

— Что ж, — просто ответил Юсси, глядя прямо в глаза Туомасу, — если вы думаете, что и я на это способен, то я готов!


*****

Тяжёлые и тёмные то времена были. Редкий год без военных тревог и кровопролитий обходилcя.

В месяц helmetkuu, «когда капли замерзают жемчугом на ветвях» — в феврале 1577 года, сбылись худшие из опасений и предсказаний Туомаса Теппойнена.

Подвластный москован тсаари татарский мурза Кутук со своей дикой конницей послан был воеводами впереди шедшего к Раавели войска веняйстен по льду залива Ливонского — Лиивинманлахти, к берегу Уусимаа.

И хотя командующий Герман Флеминг все силы шведского войска бросил на перехват грозного и страшного врага, тысяча двести татарских воинов, подобно порывам штормового ветра, оказались неуловимыми для его солдат в доспехах.

Во все стороны рассыпались татары Кутук-мурзы небольшими отрядами, напав одновременно на все прибрежные поселения в Уусимаа.

Пламя пожаров охватило Порво, Сипо, Хелсинки, Эспо, Кирконумми, Инко и Сиунтио. Горе и смерть обрушились на семьи мирных рыбаков, торговцев и ремесленников.

Но чем более жестокими были эти набеги, тем беспощаднее была и месть разгневанных maalaisten, которые по всему Выборгскому слоттсляани, Похьянмаа, Саво и Хяме начали собираться в вооружённые отряды для защиты своих семей и деревень.

Недаром и сама война эта осталась в памяти, как «Питкя виха» — «Долгая вражда» или «Долгая ярость».

Изо всех уголков родной земли совершали они дальние походы в глубь новгородских и иных соседних земель Московского царства, платя веняйстен и перенявшим от них греческую веру карьялайсита той же кровавой монетой, и не щадя ни мужчин, ни женщин, ни детей…


ЗАСТАРЕЛАЯ НЕНАВИСТЬ — ПЕККА ВЕСАЙНЕН

Давно остались позади горькие причитания и слёзы матери, суровые напутствия отца и тёплые объятия младших братьев. Давно растаял далеко позади дым родного очага в бескрайних дебрях дремучих лесов любимой Карьялы.

Из такого же «неуклюжего медвежонка», каким когда-то был и Туомас Теппойнен, быстро превратился Юсси Тахвонпойка в бесстрашного воина, хитроумного разведчика-следопыта и настоящего риттара.

За небывалую доблесть и высокую ценность для шведской короны добываемых разведчиками Теппойнена сведений, конный отряд под его началом высочайшим повелением удостоен был собственного красно-сине-жёлтого флага корнета-липусто.

В те времена кавалерийский корнет под квадратным штандартом от одного руоту в шестнадцать всадников до четырёх сотен их мог насчитывать. От ратсулиппу же — риттарфаны, «рыцарского флага», в котором пять сотен и более воинов могло быть, он лишь числом и формой знамени отличался.

Его милость король шведский Юхан III собственноручно «Рялссикирья» — «Aateliston todistus», Свидетельство коронное об освобождении от налогов Туомаса Теппойнена подписал — «Хозяина лошади», ratsumestari*, как риттаров-дворян тогда называли.

___________________________________________
*В рамках системы rustholli и ratsupalvelus (конной повинности): статус держателя/поставщика боевого коня, который брал на себя «промысел» (ratsumiespalvelus) — снаряжение тяжеловооруженного всадника и обеспечение его тягловой и боевой силой в обмен на фрельсе.


Той же королевской бумагой предлагалось и как ротмистром-ratsumestari* командование конным отрядом разведчиков —  Teppoisen vakoojat —  продолжить, с условием несения им регулярной кавалерийской службы.

_________________________________________
*Второе значение термина определяется как воинское звание командира кавалерийского эскадрона, введённое в шведской армии в XVI веке.


Также за Теппойненом сохранялось право, как и прежде, самому охочих людей — вапаахтойсет — из крестьян в свой летучий отряд-липусто набирать и оставлять себе лошадей захваченных.

Все разведчики-vahdimiehet* при этом в отряде Туомаса одинаковое освобождение от налогов получали, жалованье на время службы и фрельсманами в мирные времена становились.

_______________________________________
*От старошведс. vakt — стража, дозор и фин. mies — человек.


Спустя несколько лет молодой капрал Юхан Тахвонпойка, Крэиллом прозванный, уже испытанным во многих битвах умелым кавалеристом-риттаром под началом самого Понтусса Делагарди на штурм Кякисалми и Нарванлинна ходил, а при осаде Пяхкинялинна на Ореховом острове беспримерной отвагой своего юного сердца заслужил благорасположение бефэлей-командиров.

После того как в «месяц жизни и сбора урожая», в августе-элокуу 1583 года, на реке Плюса-йоки подписано перемирие было, а Швеция всеми землями до самой Лаатокки овладела, спустя годы военных странствий возвратился в родные края и сам Юсси — с полученным от короля освобождением от налогов, лошадьми, королевским жалованьем в виде мешков с зерном, нескольких вьюков шкур и военной добычей в седельных ящиках.

И радостной, и горькой в то же время была встреча Юхана с покинутым им девять лет назад домом. Как и в день расставания, плакала мать на могучем плече у её сына. Но не было больше в живых отца — старого пахаря, охотника и рыбака Тахво Юхонпойки.

Пал он от пронзившего его грудь мётного копья-сулицы — во время набега ватаги раппари, разбойников-карьялайсет откуда-то из Куркийоки, что к северу от Лаатокки, явившихся за жестокий поход шведского командующего-фельтоверсте Хермана Флеминга мстить маалайстен.

— Кабы не подоспела на лыжах нам помощь из Олавинлинны, всё пожгли бы вокруг, а нас самих повесили с выпущенными до земли кишками и женщин наших с собой увели… — с горечью поведал Юхану второй сын Тахво — Олли. Два других младших брата, Матти и Хейкки, мрачно кивали головами, сидя за столом перед расставленным в честь возвращения Юхана угощением и кружками с олутом.

Со времён Пяхкинянсаарен рауха — договора, в Ореховце три века назад подписанного*, обитавшие к востоку племена, что сами себя «кирьяла» называли, венетской веры — веняйянуско, так и продолжали все земли окрестные исконными их угодьями почитать. А потому беспрестанно на мирные деревни сородичей своих саволайсет, хяме и северян-похьялайсет по всему порубежью нападали — до самого Похьянлахти — моря Каянского.

__________________________________________
*12 августа 1323 года


К тому вдобавок в Водской пятине людей год от года всё прибывало. Рядом с единоверцами-корелянами и многие русы селились. Чем больше земли пахотной и угодий для промысла им нужно было, тем более лишними соседи из чуди для их становились.

Также и в Новогороде полагали Великом, что им земли и вокруг Ладоги с Корелой, и Каянские на севере до самого Каяно-моря принадлежат по праву. А в «каянских немцах», «свиских людех» — врагов и захватчиков лишь только видели.

На многие века в поле кровавых битв земля эта превратилась.

Vanha viha, «застарелая ненависть»  времена те от самого Выборгского грома* называть стали.

__________________________________________
*Историческое событие, произошедшее 30 ноября 1495 года во время осады Выборга русскими войсками.


Осенью 1585 года карьялайсет снова напали на окрестности Оулуярви. Те немногие, кому посчастливилось выжить в кровавой бойне, с бледными от ужаса лицами и слёзами на глазах пересказывали, как свирепые пришельцы хладнокровно убили сто двадцать безоружных мужчин из Лиминки, которые просто собирали урожай ржи на полях подсечных.

В конце зимы 1586 года вновь карьялайсет и рюсса на переселенцев-sauolaisten напали. От Оулуярви до Оулуйоки целые деревни сожжены были, а жители их убиты.

Однако же и похьялайсет обиду молчанием не покрывали, долг неоплаченным оставлять не желая. После каждого набега всегда отмщение приходило — и не менее жестоким и кровавым оно было!

Багровели от крови озерные воды, струились по каменистым порогам, будто разрезанные вены великана Хийси, алые потоки рек, пылали в огне пожарищ монастыри и сёла, плач детей и крики женщин до небес вздымались...

Еще более ожесточались сердца и ярость вскипала в душах, возмездия требуя и крови недругов.

Во главе северян-maalaiset встал заступник людской и мститель из Ии в Северной Похьянмаа — Пекка Анттипойка. По прозвищу отца его, Веса — «молодой росток», и сам он Весайненом звался. Ещё мальчишкой в места эти с отцом и братом своими Пекка на север из Саво переселился, где близ Куопио старинный их род Ихалеммуйнен жил прежде.

Готовясь в поход, понимал Пекка, что uusilinnaset из Ноуккорота тоже придут, чтобы мстить после. Поэтому он предусмотрительно на острове Линнансаари с деревенькой Оулу укрепился, где сам он и воины его могли бы в будущем ответный набег переждать. Близ места того и крепость Кастелли — Kastellin linna, в устье Оулуйоки стояла прежде. За три века деревянную крепь эту новгородцы-uusilinnaset — «ноукоратилайсет», ни разу взять не сумели!

В мае года 1589 повёл Пекка воинов своих мстить карьялайсилле за деревни, разграбленные и сожжённые теми на берегу Похьянлахти. Перейдя Лапландские горы, подобно лавине обрушились посреди ночи на мирно спящий город Канталахти, что на языке карьялайсет Кандалакшей в волости Кокша-губа зовётся.

Дотла были сожжены и сам город, и монастырь-Кокша. Монахи греческой веры и сотни жителей защищавшегося посада-кока зарезаны были безжалостно, будто овцы, а трупы их диким зверям на съеденье оставлены.

Ещё через три месяца Весайнен к Белому морю спустился. Одна за другой поморские волости Ковду, Умбу, Кереть, Кемь и иные помельче разорены были: «И те волости повоевали, церкви и дворы пожгли и людей побили, и воевав ушли Кемью рекою вверх» — горько оплакивал участь их чернец-летописец обители Соловецкой.

Но безрадостным было возвращение мстителей домой: покуда ходили они воевать в Беломорье, по рекам Иийоки и Кемийоки два отряда ryssar спустились в Весаланкюля в Ии, где жила семья Пекки. Враги похитили его жену, а двоих сыновей убили. Все окрестные деревни вдоль реки разорили! Лишь дымящиеся развалины на месте более ста хижин похьялайсет остались.

А через два года ещё трое детей Пекки были убиты. Лишь дочь и младший сын Антти спаслись чудом.

Таким страшным было то время! Возможно, чтобы пролитой кровью послужить назиданием потомкам и крепко задуматься заставить, прежде чем снова обнажать друг против друга дедовские мечи.


БРАТЬЯ ТАХВОНПОЙЯТ

— Что ж, теперь вся земля до самой Лаатокки — наша, братья мои, — стукнув кружкой по столу, молвил Юсси. — Кякисалми — или Кексхольм по-шведски, что веняйстен также Корелой прозывают, мы к ногам Его милости короля Юхана, тёзки моего, бросили. Сам славный пяалликкё, ранскалайнен Пунтус Лакаарти* вёл нас.

_________________________________________
*Старофинская наряду с Телакарти огласовка имени военачальника Понтуса Делагарди (Pontus De la Gardie) в Саво и Карьяле. Именно форма Lakaarti вошла в финские исторические предания и народные песни. 


Потому-то надеялся я, сородичи мои кровные, что отныне могу и сам мирной жизнью зажить спокойно. Руки вот только от бороны отвыкли… Одни воспоминания детства остались, как с отцом и дядьями леса валили под хухту, как дёготь сосновый гнали да в Вийпури на продажу его по волокам древним и на лодках-ruuhi в бочках возили.

Много лет рубили да жгли эти руки совсем-совсем другое… Стоит голову преклонить, как перед мысленным взором моим снова вздымаются огни пожарищ да текут кровавые реки, а уши слышат крики и стоны умирающих. Устал я! А ведь двадцать семь мне уже. Не молод! Пора бы и о семье подумать, хорошую девушку в жёны взять да славных сыновей — пахарей и смоловаров нарожать.

— Теперь же у нас lokakuu, — задумчиво заметил Олли, пододвигая к себе половинку полена-puolikas с нежнейшими tappajaiset — кусочками жареной свежей баранины — октябрь! Месяц дождей и слякоти. А тут как раз праздник Пирьо — день святой Бригитты на носу. Большой съезд в воскресный день накануне его в приходе Руоколахти будет, ярмарка-марккинат. У кирхи, что на холме у озера Саймаа, со всей округи крестьяне и рыбаки из Иматры, Сяюнятьярви, Ласанена, Вуоксенниска и других мест соберутся вместе — дары охоты да зерно у сайменских рыбаков на лососину и мех нерпы выменивать.

Ловом лосося на порогах Вуоксы в Руоколахти издавна у нас промышляют... Им же и налоги шведской короне платят. Да нам вот тоже припасы надо пополнить.

— Да ты о чём это, брат? Руоколахти ведь дыра захолустная! Из множества деревенек и хуторов состоит захудалых, — неподдельное изумление Юсси так и было у него на лице написано. — Да и те заброшенные стоят — autio — после разорения военного... Земля вся в упадке повсюду. Какая уж там торговля! Да и закону-maalaki* согласно, ещё Магнусом Эрикссоном установленному, maakauppa — вне городов торговля, и вовсе запрещена всякая и наказывается сурово! Ладно бы в Вийпури ещё или Яаски, где во время войны мы, бывало, добычу военную на корм для лошадей, дрова и провизию обменивали.

________________________________________
*Свод законов короля Магнуса Эрикссона XIV века разделялся на два автономных кодекса: Городской закон — Stadslagen и Земский/Сельский закон — Landslagen. Запрет на сельскую торговлю — maakauppa за пределами городов регулировался и содержался в Земском законе Landslagen, в то время как Stadslagen определял исключительно внутреннее право и привилегии самих городов. В старофинском языке Сельский закон адаптировался как maalaki.


— А кто о торговле-то говорит, братец? — Олли хитро прищурился и подмигнул заулыбавшимся братьям. — И прежде мы в Вийпури всегда только обмен вести ездили! На лодках и санях зерно, пушнину и масло туда возили. А из Руоколахти — копчёного лосося с Вуоксы рыбаки доставляли... За них же соль, железо и ткани брали. За ними и нынче поедем. Мена разве запрещена законом?

Когда приход Руоколахти с дюжину лет назад от Яаски отделился, запретам всем вопреки, на Киркконмяки, церковном холме, народец из дальних мест всё одно по воскресным по дням там на ярмарки собираться начал... Как служба воскресная — так торг, будто сам по себе затевается! Снасти, припасы да то, что мастера руками сотворили своими — кяситяёт, всё шло в мену! Про дело такое прослышав, и карьяльские бродячие торговцы-лаукумиехет забредать в Руоколахти повадились. Они-то в обход шведских налогов и, на войну невзирая, редкие товары несли с востока, ткани цветные и всякие специи-kryyti, какие у нас отродясь не едали. Коль повезёт, то и сам их своими глазами увидишь.

— Нужно же как-то жизнь в прежнее русло возвращать! — вставил Матти. — Не всё ж разорение посреди пепелища оплакивать. Да и настоятелю Магнусу, понятно, вес свой перед коронными воути-фогтом в Вийпури и нимисмиесом в Яаски показать охота. Он-то и затевает всё это.

— Kappas vain! Точно! Ведь хоть приход Руоколахти от Яаски и отделился, он всё ещё четвертью Большого Яаски под оком нимисмиеса Ханну Лауринпойки пока остаётся. Даже в суд люди в Яаски ходят как прежде и налог-руокаверо рыбой да зерном туда возят.

— Там ведь и скачки-ratsastus на лошадях наперегонки непременно устроят… Давай, покажешь деревенщине неумытой, как истинные ратсуместари верхом умеют держаться! Ну, а вечером танцы играть станут, как же без этого. — Хейкки, младший самый из братьев, казалось, тут же прямо готов в пляс был пуститься.

— Поехали, Юсси! — поддержали братья. — Повеселимся! После скитаний твоих военных это тебе, пожалуй, всего нужнее. В хозяйстве-то сейчас и дел никаких срочных. Урожай собран, животина в хлевах блеет, а за порядком в доме и женщины приглядят...

— Правда, моя Кати меня одного, понятное дело, ни за что не отпустит. Ну, так мама с детьми нашими здесь и сами управятся. Они хоть и малы пока что, но по-хозяйству помогают нам справно! Может, и ты заодно себе девушку хорошенькую приглядишь… Хотя ни одна, поверь мне, во всей округе уж с моей-то Кати ни за что не сравнится!

— Верю, верю, — рассмеялся Юсси. — Твоя Кати, что главная кобыла в косяке, хевойспяалликкё*, любой лошади, тьфу, то есть девушке, фору даст, и спорить тут не о чем!

___________________________________________
*В старофинском языке рубежа XVI–XVII веков слово «лошадь» имело корень hevois- (или hepois-), а не современный hevosen-.


— Нам здесь, в глуши карьяльской, конечно, всяких-разных заморских кушаний, вин да медов стоялых в иных землях отведывать не доводилось, — ухмыльнулся, хитро подмигнув Юхану, Матти, средний из братьев. — Но такого славного сахти — олута, через ветки можжевельника процеженного, какой в Руоколахти по праздникам в чанах раскалёнными камнями запаривают, ты, брат-veli, даже в самом Вийпурском замке, теремах веняйстен и купцов Кякисалми не пил прежде!

— Йоо, точно, — вставил младший Хейкки. — Наш Матти в приезд прошлый так ласково  бочонку со сладким и густым сахти улыбался и столько раз губами к кружке вместо губ девушки припадал нежно, что бедная Ханна, дочь Лиисы и кузнеца из Хауклаппи, которая по нему уж с год как сохнет, сидела надутая, будто гороху объевшись. Того и гляди, ветер пустит. Ну, а когда он вместо объятий бедняжки предпочёл  в хлеву с крапчатой свинкой пастора обниматься, то и вовсе в слезах вся к отцу на грудь кинулась. Тут, мы думали, и конец настал нашему Матти. Всё, прибьют его кузнец с её братом Ласси!

Братья и сам Матти расхохотались. Не желая, однако, спускать младшему дерзкую вольность в разговоре со старшими, он тут же отвесил сидящему рядом на лавке и ехидно хихикающему Хейкки увесистую затрещину:

— Ну, уж ты-то вообще бы помалкивал, щенок-пенту! То же мне, женишок выискался. Вокруг самого целый день тогда красотка Майре Симонтютяр из Вирмутйоки так и увивалась, так и увивалась... Чисто пчёлка вокруг цветочка. А он, катсо хянтя — взгляните-ка на него! Будто воды в рот набрал, оробел весь, ни жив, ни мёртв. Красный, как варёный краб, стоит, дурень, шапку свою в руках теребит. Телок телком, только, что не мычит. Девке уж четырнадцать вёсен минуло, считай, старость не за горами. А женихи все за мамкины вайпат-юбки попрятались. Вместо того, чтобы, значит, ей самой подол-то задрать повыше. Ну, а уж как до пииритансси да пиирихюппют, танцев, стало быть, дело дошло, наш Хейкки и вообще себя показал героем-санкари. Такого стрекача от бедной девочки, будто заяц-янис, задал! Только его мы и видели.

Матти ещё и говорить не закончил, а сидящие за столом мужчины уже просто давились от хохота, задыхаясь, икая и обливаясь слезами. При этом каждый норовил отвесить шутливого тумака и влепить подзатыльник младшему братцу.


ЯРМАРКА В РУОКОЛАХТИ

На волокуши-пурилат погружены были корзины с копчёной и дорогой солёной лососиной, бочка с живой, только что пойманной сайменской рыбой, целебный нерпичий жир, излечивающий от всех болезней, несколько добрых лейвисков* соли, кузнечные и скобяные изделия мастеров из Яаски, Турку и Вийпури, столь необходимые в хозяйстве жителей деревенской глубинки.

________________________________________
*Лейвискя – старинная мера веса, равная 8,501 кг, «метринен лейвискя» - 10 кг.


Колёсные-то повозки только по королевским трактам тогда разъезжали. Понятное дело! Ведь всякая телега просто в первом же болоте завязла бы или о валуны разбилась.

Однако ж и братья Тахвонпойят были не лыком шиты. Вместо простых жердей к лошадям в их волокушах гибкие, загнутые кверху полозья-renjalas от зимних саней-розвальней прилажены были. Гораздо мягче обычных по лесной траве, мху и грязи они скользили, в корнях деревьев не застревая и о гранитные валуны не разбиваясь.

Среди купленных в обмен на зерно, звериные меха и беличьи шкурки товаров также были железные сошники, круглые подковы шведского образца с желобком для утопления гвоздей-ухналей и совсем недавно добавленным третьим шипом, острые, как бритва, серпы, несколько широколезвийных топоров с тяжёлой головой и колунов с узким лезвием и муранские поковки для изготовления ножей — ведь в отличие от богатой металлами Швеции в Саво и Карьяле своего железа совсем было мало.

Благодаря теперешней принадлежности к рялсси старшего Тахвонпойки, близкие Юсси с ним самим теперь могли на ночлег в доме приходского старосты-кудеснимиеса Олли Хакулинена становиться. На коем обязанность возлежала церковную десятину и ярмарочные пошлины собирать с маалайсет. С гостеприимного подворья Хакулинена четверо братьев прямиком к ярмарочным рядам у холма отправились.

Нимисмиес, десятники его, зажиточные купцы и прочие уважаемые персоны, однако, в обширной усадьбе-pappila настоятеля Магнуса Бартолди обитать предпочитали. Одних знатных гостей пастор из почтения пускал под крышу, других же в обмен на гостинцы и те диковины, вино или специи-kryyti, которые пограничные торговцы с собой привозили.

Прочие, кто побогаче, в kirkkontuvat — рубленых из брёвен церковных домах с одной печью и лавками-penkki вдоль стен, целыми семействами располагались.

Весь год дома эти заколоченными стояли. Но на ярмарку в них десятки людей набивались. Сородичи, соседи и просто случайные путники, коим хозяева место на полу за плату зерном, рыбой или мелкой монетой сдавали. Там же после долгого пути по Сайме еду готовили и одежду у печки сушили.

Зажиточные семьи из Иматры или Сяюнятьярви на Киркконмяки своими домами владели. Большая же часть kirkkontupina богачу Пекке Ронкайнену принадлежала, чьи владения и обширные подсечные угодья от Руоколахти далеко вглубь Саво простирались.

Те, кто вечером накануне ещё приехал, топили печи, готовили пищу, а спать прямо на соломе на лежанках-laveri ложились, в которые скамьи-penkki превращали. Те, у кого своих tuvat не было, за мелкую монету или долю припасов на ночлег к соседям просились.

Многие же крестьяне и рыбаки так вовсе на холм ночевать не поднимались! Ведь летних колёсных дорог и повозок не знали в то время, поэтому и большинство гостей по Сайме на огромных многовесельных лодках-kirkkonveneet прибывало. Лодки на песчаный берег вытаскивали, поверх бортов плотные шерстяные покрывала-плащи, vaipat, или старые паруса из грубого холста натягивали. А сами внутри этих палаток так на лавках и спали, сукном укрывшись. Костры же для варки еды и тепла у самой кромки воды на берегу разводили.

День, начавшийся с праздничной службы в кирхе и проповеди, тёплым обещал быть и солнечным.

Для рыболовов сайменского побережья праздник Пирьо ещё и начало плетения большого зимнего невода означал — в сей труд общий, петлю с петлёй связывая, приход весь от мала до велика дружно впрягался. Но этим предстояло лишь завтра заняться. Пока же всех угощение и выпивка ожидали, приходом Руоколахти выставленные.

Разноликие лавки, столы да рогожи крестьян-торговцев — «бондекопманов», как  их на шведский манер величали, под открытым небом вдоль широкой лесной дороги раскинулись, сплошным ковром из палых листьев покрытой. Будто бы чешуёй золотистой щедро осень осыпала землю!

Начинаясь у самой кромки воды, дорога к подножию Киркконмяки бежала. На его вершине над бревенчатыми избами и сама кирха приходская возвышалась, устремив кованый шпиль с флюгером-tuulikukko в виде петуха в осеннее небо над прибрежными камышами Паппиланлахти — залива Пасторского. Птица эта христианам веры евангелической о бдительности напоминала, раскаянии апостола Петра и утреннем пробуждении к истинной вере.

Трёхскатная крыша деревянной кирхи, будто змеиной чешуёй, искусно была тонкими осиновыми плашками-paanut крыта. С ней по соседству в безмолвии скорбном  мрачные, поросшие мхом гранитные валуны с выбитыми на них крестами застыли,  приходское кладбище обозначив.

В те суровые времена здешние лесные дебри ещё ни скрипучего пения пил, ни хладного блеска гвоздей не ведали. Шведские-то кузнецы в Остерланде столетие уже как этот товар железный вовсю ковали. Но для простого крестьянина-бондера в лесной глуши Саво и Карьялы цена на железо слишком уж непомерной была, чтобы в большом количестве его на ковку гвоздей тратить. Пилы же продольные и вовсе дорогим королевским новшеством полагались.

Оттого и высились постройки — от приземистого амбара до величественной кирхи — волей одного топора рождённые. Великого, почти колдовского мастерства требовало это от человека с топором, кирвесмиеса, кто и брёвна подогнать мог ладно, и salvos — бревенчатый сруб умело сложить, чьи огрубевшие руки с самими лесными духами спорили.

Тяжёлые брёвна из могучих стволов на века в срубы вязались, «в лапу» да «в клык» сплетаясь венцами. Плотницкая сталь столь искусно концы древесных исполинов вырубала, что они будто намертво друг с другом сцеплялись, подобно когтям рыси-илвес, впившимся в добычу. Время шло, сохла древесина, и стены друг в друга монолитом врастали, в несокрушимую твердь обращаясь. Юркая мышь, и та не сыскала бы тончайшей щели, чтобы вглубь простенка протиснуться. Срубленные так дома непоколебимо стояли, храня благодатное тепло наперекор любым свирепым метелям.

В отличие от избяных срубов восточных соседей, где брёвна крест-накрест на углах выходили, здесь венцы вровень обрубались друг с другом. Но истинные кудесники топора, salvaaja, шли ещё дальше: они вручную топором своим каждое бревно до шести граней обтёсывали, строгую стать ему придавая.

Отовсюду сквозь шум и гам толпы, громкий лай и повизгивание собак, гусиное гоготание и блеяние овечек слышались веселый смех, звуки пиликания йоухикко и низкоголосое пение рун под размеренный перебор струн кантеле. Но все эти звуки перекрывались ритмичными ударами в большой барабан-румпу.

От множества костров, печей и жаровен струился к осеннему сайменскому небу соблазнительный аромат. На столы метали исходящие густым и горячим паром, только что вынутые из печи рыбники-калакукко и пахнущее дегтярным дымом копчёное мясо, снятое бережно со стропил бани-кюлпю. От одного вида сяри — обугленного просолённого корыта из берёзового полена с тающей томлёной бараниной, которую в честь праздника редкими чёрными колбасами мустамаккарат, привезёнными из Хяме, по бокам обложили — слюнки текли и голова начинала кружиться. «Вот ведь как хитро хямейсет мясо, кровь и крупу в тугие кольца смешивать наловчились!» — качали головами крестьяне.

Жарящиеся на вертелах свиные и бараньи туши, обилие четвероногой и пернатой дичи да стреляющая во все стороны масляными брызгами озёрная разнорыбица на огромных глиняных противнях добавляли к благоуханию ещё более сочную гамму ощущений для неприхотливых в еде саволайсет.

Компания изрядно подвыпивших кнехтов, судя по речи, наёмников-саксалайсет, накануне прибывшая из Яаски, обосновалась у вертела с целой тушей огромного борова. Пастор Магнус невероятную щедрость явил, самого упитанного домашнего кабана в честь ярмарки заколоть повелев и зажарить. Отрезая своими огромными гросс-мессерами сочные куски мяса с капающим с них на уголья жиром и размахивая деревянными пивными кружками, вояки вовсю горланили песни и, гогоча, отпускали непристойные шуточки по поводу различных аппетитных частей тела проходивших мимо местных девушек — под мрачными взглядами их женихов, братьев, отцов и мужей.

Дело уже совсем грозило обернуться потасовкой, но вот-вот должны были начаться скачки наперегонки, которые во время праздников частенько устраивались крестьянами по пути домой из церковных приходов.


ПОБЕДА ХЕЙККИ

Все желающие принять участие в состязании поспешили собраться вокруг распорядителя, обязанности которого на самом главном человеке на ярмарке возлежали — нимисмиесе округа Яаски Ханну Лауринпойке, специально прибывшем в Руоколахти, чтобы с высоты должности своей коронной бдительно надзирать за происходящим.

Хотя шведские законы всякую торговлю в деревнях и землях-ландсбюгден и запрещали, фогты и нимисмесы — такие как Ханну Лауринпойка — глаза на эти церковные ярмарки — киркконмарккинат, по соображениям выгоды закрывали.

И семи пядей во лбу иметь было не нужно, чтобы смекнуть: торговцев разгонишь, как того старинный закон требует, как тут же и бунт в отместку случится. Мало ли чего тогда бондеры с дубинами наворотить могут! Амбары пожгут, припасы разграбят, ещё и зашибут кого насмерть. Huovi-кавалерсты и skotti из Вийпуринлинны всякую крамолу, несомненно, тут же подавят. Однако при этом и те как раз могут погибнуть, кто в Вийпури налоги рыбой, мясом и шкурами платить должен. А кто за неуплаченные те налоги и недоимки, как не сам нимисмиес, ответ держать будет перед наместником? Ведь это и дураку понятно! Умудрённый же опытом коронный управитель Яаски отнюдь дураком не был. Никакой выгоды фогту-воути в запретах торговли не виделось.

Для жителей же хуторов отдалённых мена такая и вовсе единственным способом выжить являлась. Где ещё соль да железо в лесах своих им достать было?

Саму грозную королевскую длань короной назначенный кнаапи Лауринпойка в пограничье собой воплощать был призван! Не знающим жалости мытарем, суровым судьёй-лагманом и бесстрашным предводителем военных отрядов ностовяки* — таким он порою и сам себе представлялся. Во главе собранных им под приходское знамя-липпу вооружённых крестьян должен был выступать он навстречу карьяльским разбойникам-раппари. То и дело летучие их отряды, бесконечную свою лесную войну — сиссисота ведущие в пограничье, набегали из чащи и по рекам спускались.

___________________________________________
*Местное крестьянское ополчение — важнейший элемент оборонительной системы шведского королевства.


Никто, однако, на благодушного, круглолицего пузана-кнаапа глядя, нипочём в нём воинственного стража границ Королевства не разглядел бы. Ведь воинский дух весь у Ханну Лауринпойки на хитроумии и чужом горбу только то и держался!

Малый освобождение от налогов себе за счёт торппа приобрёл — надела, который другому крестьянину внаём для содержания тем боевого коня сдаётся, а не личной кавалерийской службы.

В час лихолетья этот самый привязанный к торппе работник покорно был должен на выкормленном им коне, мечом опоясавшись, на войну вместо господина-кнаапа отправляться. Сам же бедолага за это никакого фрельса не получал, если и живым возвращался.

Своей ролью распорядителя забав ярмарочных торговцев Ханну Лауринпойка по правде весьма тяготился. Однако уступать авторитет свой устроителю запретного торга — пастору Магнусу, отнюдь не намеревался.

Каждой семье на состязание только одного всадника разрешалось выставить. Приплывшим же на лодках, а таких большинство было, лишь ролью зевак оставалось довольствоваться.

Призом победителю должна была стать жерёбая кобыла, специально выкупленная по такому случаю церковной общиной Руоколахти у ещё одного местного кнаапа — Ниило Олинпойки, что усадьбой в деревне Сяюнятьярви владел и по королевской оружейной повинности — ratsupalvelus — коней боевых для шведской короны содержал.

Довеском к лошади и знатный бочонок шведского бреннвина предназначался — «жжёного вина», привезённый из Вийпури Ласси Пуллиненом, одним из самым богатых и влиятельных мужей в приходе, что большими лодками для перевозки зерна и рыбы владел.

Братья Юхана и он сам уже пропустили по паре добрых кружек-tuoppi местного сахти — каждая из которых одному шведскому «стопу» равнялась.* Так что, как только трубный зов рога возвестил о начале скачек, задор тут же взыграл в крови четверых молодцев.

_____________________________________
*1,308 литра


Жена Олли — Кати, также прибывшая с ними, однако от компании отделилась, предпочтя общество женщин-прихожанок, которые за чинной беседой во дворе кирхи толчёной брусникой с толокном лакомились. Ruustinna Элин — супруга пастора Магнуса Бартолди, вынесла своим гостьям и молоко в привозном глубоком глиняном кувшине-maitokruunu с широким горлом и ручкой, который, надо сказать, как всякая посуда из глины, мог только в доме зажиточных купцов или пастора в ту пору иметься. В крестьянских-то семьям в Саво обычно пузатый деревянный лейликки с парным молоком на столы ставили.

Братья кинули жребий, который выпал младшему Тахвонпойке — Хейкки.

К немалому, по правде говоря, огорчению Юсси — ведь он превосходным наездником даже среди лучших всадников Теппойнена по праву считался!

Зато сам Хейкки сиял, будто начищенный до блеска песком с маслом клинок шведского ножа из Муры, так и сгорая от нетерпения. Да ещё очаровательная пятнадцатилетняя Майре Симонтютяр из Вирмутйоки то и дело бросала на него из толпы преисполненные нежности взоры из-за плеча её хмурившего брови папаши.

Среди соперников Хейкки Тахвонпойки особенно выделялся один заносчивый щёголь в компании таких же довольно развязных и державшихся особняком парней, даже одетых не как простые здешние бондеры-маалайсет.

Поговаривали, что эти рослые разряженные ухари оказались на ярмарке проездом из Хяме — по пути своём в Вийпури.

А всем ведь было хорошо известно, что мрачные и неразговорчивые хямяйсет всегда высокомерием своим отличались. Вечно враждовали они с жителями Саво и южной Карьялы, считая их бездельниками, пьяницами и болтунами.

Местом проведения состязания была выбрана широкая луговина в обрамлении берёзовых рощ и вековых елей за дорогой к северо-востоку от холма, где под свист и подбадривающие крики толпы уже выстроились в ряд четыре десятка всадников.

Вовсю уже делались ставки, а разгорячённые олутом крестьяне бились об заклад на беличьи шкурки. Лишь самые горячие головы ставили на кон свои ножи, одежду да разные выменянные ими на ярмарке вещи.

По сигналу — щелчку хлыста, который поспорил бы по громкости с выстрелом из пистоли, участники должны были во весь опор мчаться до того места, где узкая и размытая дождями лесная дорога крутой поворот вдоль берега залива делала к югу. Затем же, круто развернувшись, нестись обратно. Победителем признавался тот, кто первым проскачет под воротами-аркой, сплетёнными из ивовых прутьев и украшенными цветами, лентами и еловым лапником.

Никаких правил в то время, конечно же, для этих скачек ещё придумано не было. Поэтому все просто стремились любой ценой вырваться вперёд прочих.

Достигнув той части дороги, что с луговины в лес уводила, наездники сгрудились в одном месте, мешая проезду друг друга, толкаясь и пытаясь сбросить соперников на землю.Кони храпели, грызли удила и пытались лягаться. Часть горе-всадников свалилась-таки из сёдел, рискуя угодить под копыта. Напуганные лошади их, вырвавшись на луговой простор, волочили теперь своих хозяев, ухватившихся за поводья, по изрытой копытами осенней грязи. Те же, кто сразу догадался поводья бросить, старались поспешно отползти в сторонку, чтобы затоптанными не оказаться.

Некоторым повезло отделаться лишь ссадинами да ушибами в то время как другие расшиблись довольно сильно. Теперь они валялись на земле, жалобно стеная и взывая о помощи.

…Когда до победного рубежа всадникам-ratsastajat самая малость уже оставалась, ясно стало, что далеко вперёд прочих вырвались только двое, которые, привстав на стременах, охаживали бока лошадей концами поводьев-ohjakset.

С развевающейся по ветру охапкой русых волос и радостной белозубой улыбкой мчался подобно Лемминкяйнену-Каукомьели на огненном жеребце Хийси — молодому бесшабашному воину, чародею и охотнику до женщин, не кто иной, как Хейкки Тахвонпойка.

Соперником его, яростно стегающим несчастную конягу, оказался белобрысый щёголь из Хяме со злобным выражением на перекошенном от натуги лице.

Оба всадника шли практически вровень, и напряжение в орущей от восторга толпе крестьян достигло предела. Как вдруг хямяляйнен, натянув поводья, резко развернул коня прямо наперерез Хейкки.

На пути к заветной арке двум конникам никак было не разминуться. Шедший напролом конь таваста с разгона врезался в лошадь Хейкки. Удар получился страшным, глухим — как если бы брёвна падающего сруба врезались на лету друг в друга. Раздался резкий, сухой треск: это чьё-то седло с лопнувшей подпругой со свистом поехало боком. Удар плечом в бок подбросил шедшего наперерез коня кверху. Его копыта потеряли опору, беспомощно заскользив по выбитому осеннему дёрну. Сбитая же боковым тараном лошадь Хейкки кубарем полетела наземь. Земля содрогнулась, когда сотни лейвисков живой плоти с размаху рухнули в грязь, тучи брызг вздыбив.

Несчастная Майре Симонтютяр, стоя в толпе, от ужаса закрыла лицо руками и застонала. Братья Хейкки подались вперёд и замерли напряжённо, готовые на выручку кинуться.

Но тут нечто невообразимое случилось. В облаке летящей из-под копыт грязи всадник сбитой с ног лошади вылетел из седла, подобно ядру из пушки. Сделав умопомрачительный кувырок через голову и раскинув руки, будто пытался заключить ими в объятия бледного, как сама старуха Лоухи, нимисмиеса возле арки, а заодно с ним и всю ораву зевак, первым пролетел прямо в воротную арку.

Растянувшись на пожухлой осенней траве, он краем глаза заметил в первых рядах зрителей несчастную Майре, от испуга закрывшую лицо ладонями, и принялся нарочито громко стонать. При этом парень еле сдерживался, чтоб не расхохотаться ещё сильнее, несмотря на действительно полученные им ушибы.

Второго скакуна от мощного удара бешено закрутило. Он отчаянно забил передними ногами, пытаясь удержать равновесие, захрипел от боли и, вырвав из рук ошалевшего хямяляйнена поводья, сбросил того на землю, умчавшись прочь и едва не поддав напоследок копытом. Спешенный горе-наездник с размаху врезался головой прямо в арку, опрокидывая и ломая хрупкую постройку. После чего рухнул ничком к ногам Ханну Лауринпойки, уткнувшись разбитым носом прямо в забрызганные грязью башмаки обомлевшего распорядителя.

Толпа вокруг, только что боявшаяся и вздохнуть от охвативших всех ужаса и смятения, теперь, держась за животы, хохотала, свистела и радостно улюлюкала. Только те спорщики, чьи ставки оказались биты, раздосадованно качали головами и с недовольным видом отвязывали от поясов связки проигранных шкурок.

К поверженному во прах франту из Хяме со всех ног бросились его приятели, но хлюпающий носом злюка оттолкнул их и, сжав кулаки, стал приступать к нимисмиесу, требуя себе звание победителя.

Толпа, однако, вдохновляемая тремя братьями Хейкки, начала громко выкрикивать имя младшего Тахвонпойки.

Ханну Лауринпойке ничего не оставалось, как объявить победу за ним, вложив в ладонь парня, усиленно хромающего на глазах влюблённой в него по уши Майре, поводья призовой кобылы.

Доставшийся вместе с ней как победителю бочонок бреннвина Хейкки тут же потребовал разлить в виде угощения по кружкам всем собравшимся вокруг. И первым отхлебнув приличный глоток, завопил «хювя!»

Хотя выпивки хватило далеко не всем, да и то всего по глоточку, крестьяне громкими криками радостно приветствовали этот жест щедрости, пребывая в полном восторге от своего новоявленного юного кумира.

Хейкки, сам о том и не помышляя, вдруг оказался настоящим героем дня всей ярмарки, затмив своей славой даже святую Бригитту, ради празднования дня которой, Пирьо, собственно, все и съехались.

Майре Симонтютяр была на седьмом небе от счастья и поглядывала на отца с таким вызывающим выражением, будто хотела сказать: «Вот, видишь, я же тебе говорила, какой он славный!» Да и сам Симон-смоловар уже куда более благосклонно начал воспринимать дочкины воздыхания.

Больше всех, однако, радовались немецкие кнехты, оказавшиеся ближе прочих к Хейкки и его бочонку и получившие по доброй корттели, то есть целой кварте обжигающего нутро напитка.

Осушив кружки, наёмники так расчувствовались, что полезли было с объятиями и пьяными поцелуями к братьям и даже собирались качать Хейкки на руках.

Но здоровяк Юсси, смеясь и похлопывая по плечу саксалайсет, как финны называли немцев, воспрепятствовал этой затее.

Только разобиженный франт-хямялайнен, имени которого никто так и не спросил, в компании сотоварищей угрюмо отправился во временную корчму krouvi под дощатым навесом заливать досаду олутом.


МЕСТЬ БАННОГО ДУХА

После того как улеглись страсти, вызванные столь невероятными скачками, гостей ярмарки снова ожидали выпивка за счёт прихода, обильная трапеза и парная, которую в здешних местах называли кюлпютупа. Ведь сауны в те времена только в Сатакунте да землях Суоми вокруг Турку знали. Туда-то братья Тахвонпойят и направились, сперва вернув взмыленную лошадь Хейкки к остальным на пасторскую конюшню-talli.

С самых тёмных веков поклонения духам посещение кюлпю подлинным священнодейством считалось. Знахарки-велхо в кюлпютупах и роды принимали, и новорождённых первый раз в купель окунали. Там стирали одежду и лечили больных от хвори. В них даже рыбу коптили и олут варили! Там — наедине с духами — оставляли на ночь тела усопших, чтобы душа могла спокойно в Царство мёртвых, Туонелу переселиться.

Проходя по улице мимо здоровенной чёрной лужищи, братья увидели валяющуюся в ней огромную крапчатую свинью.

— Смотрите-ка! — хохоча и показывая на животное пальцем, завопил Хейкки. — А вот и прошлогодняя невеста нашего Матти! Помнишь, братец, как нежно ты гладил по очереди все её четырнадцать сисек? Небось, думал во сне, что нежишься ты не в хлеву, а на постоялом дворе kievari на берегу Салаккалахти по пути к Вийпури — в окружении сразу семи распутных красоток-porttojen!*

_______________________________________
*В районе Salakka за пределами северной городской стены Выборга останавливались беднейшие рыбаки, приезжие торговцы из Карьялы и Саво, а также прятались изгнанные из города блудницы (portot).


— Mie osotan siulle! — откликнулся Матти, пытаясь треснуть озорного младшего брата кулаком по загривку. — Ну, я тебе покажу, Satana*!

______________________________________
*В XVI веке, благодаря переводам Микаэля Агриколы (Новый Завет, 1548 г.), слово Saatana прочно вошло в финскую религиозную и бытовую культуру. Агрикола взял его напрямую из латыни и греческого для обозначения дьявола, в то время как Perkele в Саво или Выборге XVI века превращало даже шутливую угрозу в уголовное преступление. Шведские судебные книги (tuomiokirjat) того времени полны дел, где людей судили за «sadattelu» (проклятия) с использованием слов Perkele или Hiisi (дух леса/зла). За это накладывали огромные денежные штрафы, так как считалось, что такие слова оскверняют всю общину. Матти ругается на брата на местном диалекте старофинского.
 

Но тот, сразу позабыв про свою хромоту, шустро отскочил в сторону:

— Эй, эй! Полегче-ка с героем-санкари! Не то потребую у тебя свой бреннвин обратно, — продолжал ухахатываться Хейкки. — Грех в святой праздник Пирьо имя Нечистого поминать, братец! Иначе херра пастор не захочет за тебя свою лучшую свинку выдать!

Юсси и Олли снисходительно посмеивались над незлобивыми забавами братьев.

В кромешной тьме жарко протопленной дровами просторной кюлпютуве с полом из толстых плах сосны, наполненной горячим паром, приятно пахло дымком берёзовых поленьев.

Свет не проникал даже сквозь единственное отверстие в потолке, куда уходил дым после протопки. Недаром в Саво и Карьяле такие кюлпю «дымными» — savu называют.

Оставив всю одежду перед входом у низкой тяжёлой двери из отёсанных стволов молодых сосёнок, обитой овчиной для удержания тепла, парни смело шагнули внутрь. Юсси при этом, правда, пришлось довольно сильно нагнуться, чтобы с его ростом не стукнуться головой о притолоку.

Переступая порог, каждый из братьев пробормотал вполголоса:

— Астун кюлюхюн, Юмалан лувалла, халтиан суосиолла. Пухдиста хенки, паранна ихо, аля вихасту, кюлветтяйя! — Вхожу в баню с божьего позволения, с милостью духа-хранителя. Очисти дух, плоть исцели, не прогневайся, Парильщик!* Тут же у двери была сложена целая охапка берёзовых веников, из коих братья тоже взяли по одному.

__________________________________________
*Оберег-приветствие, демонстрация уважения и просьба о защите от злых сил, который произносили как только открывали дверь бани, выпуская первый клуб дыма. Образец синкретизма XVI века, когда в заговорах христианский Бог шел рука об руку с языческим духом-халтиа.


«Берёза должна быть младая,
С податливой берестой.
Ольха или ива с tuomi*
Не годны к затее такой!

Верёвочкой связывай ветки,
Ни ель, ни сосна не годны!
Свяжи-ка их накрепко вместе,
Как вяжешь на поле снопы.

На пару деньков посушиться
Повесь веник ты под стрехой.
А после дня три парься вволю,
Чтоб выпарить хворь всю долой.

В лесу пускай крик твой услышат,
И следом друзья пусть придут,
Юные и пожилые -
Всех в кюлпю париться ждут!

Тесно нам здесь не бывает,
Влезай, народ, на полки!
Рядом друг старый и новый,
Здесь места нет для тоски.

Скажи только «kiitos» лесу!
Он мощную силу несёт.
И дарит её нам с берёзой
Что в этом лесу растёт!» —

Пелось в одной старой песне.

_____________________________________
*Черёмуха (финс.)


В углу у входа рядом с печью и огромной каменкой-киуас, скрестив ноги, сидела нагая согбенная старуха с седыми космами. Время от времени зачерпывая ковшом из кадки с верёвочной ручкой разведённый водой густой и мутный porokalja — осадок, остающийся на дне чана после варки олута, она плескала им на раскалённые камни топочного очага, который «гнездом огня» — тулипеся именовался. Раскачиваясь взад и вперёд, старуха, словно колдовское заклинание, приговаривала нараспев:

— Терве, кюлюн халтиа! Анна лямпимян лёулюн люодя, тервеюття кантаа. Аля полта, аля пайста, аля сильмия сокайсе! — Здравия, дух бани! Дай тёплому пару окутать, здравие принести. Не жги, не поджаривай, глаз не ослепляй!

Пригорая на камнях, солодовый осадок тут же наполнял кюлпю аппетитным ароматом свежеиспечённого ржаного хлеба. Пар же такой самым целебным считался!

Когда глаза братьев немного привыкли к темноте, сквозь клубы пара в глубине этого святилища на противоположной от очага с каменкой стороне смогли различить они силуэты восседающих в полной тишине на широком и высоком, почти под самым потолком полке-лаве — обнажённых мужчин и женщин. Чтобы забраться на него, нужно было подняться по массивным ступенчатым колодам. Вода, которой обливались на полке, стекала сквозь щели накренённого в одну сторону пола прямо в землю.

Рядом друг с другом в виде, совершенно неприемлемом для жителей какой-либо иной страны, вроде польских католиков, английских пуритан или веняйсет, располагались не только мужья и жёны, братья и сёстры или женихи с невестами, но и матери с сыновьями. Ни малейшая непристойная мысль, однако, при этом и в голову никому не приходила. Как, собственно, неведомо было чувство стыда или смущения. Ведь кюлпю не местом увеселения было, а обиталищем духов-халтиат! Нагота в кюлпю лишь символом чистоты и исцеления представлялась. Человек рождался в кюлпю и очищался в ней перед смертью.

Лишь с чистыми помыслами заходить в кюлпю можно. Иначе её дух жестоко покарает нечестивца: обожжёт, ошпарит, а то и уморит вовсе.

Изжить эти поверья даже христианству оказалось не под силу.

Лишь знахарки-велхо да хозяйки дома могли не соблюдать запреты и входили в кюлпю прямо в одежде.

Братья стали по очереди укладываться на полок спиной кверху, в то время как остальные с боков неистово охаживали лежащего вениками.

Благостная идиллия, однако, внезапно была нарушена.

Входная дверь с треском распахнулась, и в кюлпютуву всей гурьбой прямо в своих не первой свежести камзолах, кирасах и забрызганных грязью башмаках с воплями «во ист унзер эсатаке?!» — «где наша выпивка?», ввалилась компания старых знакомцев — в драбадан пьяных немецких кнехтов. Судя по всему, выпивохи-наёмники попросту заблудились и перепутали кюлпю со временной корчмой на Киркконмяки.

Окунувшись в клубы горячего пара, бедолаги раскашлялись и начали махать руками так, как будто пытались разогнать ими горячие облака. Продолжая кашлять и хватая воздух разинутыми ртами, вояки поспешили выбраться наружу.

Лишь один из них, набравшись смелости, шаг за шагом начал было продвигаться вглубь, положив руку на эфес своего кацбальгера, изо всех сил напрягая зрение и всматриваясь в полумрак этого зловещего места.

Тьма внутри из-за оставленной открытой позади него двери уже не была столь кромешной. Поэтому вскоре глаза немца смогли рассмотреть происходящее более детально.

В землях померанских и макленбургских, как и в большинстве христианских королевств по ту сторону Эстершёна — Восточного моря, во времена те даже обычное принятие ванны весьма вредным для здоровья излишеством почиталось. А уж хождение в бани, подобные римским термам, так и вовсе дьявольскими забавами язычников и еретиков представлялось!

Пробираясь таким образом по парной, немец разглядел наконец возлежащего на высоком полке голого Юсси, которого его братья изо всех сил хлестали по спине связками берёзовых веток.

Рядом, свесив ноги, молча сидели, прикрыв глаза, с полторы дюжины обнажённых мужчин и женщин.

От такого зрелища наёмник, глаза которого окончательно свыклись с темнотой, просто остолбенел.

Разумеется, братьев он не узнал, поэтому решил, что он уже умер и оказался если не в аду ещё, то наверняка в Чистилище. А все эти несчастные — не иначе как жарящиеся заживо в пекле и ещё ожидающие своей участи грешники.

Детский ужас обуял прошедшего горнило многих битв и немало на своём веку повидавшего бедолагу-кнехта.

И тут сидевшая у входа и поливавшая камни старуха вскочила на ноги и завопила, чтобы вошедший немедленно снял с себя одежду и не гневил Кюлюнхалтиа. После чего плеснула ему в лицо пивным осадком — porokalja из деревянного ковшика.

Саксалайнену показалось при этом, что жуткая демоница-суккуб с оскаленными клыками окатила его смолой из котла, кипящего в адской топке. Наёмник от неожиданности попятился и, споткнувшись, с размаху уселся прямо на огромную раскалённую каменку, сложенную над очагом.

Вопль, который огласил окрестности Руоколахти, наверное, был слышен даже в Стране Мёртвых — Туонеле.

Услышав этот крик, прячущиеся за навесами торговых рядов наёмники тут же вообразили, что их несчастного товарища не иначе как уже варят заживо, и в панике кинулись прочь из этого проклятого места.

Тут прямо перед наёмником возникла из мрака огромная фигура совершенно голого Юсси в окружении его хохочущих братьев.

Вскочив на четвереньки, с выпученными от боли и ужаса глазами, красным лицом и дымящимся задом немец выкарабкался наконец наружу. Под смех и весёлые выкрики уже начавшей собираться перед парилкой толпы опрометью бросился он догонять предательски покинувших его на произвол демонов сотоварищей.

Три дня спустя, обнаружив своих друзей и собутыльников в одном из «винных домов»-трактиров на вымощенной булыжником Оврегатан — Верхней улице Вийпури, где обычно собирались состоящие на шведской службе наёмники-кнехты, он даже не стал попрекать их поспешным бегством и трусостью.

Но заикаясь от пережитого ужаса, шёпотом поведал собратьям по оружию леденящую кровь историю о том, как сам Мефистофель со своей приспешницей, жуткой белогривой кобылой-Марой и прочими адскими чудовищами — Зауфтейфелем, что честных христиан на скотское поведение в корчмах толкает, подземным огненным демоном Никкелем и напускающим ядовитый горный туман Рубецалем, схватили и терзали живьём его плоть у самых врат в Преисподнюю, кои, несомненно, открывались в той страшной дьявольской хижине проклятых язычников.

— Вот заслуженная расплата нам за грехи наши, — с горестным видом сокрушался рассказчик. — И за то, что все мы в Тюрингии покинули лоно святой матери нашей, Римской церкви, ереси Лютера предавшись и служа королям языческим!

Услышав всё это, товарищи тут же дали обет никогда больше не притрагиваться ни к олуту, ни к шведской водке, безусловно, представляющим собой настоящие колдовские зелья, чтобы сбивать честных христиан с пути истинного. А заодно поклялись никому не рассказывать об увиденном, дабы самим не оказаться сожжёнными на костре. Ведь никто же в здравом уме наверняка не поверит, что злые демоны просто так взяли и отпустили их восвояси, не заставив продать свои души.

Кроме того, все они решили как можно скорее оставить службу наёмниками, принять постриг и податься монахами к братьям-бенедиктинцам в аббатство Андекс в Баварии, всё ещё верность папе хранившей.


ЮССИ И ХЕЛЛА

Более всех прочих событий воскресной ярмарки-марккинат для крестьян долгожданными танцы, конечно же, были!

Издревле пииританссит и пиирихюппют по кругу ещё бабушки и дедушки их под луной у костров плясали. Пиирилеикит и шведский поска именно в них брали своё начало.

С приходом Реформации, однако, коронные власти и церковь игрища и забавы эти всячески запрещать как языческие и греховные взялись.

Ещё первый архиепископ Швеции Лаврентиус Петри в 1571 году в «Шведском церковном уставе» — Den svenska kyrkoordningen 1571 — указал прямо, что все эти круговые танцы, ringar och lekar, длящиеся ночами, от греха пьянства и блуда неотделимы! Особенный же гнев парные танцы вызывали у церкви.

Но одним махом то искоренить, что веками трудягам-maalaiset хоть раз в году сердца согревало, не так-то и просто было!

Изрядно подогретые выпивкой, в охватившем всех безудержном веселье мужчины и женщины собрались на площади перед кирхой Руоколахти, где днём торговые лавки стояли. Неровный свет факелов и костров красноватыми бликами отражался на лицах, а по краям озарённой огнями площади по земле причудливые тени метались.

Напрасно пастор Магнус взывал к благочестию maalaiset и грозил штрафом серебряными марками за «нарушение церковного покоя», kyrkofrid, и «непотребное поведение в святой день».

Слушать его никто и не думал!

Нимисмиес же Лауринпойка, тихонько посмеиваясь, покуда не торопился вмешаться. Когда до епископа в Вийпури Кристиана Агриколы дойдут вести о произошедшем, размышлял про себя хитрый кнааппи, вне сомнения, пастору Магнусу весьма не поздоровится. А с тем его собственные власть и авторитет как представителя короны укрепятся. Главное, не упустить момент, когда эти piiritanssit пресечь всё же следует...

Десятки людей тем временем встали в неровную линию на Киркконмяки. Вперёд вышли трое рунопевцев-рунолаулаят, которых в округе Руоколахти все знали — Олли Райкас, Пекка Таскинен и Ласси Куокканен.

Собравшиеся на холме вставали, где кому заблагорассудится — никаких правил и ограничений на этот счёт, как и при проведении скачек, ещё не существовало в ту пору.

Поэтому как-то само собой вышло, что Хейкки оказался рядом с сияющей от счастья Майре, Олли, как и было положено почтенному семьянину, стоял, взявшись за руки со своей Кати, а Матти, чей хмель уже успел несколько выветриться после жаркой кюлпю, пробрался сквозь толпу и словно ненароком очутился подле дочери кузнеца Ханны, и без того весь день строившей глазки увальню-выпивохе.

Низким голосом запевала-эсилауллаи Пекка Таскинен затянул знакомую всем с детства Руну Урожая, воспевая щедрость земли и прославляя предков. Следом помощники его, сяэстэйят, Олли и Ласси, подхватили песню:

Ныне день святой приспел нам,
Время Пирьо подоспело.
Осень землю остудила,
Урожай в амбар укрыла.

Ой ты, Пирьо, матерь наша,
Дай нам полнить пивом чаши!
Землю мы благословляем,
Пращуров мы прославляем.

Мы ячменный олут сварим,
Землю-матушку одарим.
Пьём за силу, за колосья,
Славу предкам мы возносим.

Встанем дружно, встанем в круг мы,
Брат за брата, друг за друга.
Запевайте, люди, песню,
Будем танцевать мы вместе!

Ноги, топайте по дерну,
В круг вставайте все задорно.
Пусть земля под нами гнется,
Песня к небу унесётся!

Мы за руки взялись смело,
Чтобы сердце наше пело.
В день осенний, в праздник Пирьо,
Распахни для танца крылья!

Как только певцы заканчивали одну строку, так тут же её подхватывали танцующие, делая шаг в сторону и держась за руки.

Неискушённый в тонкостях общения с женщинами Юсси даже не пытался найти себе пару. Многие девицы, однако, и сами заглядывались на статного, крепко сбитого и привлекательного молодца, одетого как заправский кнаап.

В своём промасленном для пущей крепости колете из толстой бычьей кожи, вполне способном защитить не только от стрел, арбалетных болтов и скользящих ударов клинком, но даже от пуль из пистоля или аркебузы-хакапюссю, с висящими на поясе шведским ножом с длинной рукоятью в богато украшенных ножнах и полуторным мечом-ратсумиекка, да ещё и в самых настоящих кавалерийских кожаных сапогах-саппат, которые шведы риттарстёвелер называли, Юсси в самом деле заметно выделялся среди прочих мужчин на ярмарке.

И это в то время, как большинство парней вокруг носили обычные традиционные пиексат из цельного куска кожи с загнутыми кверху носками, а того чаще — плетёные из бересты вирсуты!

С одной из девушек Юсси случайно встретился глазами и, наверное, дольше, чем следовало, задержал взгляд, невольно залюбовавшись её чарующей и манящей прелестью. Но тут же оба, смутившись, опустили взоры. Щёки красотки покрылись румянцем.

Герой дня, озорник Хейкки, подтолкнул брата кулаком в спину:

— Не стой пнём, братец! Что обомлел? Смелее! Это ведь просто Хелла, дочь мельника, а не полчища рюсса за стенами Нарванлинна. Завидная пара, скажу я тебе. И девка собой хороша, и приданое у отца что надо. А вот женихов да ухажёров хоть отбавляй, того и гляди уведут из-под носа. Правда, поговаривают, что она ещё и колдовать умеет, что твоя велхо, заговоры и травы всякие знает.

«Лемби» — так у саволайсет и карьялайсет не столько красота и девушки называлась, сколько способность чарами любви мужчин околдовывать. Дочь мельника Хелла — к зависти прочих крестьяннок — лемби весьма сильным владела.

От замечания младшего братца Юсси и сам ещё больше раскраснелся и не смел больше глаз поднять, старательно разглядывая голенища собственных сапог.

Темп песни тем временем всё убыстрялся.

Танцоры, держась за руки, приставными шажками, подпрыгивая и выкрикивая «Heisansaa!», постепенно сужали круг к центру, в котором оставались трое певцов рунолаулу. Сблизившись настолько, что становилось жарко от общего дыхания, а тела касались друг друга, они вскидывали соединённые руки и, резко опуская их вниз, начинали расходиться снова. Когда круг расширялся, танцующие делали несколько шагов в сторону. Расцепив руки и притопывая ногами, делали несколько оборотов на месте: женщины при этом клали ладони на бёдра, а мужчины закладывали за спину. После чего одни выходили на два шага вперёд из общей линии и, снова соединив ладони с теми, кто остался на месте, образовывали подобие арки, через которую по очереди пробегали крайние пары.

Естественно, парни помоложе всегда старались при этом непременно встать так, чтобы оказаться напротив девушек. Но в суматохе танца это не всегда удавалось, и тогда доходило до смешного: когда какой-либо юноша оказывался вдруг лицом к лицу с кокетливо улыбающейся ему беззубым ртом бабкой или суровым отцом своей избранницы. То и дело молодые люди вскрикивали от боли и куксили кислые мины оттого, что ревнивые мужья или папаши до хруста сжимали им пальцы в своих крепких мозолистых ручищах.

Совершенно случайно Юсси оказался всего в одном шаге от приглянувшейся ему дочери мельника. Но от вновь охватившего его буквально с головы до пят смущения замешкался.

В тот же миг кто-то из парней по соседству нахально отпихнул его в сторону и, схватив за руку растерявшуюся так же, как Юсси, Хеллу, потащил было под арку, сплетённую из рук танцоров. Обернувшись через плечо, шустряк ещё и расхохотался прямо в лицо оторопевшему Тахвонпойке.

Это не кто иной был, как давешний поверженный соперник Хейкки из Хяме. Видимо, полученного во время скачек урока ему показалось мало.

— Эй, солдат, — на ходу успел выкрикнуть таваст с распухшим после падения с лошади носом. — Зачем тебе девка, ведь вы там в своих походах, говорят, предпочитаете козочек!

Приятели наглеца-хямялайнена загоготали. Судя по всему, вся компания к вечеру ярмарочного дня успела изрядно набраться олута.

Хелла тоже обернулась, с виноватым видом глядя на Юсси. И вдруг, резко выдернув ладонь из руки наглеца, расплакалась и кинулась прочь, смешавшись с толпой крестьян.

— Jumalauta, — проворчал Хейкки. — Ты же не собираешься это так и оставить, братец?

Юсси пожал плечами. Хотя обвинение в подобном грехе в те времена оскорблением смертельным считалось, а по Закону-ландслагу Кристофера и деяние само — tidilag, сожжением на костре каралось*, на пьяную болтовню забияки ему ровным счётом наплевать было. Но за такую прелестную девушку, пожалуй, стоило бы подраться! Тем более, что противник его из Хяме был родом.

Саволайсет и хямяйсет извека в межозерье Саймы и Пяйянне обитали бок о бок, постоянно враждуя.

У многих в памяти живы были ещё невесёлые истории о прежних их распрях, которые королю приходилось разбирать даже при помощи специально присланных из Стокгольма комиссий, а то и военных отрядов. У самого Юсси, и без того навоевавшегося вдосталь, прибавлять к ним ещё одну страницу судебных книг-tuomiokirjat, однако, ни малейшего желания не было.

__________________________________________
*«Закон Кристофера» (Kristoffers landslag 1442 года), который официально был утверждён в Швеции лишь в 1608 году, фактически действовал весь XVI век, карая скотоложство (tidilag) сожжением на костре.


Четверти века не минуло ещё с того печального случая, что приключился на берегах озера Пяйянне, когда бедолагу Эскила Туоманпойку из Саво судили и приговорили к повешению за ссору его с соседом-тавастом Пеккой Лауринпойкой.

Как и все лесные жители-саволайсет, Эскил вполне искренне полагал, что охотничьи и рыболовные угодья не могут принадлежать кому-то в отдельности. Поэтому спокойно отправился на лодке ловить рыбу в озёрных водах, которые его сосед Пекка считал своей собственностью.

Когда же долблёнка-рухи, полная рыбы, причалила к берегу напротив дома Пекки, тот потребовал отдать улов Эскила вместе с лодкой ему и проваливать восвояси. Слово за слово — и мужчины схватились за ножи. Победа в схватке осталась за саваком.

Как следовало из обвинительного приговора, после драки разъярённый Эскил побросал в воду мешки с репой и продырявил ножом дно лодки Пекки. Оставив последнего истекать кровью на берегу, он отправился к нему в дом, учинил там погром да ещё и от души позабавился с дочкой хозяина.

И хотя сам обвиняемый утверждал, что ровным счётом ничего подобного он не делал, суд, состоявший из соплеменников потерпевшего, заверениям какого-то там саволайнена не внял.

Чего было ещё ожидать, если и сам покойный король Густав Васа благоволил тавастам, именно им передав во владение земли по берегам Пяйянне после жалоб саволаксов на обиды и притеснения?

Всё имущество и земля несчастного казнённого Эскила в возмещение убытков были переданы властями вполне оправившемуся после ранения тавасту Пекке Лауринпойке.

Как бы то ни было, но Юсси, хоть и не выказывая гнева, но всё же положил руку на эфес своего кавалерийского меча-ратсумиекка. И даже слегка вытянул его из ножен — так, что пята клинка с лангетом сверкнула в свете факелов отполированным до блеска металлом.

Подзадориваемый дружками и полностью находясь во власти олута, ухарь из Хяме ничуть, однако, не смутился и всем своим видом явно продолжал напрашиваться на неприятности.

За сценой ссоры с прищуром пристально наблюдал сам нимисмиес Ханну Лауринпойка в окружении нескольких подчинённых ему десятников-кюммененмиес, ведавших сбором налогов в Руоколахти, Иматре, Сяюнятьярви и Ласанене. Разумеется, завершать церковную ярмарку кровопролитием в планы управителя-воути из Яаски никак не входило — за эдакое и самому могло не поздоровиться! Заодно и как нельзя более удачный повод пресечь, наконец, непотребство и языческие игрища налицо оказался.

По знаку нимисмиеса его помощники, мужи угрюмого вида, двинулись прямо сквозь толпу, раздвигая танцующих плечами. Таваста с приятелями просто отпихнули в сторону, погрозив ему кулаком, но направляясь прямиком к центру площади, чтобы схватить и увести троих рунолаулаят, как главных зачинщиков греховного безобразия.

Подойдя к Юхану и с ног до головы оглядев его самым суровым взглядом, Ханну Лауринпойка, однако, только молча головой покачал с укоризной.

Олли же Райкасу, Пекке Таскинену и Ласси Куокканену перед судом фогта в Вийпури предстать предстояло и ответ перед светскими и церковными властями держать по всей строгости.*

__________________________________________
*Этот подлинный случай 1583 года во время церковной ярмарки в Руоколахти попал в судебные протоколы местного судьи (фогта) и церковные отчёты Выборгского лена (Kymmeneksen veroluettelot 1583) и вошёл в анналы истории.


Юсси смутился. Конечно же, первым порывом его было на помощь этим троим кинуться. Но против церкви и закона пойти и тем самым жизнь себе самому и родным испортить он никоим образом не намеревался.


ДРАКА У КИРККОНМЯКИ

После разгона людьми нимисмиеса и церковных старост разгулявшихся не на шутку танцоров и водворения под замок нарушителей спокойствия, уставшие от этого насыщенного событиями дня, братья отправились в один из домов Пекки Ронкайнена, отведённых под временную корчму-krouvi. Законом Пекке дозволялось ярмарочный сахти по праздничным дням выпаривать и торговать им на Киркконмяки.

— Перекусим немного да на боковую! — предложил Олли. — А завтра с рассветом в обратный путь двинемся.

— А всё-таки жаль, что ты не врезал этому олуху из Хяме, — огорчённо проговорил Хейкки, когда братья за длинным грубым столом-пёюдя на скамье расположились. — Насадил бы его на свой меч, как поросёнка на вертел. Узнал бы Саатана-хямелайнен, как с нашими девушками крутить шашни.

— Ну, если бы насадил, — хмыкнул в ответ Юсси, — то он бы уже точно ничего не узнал. Да и по шведским законам за такое мне самому бы смертная казнь полагалась.

В общей комнате для постояльцев хозяйка накрыла стол для нехитрого ужина. Гостям подали ржаной олут, крепкий мёд, вяленую рыбу — селяву и щуку, ржаные лепёшки и солонину.

Надо сказать, что приехавшие на ярмарку крестьяне кирккотувы не просто для ночёвки использовали. Объединившись в «котелковые общины» — ruokakunta и kattilakunta, то бишь «тех, кто из одного котла едят», они теперь вместе уминали кашу и сушёную рыбу, запивая ярмарочным олутом и бурно обсуждая происшествия минувшего дня накануне праздника Пирьо. Временная ночлежка при кирхе в шумную трапезную превратилась.

— Эх, вы, мужчины! Вечно, как олени во время случки, готовы до смерти за самку рогами биться. А саму олениху-то никто и не спросит. — Покачала головой Кати, разливая братьям по кружкам олут из деревянного жбана. — А ну, как, ей оба одинаково противны? Кому такие дурни понравиться могут!

— Ну, наш Юсси-то не таков, — подал голос в защиту брата Олли. — Молодцом держался. Хотя наглец-хямялайнен, может, и впрямь заслужил, чтобы его проучили как следует. Мало ему перепало на скачках от Хейкки. Что же насчёт девушек, так ты тут, жена, не права! Всем ведь известно, что девушку насильно замуж у нас идти не принуждают.

— Верно, — поддержал Матти. — Взять хотя бы тот старый обычай, когда в каркаусвуоси, високосный год, девица может и сама жениха по нраву себе выбрать! А он ещё и отказать не смеет, не то должен дорогим подарком от неё откупиться. Иначе обида семье будет тяжкая, и папаша с братьями невесты отвергнутой могут такому олуху рёбра пересчитать.

— Да и так по всему было видно, что мельникова Хелла без ума от Юхана. — хохотнул Хейкки. — А какая была бы не без ума? Один меч да сапоги чего стоят. Прямо не кнааппи, а что твой вапаахерра важный!

— Думаю, следующей же весной можем смело в здешние края на лошадях отправляться! — сделав большой глоток олута и жуя хвост сушёной щуки, продолжал Олли. — И к мельнику с дочерью его Хеллой, и к кузнецу — отцу Ханны, и к Симону-смоловару из Вирмутйоки с малюткой Майре его с подарками в гости наведаться.

Устроим посиделки-эйтсит на сеновале! А летом уж на Юханнуса тогда и в сваты поедем. Три свадьбы сразу сыграем! Пора, пора вам, братья, семьями обзаводиться. Особенно тебе, Юсси, как старшему из нас. Покуда матушка жива наша, она у нас, конечно, по обычаю, глава рода. Но по всему, место это твоё, братец. Тем паче, что ты теперь заслуженный фрельсман и за службу свою королю освобождение от налогов имеешь.

Братья уже совсем было собрались в дом старосты на покой отправляться, как внутрь дома, едва держась на ногах, ввалилась компания давешних гуляк из Хяме.

Белобрысый повеса с распухшим носом прямиком направился к длинному столу посреди комнаты, ногой поддев по дороге и с грохотом опрокинув на пол скамью. А затем с размаху всадил нож в стол перед изумлёнными братьями.

Крестьяне в корчме перестали галдеть и жевать даже, отставив в сторону кружки с олутом и испуганно затаив дыхание. Любое использование ножа, а тем более на святой земле во время приходской ярмарки, преступлением тяжелейшим считалось — нарушением покоя, kyrkofrid, за что виновного могли и смерти предать!

Но не принять вызов — да ещё при свидетелях в те дикие и мрачные времена значило  собственную честь уронить в глазах окружающих. А к вопросам чести maalaiset в Саво и Карьяле едва ли не с большей щепетильностью, чем дворяне-фрельсманы в Турку и Вийпури, относились.

Разумеется, случись дело не в самом приходе, а где-нибудь на поляне посреди леса, никакого вызова на поединок и вовсе бы не было. Все помнили о тех днях, когда охотники-тавасты, встречая в своих родовых лесах савака с топором, попросту на месте его убивали. Но и саволайсет в долгу не оставались, устраивая лесные засады.

Сами же ссоры, драки и стычки между крестьянами скоротечны, кровавы и беспощадны были. Молча кидался на обидчика оскорблённый, сразу пуская нож в дело.

Юсси, однако, всё ещё медлил — ведь исход поединка представлялся ему вполне очевидным. Вдобавок хямяляйнен был ещё и пьян в стельку. Никакой чести в том, чтобы хмельного дурака словно свинью заколоть, риттар-кавалерист не видел! Да и королевский закон убийства на приходской земле не потерпит.

Как вдруг произошло то, чего никто не ожидал ровным счётом.

Поскольку возле стола стояли все четверо братьев, на первый взгляд до конца не было ясным, кому именно из них предназначался вызов на бой и кто должен был ответить на него зачинщику.

И хотя Хейкки тоже успел выхватить из-за пояса свой вейтси, на какой-то миг его опередил Матти — и с яростью вонзил нож в стол рядом с клинком задиры из Хяме.

Насколько на лице Хейкки читалось разочарование, настолько Матти весь так и сиял от радостного возбуждения.

Вызов был принят — и даже Юсси, который теперь жестоко корил себя за сомнения и нерасторопность, ничего не мог с этим поделать.

— Ха-ха, — весело рассмеялся Матти. — Да ведь этот болван даже на ногах не стоит, это будет нечестная битва! Пожалуй, уравняем шансы…

Опрокинув в себя жбан с олутом, Матти слегка покачнулся и, вытирая рот рукавом, снова расхохотался:

— Ну вот, теперь можем драться на равных! Иди-ка сюда, болван чёртов, я как раз приметил нынче на кладбище у кирхи пустующее местечко для одной лошадиной задницы из Хяме!

Стремительно бросившись к столу и выдернув из него ножи-вейтисет, соперники, не сговариваясь и не ожидая какого-либо сигнала, просто яростно накинулись друг на друга.

— Беги за нимисмиесом, — шепнула Кати хозяйке. Та вопросительно взглянула на мужа, Пекку Ронкайнена, с безразличным видом наблюдавшего за происходящим. Но тот лишь плечами пожал.

Несмотря на хмельной угар, таваст в душе даже рад был, что вызов его не сам опытный в сражениях великан Юсси принял, а лишь один из братьев его, такой же крестьянин.

И хотя врождённая заносчивость и петушиная драчливость всегда были частью его натуры, отправиться из-за собственной дури в могилу-хауту или просто несколько недель, а то и месяцев изрезанным потом в постели валяться у буяна никакого желания не имелось. Лишь взятая им на себя роль заводилы в компании молодых повес из Хяме вынуждала его вести себя подобным образом, дабы не уронить авторитет предводителя в глазах сотоварищей.

«И на кой я связался с этими деревенскими увальнями, — мысленно корил себя горе-забияка. — Когда впереди ждёт столько веселья в объятиях красоток из Вийпури… Говорят, тамошние крестьянки весьма податливы — совсем не то, что здешние недотроги!»

Может быть, поэтому ещё до начала драки он весь боевой пыл утратил и тыкал теперь своим ножом в Матти безо всякого вдохновения.

Вдобавок излишне выпитый сахти оказывал ещё и снотворное действие — веки стали сами собой слипаться, наливаясь тяжестью, а колени начали вдруг дрожать и подкашиваться.

Легко отразив несколько вялых тычков ножа, Матти внезапно остановился.

Буквально повисший на его согнутой в локте левой руке соперник, икая, с закрытыми глазами раскачивался в разные стороны, подобно сорванной с одной петли створке ворот от ветра. Приятели его при этом сами стояли вокруг с видом совершенно глупым и обескураженным.

Вновь рассмеявшись и покрутив головой, Матти вдруг просто стукнул таваста деревянным черенком ножа по макушке и разжал левую руку. Несчастный злюка тут же рухнул на земляной пол, подобно выскользнувшей из невода салаке. И немедленно захрапел.

— Что, во имя короля, тут происходит?! — в проёме распахнувшейся от сильного толчка двери возник запыхавшийся и пунцовый от негодования Ханну Лауринпойка собственной персоной. Из-за его спины выглядывала испуганная мордашка хозяйки. В свете факелов блестели от пота встревоженные лица пастора Магнуса Бартолди, его помощника-каплана Олауса Йоханниса, церковных старост и мрачные физиономии десятников.

Ответом нимисмиесу было лишь мерное похрапывание свернувшегося калачиком на полу с по-детски подсунутыми под щёку кулачками хямяляйнена. После чего бревенчатые стены в который раз за день содрогнулись от хохота всех, кто ещё мог держаться на ногах после выпитого.

Смеялись, вытирая слёзы, даже дружки столь неудачливого на своё же счастье поединщика. Да так, что сама святая Бригитта, наверное, улыбалась в своей небесной обители...