Журавлиный клин

- Енка, просыпайся. Скотину со двора давно уже согнали, а ты все спишь. Тятька придет, опять ругаться будет. Да вставай уже. Сёдни, можа, досеете, - Агафья трясла сына за плечо, пытаясь достучаться сквозь крепкий молодой сон, до сознания сына.
Такая картина наблюдалась каждый день. Сын ранним утром ни в какую не хотел подниматься.
Наконец, Агафье удалось растолкать парня. Кружка парного молока уже стояла на столе.  Мать достала из-под тряпицы белую калабашку, отломила добрую половину.
- Ешь садись. Да рожу-то иди умой. Грех это, за стол неумытым садиться, - обратилась она к Женьке, и тут же перевела взор на икону: Прости, Господи, неразумного раба твоего.
Перекрестилась. Пошла было в сени, да взглянув на сына, воротилась, села напротив.
- Сказать тебе чего хочу. Больно рано женишиться стал. Сказывали бабы, что за Нюркиной Галькой ты ударяшь. Не рано ли тебе по невестам? Войснадцати еще нет. Гулять – то, конечно, можно. Вечером, со всеми вместе, за околицей. Да ты, бают, всё норовишь с ней одной остаться. Больно круто взял. Ослобони, вожжи – то. Рановато еще. Успешь на свою шею хомут -то повесить, - говорила мать, пристально наблюдая, как Енка торопливо кусал хлеб, запивал молоком.
 Кружка быстро опорожнилась.  Агафья метнулась в сени за полной крынкой, налила еще: Ешь, топеря до обеда за стол не попадешь. Слыш, чего говорю-то? Про Галку говорю.
- Мамань, слышу я. Врут люди. Завидуют. А тебе Галка али не нравится?
- Девка хорошая, да бедная больно. Нина одна их растит, все жилы вытянула. Только и есть, что не голодают. А больше за душой нет ничего.
- Зато Галка веселая, работящая.
- Да вроде девка справная, да тоже зря молода. Ей бы еще  годок дома, возле мамки посидеть, а тут уж о женихах думать.
- Мамань, да мы так, не по серьезному.
Агафью от сыновьих слов приподняло, со всей  силы стукнула она зубоскала утиркой, что была в руках.
- Ты гляди у меня, девку спортишь – тятька убьет. Надо Ивану сказать, чтобы он тебе разум на место поставил, - горячилась Агафья.
- Мамань, не надо ничего говорить. Нет у меня ничего с Галкой. Так, рядом если только посидим, - примирительно отозвался Женька.  – Мамань, квасу бы в поле взять. День, видать, сегодня опять горячий будет.
- Да уж припасла. На крыльце стоит. Иди, батька ждет. Да лошадь -то не больно уезживайте. А то председатель больше не даст.
- Не даст, так сами впряжемся, - засмеялся Енка. Поторопился на улицу.
Сегодня сеяли пшеницу на своей полосе. Апрель выдался сухой, теплый. Колхозные поля засевали споро, сил не жалели. Торопились побыстрее перейти на свои наделы, там тоже землица давно подоспела, просила в свое лоно семена.
Иван с Енкой планировали за день управиться. Вечером лошадь требовалось сдать в колхоз. Перед этим надо было ее накормить, да дать отдохнуть, иначе скотина завтра не поднимется, председатель Никодим будет выговаривать, другие колхозники, кто ждет своей очереди, озлобятся.
К обеду Иван глядел на засеянную площадь, довольно потирал бороду: «Успеем. Осталось всего ничего. И Веточка отдохнет». Он довольно гладил лошадь.
Агафья вместе с младшей Клавкой обед принесли в поле. Налила в чашку похлебки, нарезала толстыми ломтями ржаного хлеба.
Клавка было потянулась за куском. Мать тут же стукнула по руке: «Куда тянешься? Работникам предназначено». Девчонка спрятала руку.
Енка отломил от своего куска частицу, молча сунул сестренке, одобрительно кивнул: «Бери». Родители сделали вид, будто не видели.
Отдохнув, отец с сыном вновь встали в борозду. Как и думали, скоро закончили, довольные пошли домой.
Вечером Женька собирался за околицу.
- Помнишь, о чем утром с тобой говорила? – строго спросила мать.
- Мамань, помню я, помню.
- И не долго. Не до первых петухов.
- Ладно. Скоро приду. Я в амбаре лягу, - для Женьки это был вариант поспать завтра подольше. На колхозное поле выходили не с первыми петухами, позже.
За деревней собиралась молодежь. Шумела, смеялась, играла в игры. Женька исподтишка следил за Галкой, старался оказаться рядом. Иногда нечаянно соприкасались друг с другом руками. Обоих прошибало будто током. Это новое ощущение манило, не давало покоя, требовало повторить вновь.
На людях Галка парня избегала. В его сторону не смотрела. Женька это понял, старался внимания не привлекать. Уже когда стали расходиться, ушел из компании первым. Схоронился в кустах, что были недалеко от избы Галины, здесь, мимо, она пойдет домой.
Он ее заприметил издали, вышел на тропу, чтобы не напугать.
- Галка, это я.
- Енка? Ты чего тут? А вдруг кто увидит?
- Пошли за дерево, там никто не увидит. Да и ночь, темно, - он взял девушку за руку, потянул в бок.
- Там подальше дерево сваленное есть, можно на него сесть, - предложила Галя. - Ты почто меня ждал?
- С тобой хотел побыть. Вдвоем.
- Зачем? Меня мамка ругать будет. Она и так меня ругала. Кто-то ей сказал, что ты на меня смотришь?
- Почему же смотреть нельзя?
- Можно. Только мамка  говорит, что мне еще рано о парнях думать. И гулять рано.
- Так днем -то некогда. Все на работе. Отчего же вечером не погулять?
- Так не вечер уже, а ночь. Да и мы не со всеми гуляем, а с тобой тут вдвоем.
- А тебе не нравится?
- Нравится, - робко призналась Галка.
Женька, окрыленный этим признанием, приободрился, подвинулся ближе, отважился Галку приобнять. Та повела плечиками, отодвинулась: «Не надо». Парень остался сидеть на месте.
Молчали. Не знали о чем говорить, хотя оба были рады, что остались одни.
- Идти мне надо, а то мамка ругаться будет, - Галя поднялась. Женька взял ее за руку. Та легонько потянула, но отнимать руки не стала.
- Завтра уйди пораньше, опять буду тебя здесь ждать, - прошептал Женя.
Галка слегка кивнула, пошла домой.
Женька шел домой радостный. Галка не отказала встретиться завтра. Весь день жил ожиданием. Когда погружался в мысли о Галке, чувствовал внутри трепет, приятное тепло.
Вернувшись с поля, тщательно мылся из теплой бочки, фыркал, плескался в серебристых брызгах. Казалось, внутри, в душе, взрываются тоже такие брызги. Радости, легкости.
- Чего намываешься? – Агафья шла с огорода. – В хлеву у Ночки надо убрать. Пропахнешь там, опять мыться придется.
- Эх, маманя. Воды в колодце полно, наношу. А можа, дождик нальет, - Енка пошел во двор. Авдотья проводила его вопросительным взглядом: «И чего веселиться? Будто не на работе был, а бездельный сидел весь день. В пору входит. Силушка – то немеряная».
Пошла в дом. Начала возиться с чугунами, доставать горох, кашу. Не увидишь как, все соберутся  ужинать.
Так и вышло. Перед самым стадом, как прийти с лугов скотине, сели за стол. В тишине стучали ложками. Погодки Валька с Игнаткой, под столом доставали друг друга ногами, стараясь на лице сохранять спокойствие. Тятенька медленно облизал ложку, и молниеносно стукнул ей по лбу сначала Игнатку, потом – Вальку. Те притихли, опустили глаза, об озорстве уже не помышляли.
Женька бодро пошагал к ребятам, которые уже заводили игру. Галки пока среди них не было. Но потом она пришла. Через какое – то время парень с девчонкой встретились взглядом. Он кивком показал, что будет ждать ее в их месте. Незаметно покинул компанию. Галка скоро пошла за ним следом.
Теперь они почти всегда делали именно так: вдвоем им было лучше, чем со всеми.
 - Жениться мне пока рано, тятька не разрешит. Можа, на следующий год нас обженят, - рассуждал вслух Енка.
- И меня маманя не отдаст. А то кто ей помогать будет?  - отвечала Галка.
Хватало этих  встреч. Любовь давала первые ростки. Галка с Енкой были счастливы.
- Иван, можа на рынок завтра съездить? – Агафья прижалась к мужу.
Они лежали в сенцах, пытаясь здесь найти прохладу. Дверь не закрывали, так с распахнутым крыльцом и почивали. Бояться было некого, а от жары спасались ночным свежим воздухом.  Июнь выдался жарким. Ладно дожди не позволяли земле сохнуть, наливали силой зеленые зерновые поля.
Иван обнял жену. От его руки шел жар, но Агафья будто не замечала.
- Почто на рынок – то?
- Творог можно свезти, да Енке шаровары купить. Вытянулся парень, штаны коротки, рубаха тоже мала. А ведь гулять бегает, как-то перед людьми негоже.
- Женихаться стал. Да станок ему свой купи, борода у него растет. А кака ему ещще борода?
- Да и я уж гляжу.
- Одна поедешь, али с ним?
- Бабы баили народу много едет, председатель две лошади дает. Одна поеду.
- А творогу много ли?
- Немного, в такую жару не подкопишь.
- Ладно. Ребятишкам сахару купи.
На том и порешили.
Ночи стояли короткие. Казалось, только легли, а уж вставать надо.
Пастух  резал рассветную тишину ударами хлыста. Стадо: коворы, овцы, телята, разбуженные спозаранку, подавали голоса, топали копытами. Уходили на луг. Хозяйки, процедив молоко, и убрав его в глубокие земляные мазанки, ложились, хоть ненадолго, продолжить сон, чтобы потом встать и вертеться, как заводной волчок, целый день.
Агафье прилечь было некогда. Лошади в город выезжали с первыми лучами солнца, деревенские стремились попасть на городской базар раньше, занять места в торговых рядах получше, чтобы побыстрее расторговаться и возвратиться домой. В обед надо было идти на луг, доить коров.
Агафья с творогом не стояла, попросила  Зинаиду, которая везла тот же товар, заодно продать и ее, а сама отправилась выбирать Енке обновы.
Рынок шумел, гудел на разные голоса. Агафья этот звук любила. Был связан он с продажами да покупками. Торговаться Агафья умела, находила даже в этом удовольствие. И не от того, что была жадной, а нравился сам процесс, умение говорить, находить слова, умение расположить, убедить, на лишнюю копейку купить чего-нибудь ребятишкам.
Вот и сейчас, совершив все необходимые покупки, она думала, чего бы еще приобрести, чтобы порадовать на небольшой остаток денег, младших. Хотелось халвы. Она давно на неё смотрела, да все жалела денег, не покупала.  А тут решилась. Мужик – продавец подал ей небольшой кулек. «Не густо,» - подумала Агафья, даже хотела было пойти в отказ, но махнула рукой, и аккуратно положила приобретение в корзинку. Стараясь, чтобы не оставила сладость масляных пятен на купленной сыну, одежде.
Поторопилась к своим. Петр, который был сегодня за кучера и который вез на продажу яйца, славился крутым нравом. Ждать тех, кто замешкался, не любил. И то правда. У подводы почти все собрались, ждали Наташку, бойкую сноху Петра.
- Поехали, бабы, пущай пешком идет, - дал команду  мужчина. Все стали усаживаться.
На столбах закашляли репродукторы. Четкий голос объявил, что сейчас будет правительственное сообщение.
- А ну, милая, пошла, - тронул Петр вожжи. – Ишь, в городе как живут. Спят, пока солнышко не поднимется, сходють купят, что приспичит, и объявление прямо домой им доставят. А коли не домой, так слухайте на улице. Что и говорить, обленился народ, - высказывал свои мысли Петр. Однако, лошадь не подгонял. Ждал всё же Наташку. Та могла поднять в семье скандал, а шум Петру был ни к чему.
- Вон она бежит, - углядела среди народа Зинаида.
Наталья проворно прыгнула на освобожденное место: «Тять ты чего без меня тронул?»
- Семеро одного не ждут. А ну пошла, - Петр пустил лошадь быстрым ходом. Было уже не разобрать, что говорил репродуктор. Да только и без него телегу уже догоняли крики: «Война!».
Бабы смотрели то друг на друга, то на народ, бежавший по улице каждый к своему дому.  Сначала ничего не понимали. Но  черное известие, словно прожорливый червяк поедало внутри все светлое и теплое, оставляя после себя бездну, наполняемую горем. Плач, женские исступленные крики, что неслись, сопровождая телегу, свидетельствовали только об одном – пришла вселенская беда.
Петр изо всей мочи гнал лошадь. Бабы не замечали тряски. Скованные ужасом, онемели. И только, завидев деревню, завыли.
 Иван устало шел из леса. Для сеновала требовались деревянные прожилины и он, пользуясь столь редким колхозным выходным, ходил нарубить нетолстых длинных и прямых стволов. Обрубил ветки, сложил перекладины  в одном месте, чтобы вечером переправить домой. Руки от напряженного труда ныли, топор и пилу держали с трудом.
Подойдя ближе к домам, услыхал такой плач, что стало не по себе. Бросился в деревню, даже не предполагая, что могло случиться. У первого же дома словно ударило по голове обухом: «Война!»
Он не помнил, как прибег  домой. Уперся взглядом в жену, которая сидела на табуретке и молча, как маятник качалась из стороны в сторону.
- Агафья, - бросился к ней.
- Ваня! – женщина с криком повисла у него на шее и дала волю слезам. С печи послышался плач ребятишек. Страшась и понимая, что произошло что-то ужасное, они испуганными, нахохленными воробьями залезли на холодные кирпичи, и сбившись в угол, сидели.
- Тихо, тихо, - уговаривал Иван Агафью. – А где Енка?
- Не знаю. Я только приехала.
Енка спал в мазанке. Он пришел с гулянья под утро, и восполнял все те часы, что не доспал в течении недели.
Парень потянулся и вышел из темной мазанки. Горячее солнце, что смотрело на него сверху, свидетельствовало, что времени уже немало. «Вот это я поспал. И чего это меня никто не будит?» - недоумевал парень. В избе его ждало тяжелое известие о войне.
На другой день по деревне разносили повестки. Женский одиночный плачь то в одной избе, то в другой сливался в один душераздирающий крик. К вечеру около колхозной конторы собрались мужики. Гадали, долго ли война продлится? Пришли к выводу, что долго избалованный немец не выдержит. С первыми же морозами замерзнет, страна Советов бока то ему обломает. Но даже и эти месяцы надо было продержаться.
Никодим, председатель, велел завтра приходить на работу. Война войной, а кормить скотину зимой придется. Поэтому завтра всем нужно быть в лугах. Утром мужики начнут косить, а бабы траву ворошить и сушить.
 Разговоры о  мирных  повседневных делах немного сгладили душевные переживания.
С восходом солнца косцы ушли, а женщины, переделав все дела, не утерпели, пошли провожать первую партию односельчан, которые накануне получили повестки. Вволю наплакавшись и настрадавшись, ворошили потом свежескошенные валы травы, беспрестанно посылая в небо молитвы, чтобы Бог сохранил  их домочадцев.
Женька вместе с дружком Славкой, никому ничего не сказав, бегали в город в военкомат. Просились на фронт. Им сказали пока обождать. Надо, чтобы было 18. Да и очередь до таких молодых добровольцев пока не дошла.  Шла отправка призванных.
Парни расстроились. Переживали, что пока ждут, война окончится, а они так и не успеют побыть защитниками. Когда Агафья ненароком узнала, где пропадал ее старшенький,  до исступления хлестала его голиком, который в тот момент попался под руку. «Смерти моей хочешь?» - причитала она, а потом выбившись из сил, горько плакала понимая, что никакие запреты его не удержат.
Мужские деревенские ряды редели. Чуть не каждый день в деревню несли повестки.
- Енка, поговорить с тобой хочу, по мужски, - Иван воспользовался возможностью поговорить, когда они остались с сыном одни.
- Об чем, бать?
- О том, как дальше жить будем. Сам видишь, каждый день кого-то на фронт забирают. И мой черед придет. Пойду. Эту немецкую гадину гнать надо. Только  много ли мы навоюем, ежели дома одни бабы да девки останутся? Кто нас на фронте кормить будет, здесь кто отвечать за детей будет.  Али бабоньки все вытянут? То то и оно, что не все им под силу. Ты вот на фронт рвешься, а подумал кто здесь для тебя хлеб растить будет? А для Клавки для нашей, для Зинкиных мальцов, у которой Шуру забрали, и осталось у неё на руках семь ртов? Их кто кормить будет? Бабы наши? А у них пупок не развяжется,  у наших-то колхозниц?  Посиди и подумай. Пришел ваш черед встать на наше место. И оно, это место, не легше, чем на фронте. Только  здеся не стреляют. А тяжести можа, и поболе будет.
Иван встал, сгорбившись, пошел прочь. Видимо, разговор был окончен. Женька посидел еще на крыльце. Умом-то он понимал отцовскую боль. Только душа рвалась туда, где бьют фашистов.  «Ладно, до восемнадцати, до весны, я погожу, а там, если война не кончится,  я уйду,» - решил он.
Скошенная трава  еще не высохла, а Ивана призвали в Армию. Деревня тонула в слезах, страданиях и горе. За месяц не осталось здесь ни одного здорового мужика. Женька помнил наказ отца быть в доме за хозяина, и с трудом удерживался, чтобы не убежать на фронт.
Агафья знала намерения сына и просила только об одном – помочь убрать урожай.
- Если оставим зерно в поле, то пропадем. Умрем с голоду и сами, и скотина, - плакала она.
- Мамань, как только обмолотим, я уйду. И зимы дожидаться не буду. Сижу тут с бабами, как трус, - сокрушался он.
Теперь он работал от темна до темна. Иногда Агафья смотрела на сына, который был еще совсем «зеленый» для тех мужских дел, что приходилось ему делать, и сердце её обливалось кровью. Впрочем, вся молодежь, начиная с подростков, которые могли держать в руках лопаты и вилы, была в поле.  Деревне требовалось не просто выжить, но и помочь фронту.
А фронт этот с каждым днем приближался всё ближе и ближе.  Из деревни стали спешно отгружать все зерновые запасы в город  и угонять скот вглубь страны. Мария Петровна, оставшаяся за председателя, не скрывала, что враг движется с такой скоростью, что не ровен час, может оказаться здесь.
- Готовьтесь, бабы, прячьте подальше припасы, - говорила она. – Немец лютует, а вам ребятишек сохранить надо.
Женька работал до изнеможения. Он уже твердо решил, что уйдет на фронт, и своего намерения не скрывал.
- Сыночек, давай еще картошку выкопаем, и пойдешь, - умоляла Агафья. Женька не мог отказать. Понимал, что одна мать не управится. Клавка, в силу возраста была еще не помощница, Валька с Игнаткой и вовсе  неразумны. К тому же, ему хотелось помочь Галке. Та вместе с матерью и сестренкой помладше то же дневала до самой ночи в поле. Картошку копали, но таскать мешки уже не могли. Ходили с двух-ведерными узлами, падая и поднимаясь, пытаясь переправить урожай с поля домой. Темными вечерами Женька  таскал с их усада мешки с картошкой и свеклой, пытаясь хотя бы чуть облегчить Галькину ношу.
Галка, зная намерения Жени уйти на фронт, тоже собралась вместе с ним. Нина плакала и умоляла дочку не оставлять ее с девчонками, но девушка стояла на своем.
Сентябрьским дождливым днем и Енка, и Галка сообщили своим матерям, что завтра уходят. Большие дела были сделаны, основной урожай убран. Немец приближался. По деревне пополз слух, что Мария Петровна ушла будто бы к партизанам. В деревне ее ничто не держало: муж и два сына воевали на передовой.
Утром Женька, Галка и Славка, повесив за плечи котомки, отправились в город в военкомат с намерением в деревню не возвращаться. Даже если им откажут, будущие воины намеревались сами добраться до фронта. Поговаривали, что он совсем близко.
Они были на подходе к городу, когда  увидели, как вдалеке, с горы спускаются мотоциклы.
- Немцы, - у троицы сердце ушло в пятки. – Бежим в поле, там стога с соломой, спрячемся.
Из соломы они наблюдали,  как по дороге ехали мотоциклы, шли машины с фрицами, лязгая гусеницами, ползли танки. Правда, эта техника поворачивала на другую дорогу, туда, где километрах в восьми стояло большое село. Где-то вдалеке слышались разрывы снарядов и белый день превращался в сумрачный.  То ли от низких тяжелых туч, то ли от дыма, что тянулся неизвестно откуда.
Было видно, как по горе идут колонны с солдатами. Но здесь, в направлении деревни, они появлялись не все. Значит, основная масса шла  дальше, в соседние села.
От увиденной картины в душе поселился ужас. Было понятно, что теперь никуда не убежишь. Везде было полно фашистов. Даже возвращение в деревню становилось небезопасно.
- Что теперь делать? – тихонько вздыхала Галка.
- Не плачь. Вернемся домой. А там, глядишь и к партизанам уйдем. Узнаем, где они и уйдем, - успокаивал ее Женька.
Под покровом ночи они осторожно пробирались в деревню. Под дождем вымокли, зато, наверное, из-за дождя, караул ходил по деревне один и ребята благополучно дошли до своих домов.
Агафья с причетами встречала сына. Бросилась к нему, будто не видела целую вечность.
- Сыночек, чего теперь делать будем? Этих иродов целая деревня. От них теперь не убежишь.
- Мамань, их везде много.  К партизанам надо.
- Эх, сынок, погубишь ты свою голову. Где ты их теперь найдешь, партизан – то этих? Сидел бы ты тихо.
- Ладно, не переживай.  Пошли спать. До зимы их вряд ли выгонят. Так что случай подвернется.
Женька залез на теплую печь, где безмятежно сопели ребятишки. Вскоре и он провалился в беспокойный сон.
Утром разбудил стук в окно. Явился староста с тремя немцами с автоматами на изготовку.  Староста был не из деревенских. Прикладами поторапливали сонных детей быстрее слезать с печи. Что-то громко кричали, грозились.  Агафью вместе с детьми поставили посредине избы. Проверили двор, сенцы. Староста переписал всех поименно. После этого, хлопнув дверью, непрошенные гости ушли.
После обеда прибежала соседка Зинаида. Сказывала, что в те дома, что побольше и подобротнее, вселились немцы.  А Файку Сергееву с ребятишками и вовсе из дома выгнали, можно сказать, раздетых. Теперь они ютятся у золовки. Всё пропитание осталось в доме и как они теперь выживут – неизвестно. У Ольги, у золовки, у самой пять ртов.
От этих разговоров Женька ушел во двор. Не мог слышат  причитания. Изменить ничего не мог. Чувствовал, как внутри поднимается злость. Не заметил, как вычистил весь хлев. Пошел таскать навоз  от двора на огород. Ноги вязли в грязи, ходить было неудобно, но парень был рад, что можно заняться делом и отвлечься от тяжелых мыслей. С конца деревне, там, где обосновались немцы, доносился собачий лай и мужской хохот.
Женька от бессилия сжимал в руках вилы. «Как же этих партизан найти?» - эта мысль назойливо сидела  и не находила ответа.
На другой день пришел Славка. Вместе думали, что делать. Ничего стоящего в голову не шло. Одно хорошо, что по деревне можно было передвигаться. Все обходили ту часть, где были расквартированы немцы. Но по воду, и друг к другу движение было. Хотя никто не знал, вернется ли домой живой и невредимый.  Потому и старались сидеть запертыми, и никуда не ходить.
Женя бегал к Галке. Он стукал в окно, и парочка сидела в холодном сарайчике позади дома. Здесь хранилось все ненужное. Зимовали лопаты, тяпки, косы.
Женька держал Галку за руку, они  тихо разговаривали. Иногда выходила тетя Нина, просила Женю расколоть чурбаны, на которые ее сил не хватало. Парень был рад помочь. Но делал все скрытно, чтобы соседи ничего  не заметили. Даже в этих условиях осуждение было ни к чему.
Женька всё ждал, когда же проявятся партизаны. Вместе со Славкой и Галкой они ломали голову, есть они где-то поблизости или их нет. Приходили  к выводу, что подполье где-то далеко. Немец чувствовал свою силу и убеждал, что к новому году фашистские войска займут Москву.
- Русский свинья сдается, - переводил речь немецкого офицера грузный переводчик в военной форме. Жителей сгоняли на «площадь», небольшую площадку перед бывшим клубом, а ныне – немецкой комендатурой.
 – Москва открыла войскам фюрера свои ворота. Мы поставили вас на колени. С великой Германией вы будете свободны и заживете счастливо.
 После таких речей народ расходился по домам, понурив головы, и не глядя друг на друга. Никаких других известий больше ниоткуда не приходило. Женщины переживали за мужчин, которых проводили на фронт. Никто не знал, что с ними, где находятся, и вообще, живы ли?
После Нового года на домах люди обнаружили листовки. В них говорилось, что Советская Армия гонит врага от Москвы. Москва не склонила голову перед фашистскими захватчиками. Советские воины и граждане проявляют мужество и героизм, и победа обязательно будет за советским народом.
Это было что-то невиданное. Немцы шныряли по домам, делали обыски, натравливали собак, рвали и метали. Жители сидели по домам, выходить было запрещено. Однако, никаких следов тех, кто  совершил такую дерзость,  найдено не было. Немцы свирипели.  За нарушение комендантского часа полагался расстрел.
Женька не мог не обсудить  новость про листовки с друзьями.
- Значит, партизаны где-то рядом. Мы их обязательно найдем, - горячо шептал он. Но нашли их самих. Немецкий патруль обнаружил троих взрослых подростков за двором, в сарае. Были перерыты их дома, с пристрастием допрошены как сами подростки, так и их матери. Но два парня и девчонка ничего не нарушали, никаких, даже мало – мальских свидетельств против них, найдено не было.
Немцы отпустили задержанных, запретив им встречаться в дальнейшем.
Агафья ползала перед иконой Спасителя и в слезах благодарила Бога за то, что он помог сохранить сына. Она умоляла Енку не выходить из дома, и больше немцам на глаза не попадаться. Тот сидел мрачный и насупленный. А через неделю за ним пришли. Так же, как за Галкой и Славкой: «Поедете в Германию. Будете трудиться во благо великого немецкого народа». На сборы не дали ни минуты времени.
Агафья даже не успела прижать сына к своей груди. Закричала, бросилась вслед. Но получила прикладом, и осталась лежать распластанная посреди избы.
 Женю, Галку и Славу в кузове  машины повезли в город. Ребята находились в такой прострации, растерянности, и таких глубоких переживаниях, что ничего не соображали. Они еще не до конца понимали, что произошло и совсем не представляли, что будет дальше. Чувство большого горя отбирало силы.
Галка всю дорогу плакала. Её колотила нервная дрожь, ноги и руки дрожали, зуб на зуб не попадал. Енка придвинулся к ней ближе, обнял. Он видел посиневшие губы на бледном лице и испытывал невероятную жалость.
- Славка, прижмись ближе к Галке, а то все окочуримся, - попросил он друга. Морозный ветер пробирал до костей.
- Что же ты оделась так легко? – косился он на Галку. Ее короткое пальтишко  выше колен, похоже, совсем не грело. Да и валяные сапоги были старенькими, подшитыми, короткими.
Галка ничего не отвечала. Она была не в состоянии. Дорога показалась бесконечно длинной. Находясь на ветру и морозе в открытом кузове, они не чувствовали ни рук, ни ног.
Их подвезли к какому-то кирпичному зданию, охраняемому вооруженными фрицами. Те кричали, велели шевелиться. Но туловище не слушалось, казалось чужим.
Внутри сумрачного помещения оказалось довольно много юношей и девушек. Было холодно и тихо. Прибывшие отошли к стене и сели. Потребовалось время, чтобы они пришли в себя.
Согреться не удавалось. Хотя здесь и стояло две печки, но грели они плохо. К тому же, все место вокруг них было занято. Вновь прибывающие устраивались на дальние пустующие половицы.
Женя быстро сообразил, что у стены холодно, и надо двигаться вперед. В Галкином узелке он обнаружил носки, кофту, козепуховый платок. Видать, ее мамка сообразила собрать вещи,  положила то, что попало под руку.
- Одевай все на себя, всё, что есть, - велел девчонке Женя. Та не переставала дрожать. К вечеру стало совсем холодно и, чтобы согреться, он и Славка начали приседать, растирать руки, ноги. Ночью спали, плотно прижавшись друг к другу, но и это не помогало.
Женька беспокоился о Галке, громко говорил, что это его сестра. Впрочем, никто сильно и не интересовался. Каждый переживал свое горе, понимая, что выживать придется в нечеловеческих условиях.
Утром принесли дров и кастрюлю какого-то месива. То ли каши, то ли каких овощей. На вкус это было что-то отвратительно пресное. Но горячее и съедобное. К котлу выстроилась длинная очередь голодных и замерзших молодых людей. 
Дня через три узников погнали к вагонам. Женя крепко держал Галку за руку, стремясь не оставлять ее одну. Славка тоже был рядом, ребята держались друг друга.
Под немецкие окрики и лай собак дошли и погрузились в состав. Это были грязные вагоны, набитые людьми. В каждом в разных сторонах в деревянном полу были выломаны дыры. Для справления нужды. Наученный опытом нахождения в общем помещении, Женька с Галкой и Славкой  сразу пробился в середину. Как бы потом их не толкали, и даже пинали, они с места не двигались.
Здесь, действительно, оказалось потеплее. Женя переживал за Галку. Девчонка вся горела, у нее явно был жар. Кашель усиливался.
- Галя, крепись, - просил ее парень. Он был бессилен что-то изменить. В вагоне многие болели, кашляли, кто-то мучился животом. Скудная пища, мало пригодная для человеческого организма, не насыщала и сил давала немного. Здоровый и быстрый когда то, Женька, и тот чувствовал, как дрожат ноги и кружится голова. К тому же, уже сколько суток люди совсем не двигались и находились в холоде.
- Умрет твоя сестра, - говорил Жене долговязый парень, сидевший рядом.
- Тише, Гена, Галка должна жить, - Енка  и сам видел, что дело плохо. Он держал ее голову на своих коленях и гладил  по волосам.
- Галка, а ты помнишь, какой венок ты  сплела, когда мы ходили в Заманиху? – спрашивал он ее. По губам Галки пробежала тень - подобие улыбки.
- И я помню. Я тогда тебе все свои ягоды отдал. А меня дома маманя ругала, что я прогулял и воды в баню не наносил.
Галка зашлась в кашле. На лбу ее выступили холодные капельки, а в груди заклокотало, захрипело, не давая вдохнуть воздух.
Женя не спал уже которые сутки. Галка была плоха. В углу вагона, где была дверь, лежали два тела девушек, которые  не справились с болезнью. Женька старался не смотреть в ту сторону, понимая, что третьим может стать Галкино. Все нутро его плакало и сопротивлялось. Иногда от этой безысходности хотелось закричать. Он вцеплялся зубами себе в руку, стараясь заглушить стон. Все Женькины руки были обкусаны.
На станции двери открывали, тела убирали. Заставляли всех вставать, чтобы тех, кто стоять не может, тоже вытащить из вагона. Женя и Слава поднимали Галку, держали, делали вид, что она на ногах. Помогал сосед Генка. Впрочем, и остальные ребята лежачих не оставляли. Поднимали, держали.
Однако, эти действия многим больным просто отодвигали их час. Ввиду отсутствия помощи в лечении, ослабленные организмы с болезнью не справлялись.
Галка ушла тихо. Женя задремал и не заметил, когда исчезло девичье, тяжелое, прерывистое  дыхание. Он сидел, держа ее голову по – прежнему у себя на коленях, и слезы беззвучно прокладывали дорожку по впалым заросшим щекам юноши.
«Галка, моя Галка. Как я буду жить без тебя? Что я потом скажу тете Нине? Зачем ты оставила меня? Зачем мне жить без тебя и мучиться?» - эти вопросы давили своей тяжестью и не имели ответов.
Женя не замечал ничего вокруг. Он не сопротивлялся, когда спустя время Слава и Генка понесли Галку к двери.
- Жень, может, отдашь Галкины сапоги вон той девчонке. Посмотри, у нее на ногах худые опорки. Видать, совсем дома ничего не было, - спросил Генка. Женька согласно кивнул. Гена  снял с Галки сапоги. Девчонка обрадовалась, вскочила, низко поклонилась. Сразу же одела обувь себе на ноги.
Женя принялся стягивать с Галки пальтишко и платок. На кофте моргнул синим цветом небольшой огонек. Это была брошка. Женя вспомнил, как однажды Галка на праздник пришла именно с этой брошкой. Тогда он еще над ней посмеялся, сказав, что у девчонки появился еще один глаз. Правда,  брошка была чуть синее ее цвета глаз. Видать, она так и оставалась на этой выходной кофточке, предназначенной для праздников.  Он аккуратно снял украшение.  Сжал в руке. На память у него будет её вещица. Одежду отдал  Генке. Она тут же нашла хозяев.
Женя до  остановки сидел рядом с Галкой. Внимательно вглядывался в лицо, не узнавал. Галка была уже не здесь. Женька это понимал, но его существо принимать этой горькой правды не хотело.
Он очень переживал уход любимой. День и ночь лежал на холодном полу, не желая разговаривать даже со Славкой. «Я не сберег её,» - корил он сам себя.
Через какое – то время ряды невольников поредели. Их стали лучше кормить. «Германии нужны сильные работники,» - на ломаном русском объяснили узникам.
Признаться, молодые люди силу не чувствовали. Дорога и условия существования забрали то немногое, что еще было в этих юношах и девушках.
В место назначения состав пришел ночью. Вагоны открыли только утром. Голубое небо с теплым солнцем – единственное, что связывало понурых истощенных людей с прошлым. Когда- то под этим небом они печалились и смеялись, строили планы и жили. Сейчас им предстояло выживать в аду. Их ждало другое существование – нечеловеческое. Они это поняли сразу же, как только ступили на землю «всемогущей Германии».
Биржа труда представляла из себя рынок, где хозяева «исключительной»  нации выбирали себе работников. Тут были нуждающиеся в бесплатной рабочей силе  представители фабрик, заводов, предприятий, частники из сельской местности. Каждый стремился себе урвать сильного, крепкого, здорового работника.
«Открой рот,»  - показывал жестами Жене  человек в очках. Разглядывал зубы, велел снять рубаху. Брезгливо щупал мышцы, оценивал плечи. В итоге велел своему помощнику отвести Женьку в сторонку. Это означало, что он его берет.
Славка тоже стремился понравиться этому немцу, чтобы оставаться вместе с другом. Ему повезло, покупатель сделал такой же жест, указывая, что  этого парня тоже надо отвести в сторонку, он ему тоже подходит. Шесть человек отобранного живого товара, предназначенного для самой тяжелой работы, посадили в кузов машины.
В небольшом городке было большое производство по выпуску  цемента. Женьку со Славкой поставили на погрузку готовой продукции. Они носили тяжелые мешки из цеха на склад. Если подъезжала машина или подвода, то грузили мешки в неё.
После первого дня работы парни не могли сдвинуться с места. Управляющий бил их  палкой, пытаясь загнать в темный барак. Те, почти ползком, дотянули до цементного пола помещения. Лежали, не чувствуя холода, не в силах подняться.
Потребовалось время, прежде чем Женя и Слава вошли в колею, сумели осмотреться. Таких узников, как они на заводе было много. Но то были люди других национальностей: болгары, чехи, венгры. Было несколько мужчин русских. С ними Женька мало разговаривал. Во-первых, говорить разговоры запрещалось. Во-вторых, мужчины держались стороной. Сказали только, что попали в плен чуть ли не в первые дни войны.
Женька больше ни о чем не расспрашивал. Хотя чувствовал, что они свои, и поддерживают без слов.
Вечером с работы чуть доходили до своих двух-ярусных настилов - лежанок. Сразу же падали от усталости  и некоторое время неподвижно лежали не в силах пошевелить даже пальцем. Для отдыха существовал один день – воскресенье, но он плохо восстанавливал силы. Проходили недели, ничто в жизни не менялось.
- Будем работать, пока концы не отдадим, - говорил Славка. Женька соглашался. Особенно свою правоту они ощущали, когда двое из их барака заболели. Приходил доктор, посмотрел. После его визита больных убрали, больше их никто не видел.
- Говорят, за забором есть небольшая постройка. Именно туда относят немощных. Из сарайки  еще никто не возвращался, - тихо шептал Женьке дядя Толя из пленных. – Поэтому, парни, держитесь. Старайтесь ходить помедленнее и избегайте ударов.
Об этом мальчишки и сами уже догадались. Весь день приходилось быть на ногах. Садиться разрешалось только после погрузки машины. Но там сил уже точно не оставалось, хотелось  лечь, а дальше будь что будет. Ложиться не разрешали, но несколько минут отдохнуть было можно.
А потом случился побег. Сбежали двое венгров. Хозяева лютовали.
- При мне один раз узник тоже сбежал. Не нашли. Говорят, кто живет в работниках  в селах и деревнях, - тем всех лучше. Там хозяева сами работают, поэтому знают, насколько тяжело в поле или на ферме. Поэтому не так лютуют. Вот туда все и стремятся, - рассказывал дядя Толя.
Сбежавших венгров поймали и возвратили назад. Наказание палками было такое, что они несколько дней лежали. А потом опять пошли на работу. Только на сей раз уже в кандалах. Месили в огромных чанах раствор. Удары палками получали за любую провинность: замешкался, медленно двигаешь руками, просто для профилактики.
Эти несчастные были для остальных примером, как делать нельзя и что будет, если кто-то тоже захочет свободы. Повторения таких экзикуций на собственной шкуре никто не желал, и все же у Женьки в голове мысль о побеге дала ростки. Каждодневный изнуряющий труд не оставлял выбора.
Бывшие беглые венгры не выдержали нагрузки. Почти оба враз слегли. С них сняли цепи и отнесли за забор в деревянный сарай. На их месте появились русские.  Из Советского Союза теперь нескончаемой чередой шли составы с бесплатной  рабочей силой.
Лето выдалось жарким. Оттого еще более тяжелым. Никто скидок на повышенную температуру не делал. Работали, как обычно. Разрешалось только обливаться водой. Поэтому рядом всегда стояли наполненные ведра. За водой ходили сами. У ворот, у забора, выходила водопроводная труба.
Женька со Славкой сговорились работать хорошо, улыбаться …, который следил за их работой. Так как они могли передвигаться из цеха на улицу и обратно, то они и приносили воду в помещение, где трубы не было.
- Давай завтра попробуем пойти вместе, - шептал Славка.
Загрузив машину, они вылили содержимое ведер на себя и пошли к забору. Сразу же раздались оклики. Парни улыбались разгневанному …
- Мы только воды нальем, сейчас вернемся, - дружелюбно объясняли они. Немец был против. Женька сразу согласился, развернулся. Но потом попытку парни все же опять повторили и это не вызвало раздражения фрица. Время от времени они такой финт повторяли, и все как будто сходило с рук.
- Бежать надо, пока тепло. Так прятаться легче и не замерзнем, - рассуждал Женя.
Долго выбирали подходящий момент. Оба были в нетерпении, но торопиться не следовало. Возвращение грозило скорой смертью, а умирать совсем не хотелось. Хотя, останься они здесь еще на зиму, то сил на побег явно не останется. Зимы здесь, говорили,  были теплые, но зимой никуда не тронешься. Поэтому решили использовать шанс, пока еще стояли последние летние дни и ночевать на улице не сулило неудобств.
Каждое утро Женя и Слава выходили из барака в надежде, что вечером сюда не возвратятся. Однако, покинуть территорию пока не получалось.
Помог случай. В заводском крыле, где работали парни, прорвало трубу. Всю систему водоснабжения перекрыли, а Славку и Женьку поставили носить воду.  Они исправно таскали ведра и уже понимали, что судьба им улыбнулась. После обеда пришел грузовик. Открытые ворота и машина, которая перекрывала видимость всей площадки, послужили знаком. Парни нырнули в ворота и бросились наутек.
Завод стоял на окраине городка, потому беглецы кинулись к ближайшим кустарникам. Еще давно они продумали, что сначала надо идти подальше от дорог и той местности, где можно проехать на машине. То, что будет погоня, они не сомневались. Однако, долго идти пешком преследователи не станут. К тому же, если сразу удастся скрыться, то определить, куда направились  узники – сложно. Потому и было важно уйти подальше в поле.
Они рассчитали правильно. Когда Клаус хватился работников, то в обозримой видимости их не было. Немец сразу забил тревогу. Однако,  куда подались беглецы – оставалось только гадать. Вся надежда была на полицию.
Население регулярно информировали, что при обнаружении незнакомых  подозрительных людей следует немедленно сообщить в полицию. Именно таким образом возвращали назад  тех, кто пожелал оказаться на свободе.
 Мелкими перебежками, от куста к кусту, от пригорка до пригорка, парни преодолели несколько километров. Решили не рисковать, схорониться в одном месте до ночи. Передвигаться в темноте было гораздо безопаснее.  После пережитого успокоиться удалось не сразу. К тому же, они совершенно не понимали, где находятся, есть ли поблизости крупные города.
Следовало от них держаться подальше. Хотелось затеряться в какой – нибудь небольшой деревеньке. В бараке парни слыхали, что многие более- менее состоятельные немцы держали у себя  работников из пленных. Хотелось стать одними из них. Но сейчас следовало уйти подальше, чтобы никогда не возвращаться на эту каторжную работу.
Как и задумывали, расстояние преодолевали  ночами.  Шли бесцельно, лишь бы подальше от завода. От голода обессилили настолько, что слабость заставляла останавливаться через десятки шагов.
Картофельное поле, казалось, было спасением. Его увидали утром, как только рассвело. Проблемой было развести костер. Долго ползали по дороге в надежде найти камни, чтобы высечь искру. Прошли часы, прежде,  чем веселыми искрами затрещал небольшой костер.
И Женя, и Слава понимали, что рискуют.  Тем более, когда увидели, что вдали едет на велосипеде какой-то человек. Скорее всего, там пролегала дорога. И населенный пункт был рядом. Однако, голод превышал осторожность. Они были не в силах затушить огонь и схорониться. Не хватало силы духа отказаться от пропитания.
Машина ехала по той же дороге, что и недавний велосипедист. Она обогнула поле и направилась прямиком к беглецам. Женька и Славка, не сговариваясь, собрав в кулак последние силы, бросились бежать к кустам. Это было большое расстояние, метров 500, которое еще пять минут назад казалось непреодолимым.
Женька слышал сзади прерывистое дыхание друга. Парень ломился сквозь кусты, пытаясь уйти как можно дальше. Еще немного, еще один шажок, еще, еще. Он споткнулся и падая, полетел в какую-то заросшую крапивой, яму. Ушиб колено, всё тело ныло, сил не осталось. Женька уткнулся лицом в траву и затих.
Сердце бешено колотилось, заглушая в ушах все остальные звуки. И все же, он улавливал отдаленный треск веток и голоса.
«Еще немного и конец,» - вертелась назойливая мысль. Работать на заводе он уже не сможет. Да и не только на заводе. Он даже не сможет подняться. «Пускай здесь и закопают,» - подумал Женька. Ему уже было все равно, что будет дальше. Смерть воспринималась благом. Спасением. Он с удовольствием бы выменял на нее все последующие дни. Они не сулили ничего хорошего. Дни мучительного умирания от голода и побоев. Ненавистный немецкий крик и лай собак. «Придется потерпеть,» - сказал себе Женька и провалился в беспамятство.
Он очнулся, совершенно не понимая, сколько времени пролежал. Кругом была тишина. Он пошевелился. Кажется, живой. Значит, страдания еще не окончены. Женька попытался подняться. Ноги держали плохо, но он все же стоял. Предстояло еще вылезти из ямы. Она не была глубокой, но даже эту высоту он преодолел с большим трудом.
Он пытался сообразить, откуда бежал, чтобы идти в том направлении в поисках Славки. Цепляясь за кусты, медленно передвигался. Друга нигде не было. Женя садился, отдыхал и опять шел. Он оказался на краю этих зарослей, а Славку так и не нашел.
Решил идти в противоположную сторону, предполагая, что там должна быть деревня. Если есть дорога, поля, значит, есть и люди.  Голод и жажда мучили его. Нужно было найти хотя бы глоток воды.
Женя начал путь. Останавливаясь и отдыхая. Было понятно, что много он не преодолеет. Решил идти ближе к дороге, чтобы с гарантией прийти к населенному пункту. Да и ступать по ровной местности было легче. Попросить помощи – было единственным вариантом, чтобы остаться в живых. Хотя этот же вариант был самым  опасным. Можно было быстро оказаться в тех же условиях, от которых он бежал и принимал лишения.
Потеря друга Славки угнетало. В голову лезли страшные мысли, что его могли найти и забрать. «Вот так печально закончился наш побег. Видимо судьба умереть на чужой земле,» - думал Женя, еле передвигая ноги.  Он упал и остался лежать. Встать уже сил не было.
Проснулся, когда солнце поднялось высоко. Крупные капли росы висели на листьях, переливаясь в солнечных лучах. Женька, встав на четвереньки, стал языком слизывать влагу. Он долго ползал по поляне, пытаясь набраться драгоценной воды. Пусть немного, совсем чуть – чуть, но горло уже не так саднило, да и язык мог ворочаться.
Он, наверное, ползал долго. Потому солнце уже вовсю пригревало спину, да и сам он выбился из сил.  Осмотрелся. От вчерашнего кустарника он ушел совсем недалеко. Впереди маячили тоже какие – то кусты. Женька решил добраться до них и отдохнуть под деревом.
Это был тяжелый путь, совершенно вымотавший и без того обессиленного человека. Женька опустился под первым же деревом и прикрыл глаза. По- видимому он задремал, потому что совсем не слышал и не заметил, как к нему подошла девушка. Своей ногой она шевелила его ступню.
Женька открыл глаза и вздрогнул. Он никак не ожидал видеть около себя человека. было желание сразу вскочить, но рука, вскинутая кверху, безжизненно опустилась на землю.
Девушка что- то сказала. Это явно была немка, потому что Женька не понял ни слова. Он жестами ей показал, что очень хочет пить. Она показала ему тканевый небольшой мешочек, в котором были какие -то семена растений и развела руками. Опять что-то сказала, но Женька не понял.
- Я не знаю язык фашистов, - откликнулся он зло.
- О, рус, рус, - заулыбалась девчонка.
- Пить, вода, - Женька опять показал жестом, что хочет пить.
Девчонка что-то произнесла и, повернувшись, ушла.
Женька не знал, что делать. Он понимал, что, скорее всего, эта фашистская представительница расскажет кому надо о странном человеке и ему конец. Женька попробовал встать и даже немного пройти вглубь этой зеленой поляны.
Он не сразу услыхал шорох шагов. Девичий голос позвал его. Видимо, она вернулась и судя по ее тихому голосу, была одна. Женька не откликался. Прислушивался. Кругом было тихо. Через какое – то время до него опять донесся голос девушки. И опять стало тихо.
- Здесь я, - прохрипел Женька. – Теперь все одно пропадать.
На звук девушка явилась быстро. В руке она держала бутыль с водой и какой-то сверток. Бутыль протянула парню. Тот жадно припал к горлышку. Вода полилась в нутро. Женька с жадностью глотал воду, стараясь не проронить ни капли. Девушка смотрела на него с любопытством.
Затем она развернула сверток и протянула Женьке. Это был хлеб. Между двумя кусками лежало сало. Руки у Женьки дрожали, глаза блестели. Он не раздумывая, откусил сразу половину. Почти не жевамши, проглотил. Оставшуюся половину засунул в рот. Быстро жевал, почти не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Девушка не успела моргнуть, как хлеба не стало. Женька откинулся к дереву и закрыл глаза. Он чувствовал, как хлеб следует по пищеводу, провалился в желудок. Он открыл глаза, столкнулся с удивленным взглядом  девушки. Немного смутился. И пожалел, что так быстро проглотил кусок. Как бы он хотел растянуть удовольствие.
Девушка о чем то быстро заговорила. Женька смотрел на нее и ничего не понимал. Она замолчала. Потом тыкнула в себя пальцем и произнесла: Ханна.
- А я – Енка. Мамка меня так называла и в деревне так все звали. Женя я.
Девушка, похоже, ничего не поняла.
- Женя, повторил парень. – Же – ня.
- Же – ня, - повторила Ханна.
- Вот и познакомились, - подумал Енка. Вслух произнес: Доброго тебе здоровьица.
Девушка ничего не поняла, но улыбнулась, обнажив белые ровные зубы. И было в этой улыбке что-то такое забытое, мирное и спокойное.
- Женя, - еще раз повторила девушка и опять расплылась в улыбке.
- Ханна, - Женька тоже непроизвольно улыбнулся. Знакомство состоялось.
Она сидела неподалеку и смотрела на него.  Сейчас Ханна могла рассмотреть его повнимательнее. Это был молодой юноша.  Она только сейчас это поняла. В первый раз, когда увидала, думала, что сидит старик. Он был настолько заросший, что сразу возраст не определишь. Волосы торчали клочьями, а одежда была, как у оборванца. Но главное было даже не это. Человек был похож на настоящий скелет. Такой, какой стоит у дядюшки Лукаса в кабинете.
Дядюшка был доктором. Иногда он ездил  в лечебницу, но чаще за ним приезжали на дом, увозили к больному, а потом привозили обратно. Дядюшка Лукас был очень уважаемым человеком и даже имел свой автомобиль.
В отличии от тетушки Эммы, он любил Ханну. Девочка появилась в семье доктора, когда сестра этого врача скоропостижно скончалась. Не завидная  судьба была у  ребенка. Ханне исполнился год, когда трагически погиб ее отец, а спустя пять лет ушла из жизни мать.
Лукос не мог оставить племянницу. Эмма, жена, пыталась возражать, говорила, что у них уже есть ребенок. Сын Томас родился раньше своей двоюродной сестры на три года. Но Лукос проявил твердость и оставался непреклонен. Ханна поселилась в комнате дома под зеленой крышей. В очень уважаемом в этих землях, семействе.
С детства она привыкла к холодности тетушки Эммы. К ее колким замечаниям и пронзительным взглядам. Но другой старшей родственницы у неё не было. И Ханна стала привыкать к той, что имелась. Постепенно, видя ласковый нрав племянницы, Эмма смягчилась. Она любила долго выбирать в магазине детские платьица и обувь, показывая людям свою любовь к чужому ребенку. Пусть так. Зато у Ханны всегда были добротные вещи. Всё, что касалось доктора Лукаса, не могло быть плохого качества.
Не важно, что тетушкой Эммой Ханна была недолюблена.  Дядюшка Лукас обожал ясноглазую девчушку и даже баловал. У него всегда находилось что-то сладкое для Ханны, которая становилась похожа на свою бабушку, его, Лукоса, мать. Ханна могла долго сидеть в кресле дядюшкиного кабинета, и молча наблюдать, как он что-то пишет или читает. Иногда он подзывал ее ближе и показывал  атласы, на которых были нарисованы разные человеческие органы и кости. Или объяснять про кости на скелете, что стоял в углу.
Ханне было интересно. Эмма досадовала, что подобный интерес проявляет не Томас. Она всем сердцем желала видеть своего сына доктором, таким же, как его отец. Но Томаса привлекали другие науки. Он любил историю и литературу, интересовался живописью, но никак не медициной.
Поскольку Лукас частенько сам изготавливал порошки  или снадобья на основе лекарственного сырья, собранного в близлежащих окрестностях, то присутствие Ханны со временем стало обязательным. Ведь именно племянница стала заниматься заготовкой этого сырья. Постепенно она выучила все премудрости этого дела, и дядюшка уже никому больше не мог доверить это ответственное задание.
Дядюшка был уверен, что природа способна лечить и оздоравливать человеческий организм не хуже химических препаратов, если этим заняться вовремя и правильно. Основываясь на этом убеждении, вся семья еще и  питалась правильно. Все, что она потребляла: молоко, мясо, яйца, должно было быть свежим и выращенным в собственном хозяйстве. Конечно, сам Лукас навоз не чистил и землю не копал. Так же, как и остальные домочадцы. Этим занимался специально нанятый человек. И хотя его труд стоил денег, дядюшка считал, что на здоровье экономить не следует.
С начала войны жизнь стала дороже и тяжелее. Но Лукас привычкам не изменял. Он не совсем приветствовал то, что делала великая Германия. Но свои мысли оставлял при себе, тем более, что многочисленные победы и завоевания других стран, продолжались. С Советским Союзом было сложнее,  за победу приходилось яростно бороться, а в своей  стране росло количество концлагерей. Лукасу пришлось побывать в одном  из них. Приехал он оттуда подавленный и удрученный. Поэтому, когда день назад  стало известно, что около их поселения нашли беглого и отправили в лагерь, Лукос в душе беднягу пожалел.
Знала об аресте беглого человека и Ханна. Сейчас она догадывалась, что тот человек был не один. С ним, по всей видимости, был вот этот скелет – парень.
Он опять откинулся назад, прислонив голову к стволу большого дерева. После насыщения водой в животе урчало. Но отсутствие жажды  успокаивало. Он закрыл глаза. Никаких мыслей в голове не было. Женя не заметил, как  потерял контроль и задремал. Впрочем, чувство опасности тоже притупилось. К этой невысокого роста светленькой девушке возникло доверие. Рядом с ней было спокойно. Он даже уверовал, что находится в каком – то другом измерении, где возможно встретиться с любимой Галкой. И вот он ее повстречал, и она, как ангел-хранитель, теперь сберегает его.
Когда он открыл глаза, она по прежнему сидела рядом. Он протянул руку: Галя. Та в ответ заулыбалась, закивала головой: Ханна, Ханна.  Она даже дернула свои пальцы ему навстречу, но увидав его кисть – кости, обтянутые кожей, непроизвольно отдернула свою и спрятала за спину.
Рука его задрожала от напряжения и опустилась.
Он опять закрыл глаза, но уже не так надолго. Было впечатление, что включился здравый рассудок, он дернулся от дерева, стараясь крепко держать голову, и внимательно посмотрел на девушку.
- Ты – Ханна? – будто повторяя выученный и забытый урок сказал он.
Та в ответ приветливо закивала.
- Женя, - медленно выговорила она.
- Ты откуда? Деревня, значит, тут рядом?  - вслух произнес он. Девчонка начала что-то быстро говорить. Но замолчала – парень ее не понимал.  Она жестами показала, что сейчас уйдет. Но потом вернется. Однако, сначала ему надо отсюда куда-то спрятаться. Она  пропала на несколько минут. И показавшись вновь начала его настойчиво звать за собой.
Женька с трудом поднялся, и неуверенно ступая пошел следом. Она подвела его к кустарнику, и, слегка пригнувшись, нырнула в заросли. Потом вышла оттуда и жестом велела парню сделать то же самое.
Он попробовал повторить движение, но не удержал равновесия, упал на колени, и пополз во внутрь. Она показала ему, что всё хорошо и пропала.
Женька был рад, что она ушла. Живот крутило, руки дрожали, состояние было такое, что к свиданиям не располагало.
Вечером Ханна нашла парня, лежавшим на спине, и, как ей показалось, не дышащим. «Умер,» - молнией пронеслось в её голове. Но присмотревшись, обнаружила, что грудь его слегка приподнимается. «Дышит,» - облегченно выдохнула она. Она опять своей ногой пошевелила его ногу. Трогать рукой этого измученного выпачканного скелета она не решалась. Женька открыл глаза. Улыбнулся и вновь впал в сон.
Девчонка настойчиво будила его. Он нехотя возвращался из беспамятства и опять проваливался в сон. Ему снилась Галя. Она задорно смеялась, манила за собой. Что-то говорила. Потом поила его чем-то терпким, дурманящим. На душе было спокойно, тепло. Женька совсем не понимал, почему плачет маманя, которую он тоже видел и которая просила идти к ней. Женька даже делал шаги, но маманя удалялась и Женька не мог ее настигнуть.
Ханна всё же отважилась и приподняла его голову. Нужно было напоить этого страдальца отваром. По всей видимости, он голодал долгое время и организм без питания дал сбой. Девушка вообще не понимала, как он в таком состоянии дошел до их селения. И даже сумел спрятаться от полиции. Однако, без помощи жизнь его могла оборваться.
Она принялась ему помогать. Ханна знала, чем лучше поить  человека -  дистрофика, какие травы запаривать. Но его следовало начать кормить, понемногу и часто. К сожалению, Ханна не могла ходить часто, и пропадать целый день тоже не могла. И не потому, что была занята. Просто ее поведение вызывала вопросы у тетушки  Эммы. А привлекать внимание Ханне вовсе не хотелось. Поэтому она украдкой  складывала в укромное место все, что требовалось для Жени. Особенно ее волновало то, что он лежит на земле и под открытым небом. Переохлаждаться ему было крайне нежелательно.
И все же, она нашла старый плащ дяди Лукоса и спрятала его за хозяйственной постройкой. Осталось его да еще сумку, переправить в поле.
Женя по прежнему лежал в том же положении и на том же месте. Он опять спал и был ко всему абсолютно безучастным. Ханна пыталась его разбудить, но парень с неохотой открывал глаза и вновь проваливался в свой мир. Однако, он называл ее имя, значит, узнавал ее. Она поила его настоем, и давала еды. В итоге Ханна укрыла его плащом, под голову соорудила подушку из веток и листьев.
Ранним утром, пока все в доме спали, Ханна тихо выскользнула на улицу. Она с замирание сердца шла к Жене, не предполагая, что ее ждет. Ханна очень боялась, что кто-то может ее увидеть, и не дай Бог, выйдет на парня. Конечно, в эти заросли, что росли на склоне, ближе к оврагу, никто не ходил. Но осторожность следовало соблюдать.
Женька был жив. Он безмятежно спал. Появление гостьи разбудило его. Он должен был признать, что чувствовал себя гораздо лучше. По крайней мере, сознание прояснилось и парень все  соображал.
- Ого! Да я, оказывается, тут со всеми удобствами, - он был удивлен, когда увидел плащ.
Ханна доставала склянки. Она подала ему ложку и велела держать. Ложка прыгала в руке парня, пришлось взяться второй рукой. девушка наливала в нее снадобье и парень пил. А потом он ел! Это была такая вкусная каша, какой не едал никогда. Правда, ее было совсем мало, Ханна жестами пояснила, что много ему нельзя.
А потом они разговаривали. Ханна тыкала в кашу и говорила  «Каша» на немецком языке. Женя за ней повторял. Потом он говорил «каша» на  русском, и уже Ханна повторяла. А еще был язык жестов и молчаливые паузы, которые говорили сами за себя.
Женька устал. Ханне нужно было возвращаться. Ее скорее всего уже спохватились, и дядюшка мог волноваться.
- Я приду к вечеру, - говорила Ханна, объясняя свои слова движением рук. Женя понимал. Согласно кивал головой. Она оставила ему  чашку с тертым супом, велела съесть позже, в обед. Выпить настой из синей бутылки. Пить воду.  И никуда не ходи, - наказывала Ханна.
Женька впервые за последнее время чувствовал, что о нем кто-то заботится. Даже не верил, что так может быть.
После ухода Ханны попытался встать. Слабость еще чувствовалась ужасная, но ноги, хотя и неуверенно, но все же стояли. Он решил обследовать свое местонахождение. Это оказался небольшой лесистый островок вверху оврага.  Спуск вниз был крутой и каменистый. Туда явно никто не спускался. Внизу тоже росли какие – то кустарники. «В случае опасности можно скатиться туда,» - подумалось Жене.  Сказать честно, очень хотелось спокоя. Хотя бы ненадолго. Чтобы прийти в себя и немного набраться сил.
Ханна летела домой на крыльях. Она чувствовала, что ранний час давно прошел и дома все встали. Но иногда так бывало, когда девушка после ночного чтения книг утром спала долго и это не вызывало беспокойства. Но сейчас было иначе. В дверях стоял взволнованный дядюшка. Он не мог скрыть беспокойства и раздражения.
- Скажи-ка, моя дорогая, где ты была? – строго спросил он.
Лукас строго смотрел на Ханну. В его глазах она прочла злость. Он редко давал волю эмоциям. Девушка растерялась. Но быстро нашлась: «Дядюшка, прости. Надо было вчера предупредить тебя. Я ходила смотреть шиповник. Нужно не пропустить его спелость».
Лукас раздувал ноздри.
- Зачем же идти ни свет, ни заря? Тем более вся трава в росе? – недовольство стало немного спадать.
- Я рано проснулась, потому и решила идти на воздух. Скоро начнется осень, и  солнечные дни станут редкостью.
Лукас ничего не ответил. Повернулся и пошел в дом.
- А я тебе говорила, что с ней ничего не случится. Она всегда была себе на уме, - не преминула вставить Эмма.
Лукас поморщился и все сели за стол.
Ханна облегченно вздохнула. Что ни говори, а вести себя надо крайне осмотрительно, - подумала она. – И что-то брать с кухни тоже нужно осторожно. Тетушка Эмма  заметит любое изменение.
После завтрака Ханна принялась гладить белье, а потом выразила желание заняться делами на кухне. Эмма не возражала, а у Ханны была возможность воспользоваться продуктами.
Ничего лишнего они никогда не готовили. Всегда знали, сколько нужно сварить на четыре или на восемь, если на два обеда. Потому, даже ложка риса, взятая из общей кастрюли, уже заметна. Ханна была не прочь отдать  свою порцию. Но завтракали, обедали и ужинали всегда все вместе, потому все было на виду.
- Что с тобой такое случилось, что ты воспылала любовью готовить обеды? – насмешливо спросила Эмма племянницу, которая  уже целую неделю не отходила днем от плиты.
- Скучно стало.
- Умение стряпать пойдет тебе на пользу. Скоро тебе ехать учиться, и ты не пропадешь. Теперь я буду спокойна: Томас всегда будет сыт, и забудет, наконец, про эти сосиски.
- Тетушка, мне совсем не хочется уезжать, - искренне ответила Ханна. – Я бы и так могла помогать дядюшке.
- Я была бы не против. Но Лукас упрямо желает сделать из тебя доктора. На эту тему говори с ним сама. Не понимаю, зачем тратить столько денег на  твое содержание. Одно греет душу – в старости  ты ответишь нам благодарностью.
- Конечно, тетушка. В любом случае я вас не оставлю.
Ханна знала, что дядюшка от своих намерений не отступит. Тем более сейчас, когда Эмма, фактически, смирилась с решением мужа. Ханна была совсем не против такой перспективы. До того момента, пока не нашла беглого парня. Сейчас она ловила себя на мысли, что часто думает о Жене и ее сильно беспокоит его будущее. Так или иначе ему не получится долго прятаться. Польют дожди и жить под открытым небом он не сможет. А если она уедет, то невозможность его существования проявится еще раньше.
Почему Ханна так переживала за этого несчастного человека? Она часто задавала себе этот вопрос. Неужели ей мог понравится этот несчастный. Она могла согласиться только с тем, что ей нравятся его глаза. Иногда очень печальные, а иногда с веселыми чертиками внутри. Еще у него был приятный смех: какой-то ласковый и негромкий. Но Женя редко смеялся. Улыбался, не более того.
Сегодня она не нашла его на месте.  Куда он мог пропасть? Ханна не разрешала себе впадать в панику. «Пока его нет, можно пособирать  кору,» - подумала она.
За этим занятием ее и нашел Женя.
- И зачем ты обдираешь ветки? – он подошел так тихо, что Ханну напугал неизвестно откуда взявшийся голос. Она резко обернулась. Перед ней стоял молодой человек, очень худой, с чистыми волосами  и свежевыбритый. Ханна смотрела на него во все глаза. Она даже не предполагала, что Женя может быть таким. Она бы его не узнала. Но насмешливые знакомые глаза и штаны Томаса раскрыли секрет.
- Же-ня? – не могла скрыть удивления Ханна.
- Я спустился вниз. Там, немного вдали оказался ручей, - объяснял Женя, сопровождая речь жестами. Он провел по щеке рукой: Побрился.
- Ты даже не представляешь, насколько ты стал привлекательным, - ответила Ханна, зная, что парень все – равно ничего не понял. Да это ему понимать  не надо.
Прошло недели две с момента их встречи. Женька немного окреп, по крайней мере из под горы выбрался сегодня без большой одышки. И это была его победа. Конечно, его заботило, как быть дальше. И он даже планировал попробовать воплотить свой давний план и попроситься к кому – нибудь в работники. Страшило только, что его могут сдать властям, и тогда навсегда прощай свобода.
- Мне надо скоро уезжать. Я хочу поговорить с дядюшкой. Возможно, он оставит тебя у нас дома, - говорила Ханна. Женя не все понимал, хотя многие слова он уже знал. Но по жестам, выражению лица, и отдельным словам понял о чем речь. Он согласно кивал головой, понимая, что Ханна за него переживает. Это означало, что он уже не один.
Женя был не один с тех самых пор, как встретил Ханну. Немецкая девушка, сама до конца не осознавая насколько рискует собой и своей семьей, сразу же включилась в борьбу за спасение этого русского. Конечно, она не раз слышала и знала, что нужно делать в случае обнаружения беглого  или подозрительного человека. Тем более, немцы всегда были законопослушны и даже педантичны. Ханна никогда не была бунтаркой. Откуда же сейчас в ней взялось такое непослушание?
Она и сама не ведала. С тех самых пор, как она увидала человека в лохмотьях робы для пленных, совершенно изнеможенного, загнанного, незащищенного, внутри что – то щелкнуло и включился  механизм помощи. И чем дальше шло время, чем больше Ханна знакомилась с русским парнем, тем сильнее к нему привязывалась. Пока вдруг неожиданно не поняла, что он ей попросту нравится.
Она всегда хотела видеть его. Наблюдать за его лицом, когда на него набегали хмурые тучи или пробивалась радость. Женя теперь чаще улыбался и больше говорил.  Процесс обучения языку и у того, и у другого имел успел. Они уже могли вполне сносно изъясняться на разные темы. Им было интересно друг с другом.
Женька с каждым днем чувствовал себя уверенней, силы возвращались к нему. Он попросил принести ему лопату и пилу.  Ханна не говорила ему с какими сложностями связано выполнение  его просьбы. Пустующее место рабочего инструмента было заметно.  Хозяева не терпели безалаберности. К тому же, уйти из дому с лопатой незамеченной, практически, было невозможно. Потому Ханне приходилось проявлять изобретательность и всегда быть начеку.
Эмма замечала за девушкой странности. И даже пыталась донести до мужа свою мысль. Однако, дядюшка Лукас знал несколько предвзятое отношение своей жены к его племяннице, а сейчас еще и усугубленное мыслями о расходах в связи с ее обучением, и потому старался не придавать большого значения этим разговорам.
Лопата из хозяйства дядюшки Лукаса перекочевала в руки Женьки. Ханна просила вернуть ее как можно раньше, так же, как и пилу.
- Тогда два дня ко мне не приходи. Меня здесь не будет, - сказал Женя.
Девушка удивилась, но задавать лишние вопросы не стала. Она догадывалась, что Женя, скорее всего, хочет что-то сделать, навроде жилища. Но совсем не представляла, как это будет выглядеть.  Тем более, когда листва опадает, все просматривается гораздо лучше. И прятаться здесь уже не получится.
Ханна тысячу раз прокручивала в голове разговор с дядюшкой по поводу Жени. Она очень боялась, что он не разделит с ней ее мыслей. К тому же, тетя Эмма точно будет против, чтобы скрывать в своем доме беглого. Тогда Жене грозит лагерь. А этого Ханна допустить не могла. Что же делать? – этот вопрос не давал спать ночами и затмевал все остальные мысли.
Женя меж тем копал себе пещеру. Ниже,  в крутом месте обрыва, он облюбовал место для землянки. Здесь как раз цеплялось за землю небольшое дерево. Если смотреть сверху, то  ветки скрывали вход. К тому же наверху росли ели и площадка не была открытой. Конечно, зимой в землянке было не прожить. И холодно, и есть нечего. Но сейчас, на случай дождя или смены места нахождения скрыться было где. Пускай и земляная, но крыша над головой была. Если бы Женька имел гвозди и молоток, он бы обустроил свою землянку гораздо лучше. И это уже был подходящий вариант, чтобы скрыться. К тому же, воспользовавшись лопатой он вырыл еще один схрон. Две ночи он ходил на картофельное поле и копал клубни. Всю добычу сложил в это земляное углубление. Вновь завалил землей. Знал наверняка, что картошка таким образом сохранится в целости и сохранности до зимы. В такие земляные ямы они вместе с батей закапывали свеклу и картошку  у себя за двором. Ранней весной ямы вскрывали, и кормили скот сохранившимися овощами.
К тому же, Женька сушил все хлебные куски, которые приносила ему Ханна. И даже отыскав дикую яблоню, собрал все мелкие кислые яблоки, и тоже высушил.  Он  не прочь бы сделать еще съестных запасов, но запасать  было нечего. Хотя хозяйство его пополнилось многими нужными вещицами. Ханна потихоньку снабжала его всем необходимым. Хотя, похоже, ей не всегда было легко это сделать.
Когда тетушка Эмма в очередной раз не обнаружила вечером в комнате Ханну, она не поленилась и обошла весь дом, прилегающий участок, и даже заглянула в коровий хлев. Девчонки нигде не было. Это было не в первый раз и вызывало большое желание узнать ответ, где она ходит?
- Мальчик мой, Томас, у меня к тебе просьба. Наша Ханна ведет себя иногда странно. Не мог бы ты последить за ней?
- Мама, ты предлагаешь мне последить мне за моей сестрой? Но Ханна хорошая девушка и ты сама настояла, чтобы мы жили с ней на одной квартире, когда уедем учиться.
- Сынок, я и сейчас не отказываюсь. Ханна сможет приготовить тебе обед и ужин и тебе не придется перекусывать сосисками, ты будешь нормально питаться. К тому же, мы сэкономим на квартире. Просто сейчас ее поведение вызывает у меня подозрение.
- Просто ты ее недолюбливаешь. А зря.
- Я не буду с тобой спорить. Просто выполни мою просьбу. Прошу тебя.
- Хорошо, мама. Уверен, что ничего подозрительного я не открою. Живи спокойно.
В душе Томас улыбнулся: мама была неисправима. Он по себе знал, что иногда она могла подглядывать не только за Ханной, но и за ним и за папой.  Маме обязательно нужно было знать, кто где находится, чего делает, о чем думает. Томаса это ее устремление раздражало, но потом он постарался не обращать на матушкино любопытство внимания. В конце концов все люди разные. И потом, она же это делает из лучших побуждений, так что пускай развлекается. Скоро Ханна уедет и мама все внимание направит на отца. Не сладко же ему придется. Томас опять улыбнулся. Пожалуй, не стоит торопиться жениться.
Вечером он решил прогуляться по окрестностям, развеяться и показать матери, что он помнит ее просьбу. Ханны, действительно, не было дома. Он дошел до лесных насаждений и даже сделал несколько шагов в глубь. Эти заросли в деревне называли Глухой поляной. Сюда мало кто ходил. Деревьев было мало, потому за дровами ездили в другое место. А бродить, постоянно натыкаясь на кустарники, не несло радости. Можно было пройти по дороге и свернуть налево. Вот там были цветочные поляны и высокие деревья.  Лекарственное сырье отец именно там и собирал.
Томасу показалось, что он слышит разговор. Он остановился. Послышался смех. Он явно принадлежал его сестре. А вот вдали  мелькнули и  фигуры. Две. Кажется, одна из них была мужской.
Томас замер. Он не хотел пугать Ханну. Но теперь он понял, в чем дело. Мама, оказывается, была права. У Ханны имелся секрет. Он еще какое – то время тихо постоял. Но больше никаких звуков не слышалось и он вышел на дорогу.  Впереди легкой походкой спешила к деревне Ханна.
Когда он подходил к дому, она уже выходила из ворот с пустым ведром.
- Томас, ты откуда? – спросила она машинально. Впрочем, брата она считала близким человеком и относилась к нему с большим теплом.
- Да я гулял здесь недалеко. Ты знаешь это место.
- Да я здесь все места знаю. Мы с дядюшкой Клаусом все исходили вдоль и поперек.
- А сейчас общество дядюшки ты решила сменить на другого спутника.
Ханна замерла и побледнела. Кажется, она сразу забыла, куда шла.
- Ты что, следил за мной? – каменными губами выговорила она.
- Не совсем так. Но тебя в Глухой поляне видел.
- Что ты там делал?
- Я же говорю тебе, что  решил прогуляться. А ты чего так испугалась.
- Томас, ты не должен об этом никому рассказывать.
- Хорошо, - ответил брат и пошел в дом.
У Ханны дрожали и руки, и ноги. То чего она так боялась, произошло.
На ватных ногах она двигалась к колодцу, пытаясь понять, что видел Томас.  Да, он не обманывал. Он мог видеть ее с Женей. Женя поправился, хотя и оставался очень худым. Силы возвратились к нему, он быстро передвигался и был занят делами.  Правда, какими – не говорил. Сегодня они посидели в его кустарнике, потом Женя пошел Ханну провожать.  Он пытался говорить по- немецки, фразы были настолько несуразны, что Ханну развеселили. Она весело смеялась над тем, как он напрягал лицо, пытаясь сказать что-то, но у него все равно получалось неправильно и потешно.
«Вот и посмеялась. Потеряла всякую осторожность,» - казнила себя Ханна. Пришла мысль, что нужно бы предупредить Женю об опасности. Но его могло не оказаться в кустарнике. Он уходил куда-то, и куда – не говорил даже ей. Она не обижалась. Человек пережил много такого, о чем она даже не догадывалась, и это заставляло его вести себя скрытно.
Ханна плескала в лицо ледяную воду. Пыталась прийти в себя, чтобы еще и внешним видом не выдать своего большого волнения.
Ночь выдалась бессонной. Она искала разные пути договориться с Томасом, и понимала, что все будет впустую. Когда Томас в чем-то уверен, его ничто не остановит. И все же поговорить с ним надо.  Он сам пришел к ней на кухню, когда она на завтрак пекла творожники.
- Как вкусно пахнет, - сказал он. – Представляю, какой вкус.
- Я обещаю кормить тебя такими же вкусными завтраками, если ты мне скажешь, что вчера видел.
- А что я должен был видеть. Кроме прогулки было что-то еще? – Томас весело щурился на девушку.
- Ничего больше не было.
- Чего же тогда переживать?
- Ты не видишь в этом ничего плохого?
- Конечно, не вижу. А ты думаешь, что прогулка с парнем подлежит расстрелу?
Ханна долго ничего не отвечала. Мозг быстро обрабатывал информацию, и подыскивал нужные слова.
- О чем ты думаешь, сестренка? – вывел Ханну из задумчивости голос брата.
- О том, что хорошо иметь родственников, которые не болтливы.
- А ты решила, что я сразу пойду к матушке или отцу и расскажу им, что наша Ханна выросла и завела себе дружка? Плохо же ты меня знаешь. Хотя, если тебе интересно мое мнение, то я скажу, что тебе рановато бродить по лесам с парнем.
- Томас, заверяю тебя, что мы просто гуляли и вели беседу, - девушка начала понимать, что Томасу в голову не приходило, что он видел беглого человека. Похоже, Женю он принял за деревенского парня. Это Ханну обрадовало. Будто тяжелый груз упал с плеч.
- Тогда ты мне должна открыть свою тайну. Кто этот счастливый человек, к которому ты регулярно бегаешь на свидания в Глухую поляну? Вы бы могли просто гулять за деревней, и не бередить воображение матушки.
- А что, тетушка Эмма беспокоится?
- А что ты хочешь, если у нее в доме живет повзрослевшая девушка и каждый день куда-то пропадает?  Она несет за тебя ответственность и к тому же заботится об общественном мнении.
- О, Томас, я об этом даже не думала. Мне меньше всего хотелось бы тревожить тетю Эмму, - Ханне казалось, что ее отсутствие никто не замечает. Оказалось, тетушка ее поведением озадачена и ни к чему хорошему это не приведет.
- Пожалуйста, Томас, успокой её. Я постараюсь не отлучаться.
- Просто выбери для свиданий другое место. Но ты мне так и не сказала, кто тот парень?
- Ты его не знаешь. Он гостит в соседней деревне, приехал к родственникам. Мы встретились, когда я собирала травы в Глухой  поляне.
- Познакомь меня с ним.
- Хорошо. Но сначала мне надо его предупредить. Пожалуйста, не говори ничего тете Эмме, - Ханна поняла, как сильно она ошибалась думая, что никто ничего не знает. Сегодня она  невольно могла выдать Женю.
За завтраком Ханна о чем то сосредоточенно думала и на вопросы тетушки отвечала невпопад. Эмма бросала выразительные взгляды на Томаса и Клауса. Те делали вид, что ничего не замечают.
- Мама, успокойся. Ханна выросла и вышла из-под твоего контроля. Девушкам свойственно жить в своем мире с грезами и мечтами.
- Ты проследил за ней?
- Твои выражения слишком грубы. Но если говорить на твоем языке, то да, я выполнил твою просьбу.
- И что?
- Ничего. Она ходит на луг. Ничего подозрительного я не увидал.
- Она что, три часа сидела на лугу.
- Да. Представь, ей это нравится.
- Нет, Томас, ты мне что-то не договариваешь. Она что, с кем -то встречается?
- Я никого не видел. Успокойся. Скоро мы уедем и у тебя не будет объекта для наблюдений.
- Это меня и волнует, что вы скоро уедете. Не доставит ли она тебе хлопот?
- Не доставит. А у тебя будет возможность обратить внимание на себя, - Томас слегка приобнял мать, а потом быстро вышел из комнаты.
Ханна что-то быстро говорила, была явно встревожена. Женя почти ничего не понял, кроме того, что что-то случилось.
- Я решила все рассказать дяде, - заключила Ханна.
Она пробыла с Женей недолго. Знала, что если тетушка взялась за дело, то доведет его до конца.  Рисковать Ханна не могла. Только сегодня, когда сгустились тучи, она поняла, как этот русский парень ей дорог. Она вспоминала его глаза, улыбку. К Жене ее тянуло, с ним время пролетало одним мигом.
Всю ночь она сочиняла речь, которую скажет дядюшке. Сомневалась: поймет ли он? Станет ли помогать?  От Ханны будет зависеть– сможет она его убедить или нет. Нужно постараться. В тоже время дядюшка не должен понять, что Ханне этот несчастный нравится.
- Дядюшка, я хотела бы с тобой поговорить, - Ханна тихо вошла в кабинет Лукаса.
- Да, дитя моё, - именно так неизменно говорил он своей племяннице, у которой возникала надобность в общении.
- Ты был в лагере для заключенных. Расскажи мне, как там?
- Зачем тебе? – Лукас аж вздрогнул от данной просьбы. Картины, которые он там видел вовсе не были предназначены для молоденьких девушек. – Это страшное место и тебе не нужно забивать этим голову.
- Просто я знаю человека, который может попасть туда, - Ханна решилась на отчаянный шаг.
- Наверное, ты что-то путаешь. В нашем окружении нет тех, кто настолько провинился перед великой Германией. Но тебе я советую не только не думать об этом, но и не говорить. Прикрой дверь.
Ханна поднялась, плотно закрыла дверь.
- Идет война. Критиковать нынешнюю власть опасно. Поэтому оставь то, что тебя не касается, - почти на шепот перешел Лукас.
- В том то и дело, что меня это касается.
- Рассказывай. Ханна, ты меня пугаешь.
- Нет, нет, дядя, я не сделала ничего плохого. Не беспокойся, - Ханна начала издалека.
- Дядя Лукас, дайте мне слово, что если вы не захотите мне помочь, то навсегда забудете эту историю и никому ничего не скажете об услышанном.
- Давай так: ты мне все расскажешь, а я уже сам решу, что со всем этим делать.
- Дядюшка, я пришла просить помощи. Кроме тебя помочь никто не может.
- Это я уже понял. И страх твой увидел. Желательно бы вникнуть в суть дела.
Ханна по порядку рассказала, как она в Глухой поляне наткнулась на беспомощного человека. Как взялась ему помогать. Как он сейчас окреп и способен работать.
- Возьми его работником. Он говорил, что жил в деревне и всё умеет. Он будет очень хорошо работать. Ему не нужно денег. Только было бы, где жить и что есть, - заключила Ханна и с испугом смотрела на дядюшку. Тот молчал, Пауза затягивалась.
- Ты говоришь, что он беглый. Знаешь ли ты, что бывает за укрывательство?
Ханна сидела, низко опустив голову. На глаза наворачивались слёзы.
- Если об этом узнают, то всей семье не поздоровится, - строго говорил Лукас.
Ханна не отвечала, дядюшка тоже замолчал.
- Почему ты о нем так беспокоишься?
- Я ему помогала выжить и теперь мне жалко, если он снова станет таким. Ты сам меня учил помогать, - Ханна резко подняла голову и решительно посмотрела на дядю.
Лукас выдержал этот взгляд. В нем читались упрямство и смелость.
«Эмма права. Девочка выросла и действительно сама себе на уме,» - подумал мужчина. В то же время он понимал, что его наука не пропала. Она дала ростки.
- Говоришь, организм был обессилен и обезвожен? – проговорил Лукас.
- Да, дядя. Молодой человек не ел много суток и долго шел.
- Чем ты его лечила?
Ханна дала ответ. Лукас остался доволен: «Ты сделала всё правильно. Не правильно только то, что ты к нему привязалась».
- Я соглашусь с тобой. Это был  первый человек, которому я оказывала помощь самостоятельно. И я тебе очень благодарна за те знания, которые я от тебя получила. Это ты направил меня в медицину. Мне действительно нравится этим заниматься. Думаю, что учеба пойдет мне на пользу. Спасибо тебе.
- Очень рад  слышать  твои слова, девочка. Надеюсь, что у меня  в твоем лице появится хороший помощник.
- Я признательна тебе, что ты не пожалел денег  на мое образование.
- Ну что ты, Ханна. Я люблю тебя, как свою дочь.
- Да, дядюшка, я даже характером пошла в тебя, - во имя цели Ханна готова была говорить всё, что могло растопить мужское сердце. Впрочем, эти высказывания были близки к истине. – Скажи, ты поможешь тому несчастному русскому?
- Мне нужно подумать. Такие вопросы не решают  бездумно. Ты и так всех поставила под удар.
- Дядюшка, о нем никто не знает, - заверила Ханна.
- А если бы знали, то мы бы с тобой уже так мило не разговаривали, - строго заключил Лукас.
Ханна вышла из кабинета. Ей оставалось только просить Всевышнего, чтобы он помог дядюшке принять нужное для Ханны решение.
Этот вечер она провела дома. Они договорились с Женей, что она сегодня не придет. Хотя видеть она парня очень хотела и об этом мечтала. Ханна не представляла, как она будет жить в городе вдали от него. Как перенесет разлуку. Впрочем, лишь бы после разлуки была встреча. Всё может сложиться совсем по - другому.
Дядюшка Лукас уехал с самого утра в неизвестном направлении. Он не сказал, в которому часу его ждать обратно. Ханна ломала голову куда и зачем он поехал. Теряясь в догадках, она, удостоверившись, что на ее персону никто не обращает внимания, ускользнула в Глухую поляну.
Дядюшка вернулся поздно. Сказал, что пришлось уехать по делам.
Весь вечер накануне он думал над словами племянницы. Пожалуй, он мог помочь этому парню. Но все же требовался совет и знания. Лучший друг, который жил в нескольких десятках километрах, прояснил ситуацию по поводу приобретения бесплатной живой силы на бирже.
Лукас решил инсценировать  приобретение работника. Он просил Ханну предупредить Женю, чтобы тот через два дня после обеда ждал его у дороги. Домочадцам объявил, что хочет привезти русского, который будет смотреть за подсобным хозяйством. Такому не нужно платить, а работать он будет добросовестно, иначе угодит в лагерь. А  лагеря пленные боятся, как огня. Очень часто их там ждет смерть.
Ханна бежала в лес с хорошими новостями и одеждой. Дядя Лукас откликнулся на ее просьбу и даже велел купить будущему работнику штаны и рубашку, чтобы он не шокировал своим отрепьем впечатлительную Эмму. Ханна праздновала победу.  До отъезда на учебу у неё еще оставалось время, чтобы быть с Женей друг у друга на глазах.
Женька в обусловленный день  облюбовал дерево, на котором собирался ждать появление своего будущего хозяина. В своей землянке он припрятал все так, чтобы не осталось никаких признаков жизни. Вход в нее  завалил ветками. Стороннему человеку было трудно догадаться, что тут кто-то обитал.
После обеда Женька забрался на высокий сучок. Сидеть на нем долго было не очень удобно. Зато  дорога просматривалась, да и в случае облавы высокое место казалось более безопасным.
Машина неспеша двигалась по направлению к деревне. Мимо Глухой поляны. Женька вел её цепляющим напряженным взглядом. Это был первый легковой автомобиль, который ему довелось видеть. Скорее всего тот самый, в  который ему следовало быстро сесть. И все же парень не спешил спускаться со своего поста. Машина притормозила, не доехав до Женькиного дерева.  Спустя время, дверка открылась и из машины вылез человек. Он поднял капот, наклонился. Похоже, он был один и являлся тем самым человеком, которого парень ждал.
Женя вышел из леса и тихо поздоровался. Мужчина сердито взглянул на него, недовольно заговорил, жестикулируя руками и подгоняя быстрее сесть в автомобиль. Женя послушался. Мужчина тут же оказался за рулем.
Он ругался. Останавливаться долго на дороге доктор  не планировал.  Но русский не появлялся, Лукас нервничал и сдерживал себя, чтобы не нажать на газ. Женька понял свою ошибку и преданно смотрел на хозяина.
Скоро доехали до дома. Хозяин велел вылезать. Встречать главу семейства вышли Эмма и Томас. Они с интересом рассматривали   худого долговязого парня, смирно стоявшего с опущенной головой.
Лукас позвал работника к задней постройке. Помещение было совсем маленьким, с кроватью и небольшим столиком. Но на кровати имелось даже одеяло.  У двери на улице к стене была приколочена доска. На неё Эмма положила кусок  хлеба и вареную кукурузу.
Хозяйка что-то быстро говорила. Женя пытался уловить слова, понял, что она ругается, зачем им такой худой и молодой работник, и что он вряд ли справится с хозяйством. Женька сделал вид, что ничего не понял. Хозяйка повела показывать ему двор и живность. Затем – огород. Она строго смотрела на него и тыкала пальцем: «Везде должно быть чисто».  Женька кивал, прикидывая в уме фронт работ. «Справлюсь,» -  решил он.
- Мне бы одежку для работы, - сказал он, показывая на свои новые штаны. Эмма слова не понимала, но по циркуляции рук догадалась, чего просит работник. Она ушла в дом. В кладовке нашла старую одежду сына. Позвала Ханну: «Отнеси нахлебнику. И объясни, что вечером надо встречать корову». Ханна молча взяла  вещи и, пряча радость, отправилась к Жене.
Он сидел на кровати в своей каморке. Совершенно счастливый и довольный. Ложился, вставал, опять ложился. Пытался вспомнить чувство беззаботности и спокойствия, какие были там, в далекой русской деревне. Почему то тогда даже не думал об этом, не ценил, не догадывался, в каком раю жил.
Женька вздрогнул от скрипа двери, подумал машинально, что надо бы смазать. На пороге стояла Ханна. Тоже довольная, с одеждой в руках.
Он и сам не знал, что им двигало, когда он подскочил к ней, подхватил на руки закружил. Она смеялась. Счастливая, обвила рукой его шею.
Он осторожно поставил ее на пол. Молча смотрели в глаза друг другу. Все было понятно без слов.
Ханна спохватилась: «Тетя Эмма прислала шаровары и рубаху». Они шептались, используя одновременно немецкие и русские слова. Женька благодарил Ханну за помощь. Он уже не чаял обрести над головой крышу.
- Мне нельзя быть у тебя долго, - говорила девушка. – Тетя Эмма очень проницательна, она может догадаться, что мы знаем друг друга. Тебе лучше начать что-то делать. Пойдем, я покажу тебе, где лопаты и вилы.
Девушка нарочно громко объясняла, как вести хозяйство. Жестикулировала руками, Женя молча слушал.
Вечером вместе с ним вышла на улицу к дому встречать корову. Старый немец – пастух с интересом смотрел на работника. В поселении их уже было человека четыре.
- Один он у вас или девка еще есть? – не мог удержать любопытства.
- Один, - объясняла Ханна. – Дядюшка сегодня с биржи привез. Мы с Томасом скоро уедем учиться, тетушке Эмме нужен помощник.
- А ты кем будешь? Надолго покидаешь доктора Клауса?
- Буду доктором. Буду помогать дядюшке.
- О! Это уважаемая профессия. Удачи тебе, Ханна.
Темную корову сопровождали во двор.
- Сейчас я приду ее доить. Тебе нужно взять корзину и накосить травы, что бы она ела  ночью, - рассказывала Ханна.
Женя и не предполагал, что Ханна не хуже любого деревенского жителя знает, как ухаживать за скотом. Она была такой же деревенской девчонкой, как и его односельчане. Но вместе с тем, Ханна знала много больше и даже могла лечить людей.
Женька с любовью смотрел на девушку и думал, что он не достоин с ней даже разговаривать, не то что до неё дотрагиваться или болтать наедине.
- Я понял, хозяйка, - Женька слегка поклонился. – Где взять корзину?
Ханна не обратила на его поклон никакого внимания. Чем правдоподобней они будут вести  себя, тем меньше возникнет подозрений.
Вернувшись с травой, Женька увидал на столе железную кружку с молоком. Отпил немного.  Закрыл глаза. Показалось будто он дома, маманя только что подоила корову и разлила ребятишкам теплое парное молоко. Он глубоко вдохнул и ощутил этот, ни с чем несравнимый, запах деревенского дома.
На глаза навернулись слезы.
Женька проснулся от стука в дверь. С той стороны по доскам барабанили будто палкой. Женька вскочил ничего не понимая. На двери замок отсутствовал, потому ее легко было открыть. Но стук был с таким напором и такой звонкий, что, казалось стекло в единственном нмаленьком окошке выпрыгнет и разобьется.
Он поспешил выйти. Эмма действительно стояла с палкой и стучала, краснея от напряжения.
- Лентяй, нахлебник, неумеха. Тебя взяли работать, а не спать! Иди быстро. Скоро корову нужно гнать.
Женька растерялся, но быстро сообразил и поспешил за лопатой. Нужно было вычистить хлев и подготовить животное к дойке. Рогатая еще лежала,  совершенно не понимая, зачем пришел человек.
- Ночка, встаем. Доиться пора. А нам еще нужно вымыть грязные бока, - приговаривал Женя. – Да и нет никакой грязи.
Он откинул навоз, выскоблил половицы. Подумал, что нужно наломать из веток веник, чтобы чистить пол так, чтобы фрау не запачкала своих башмаков.
Они долго ждали хозяйку. Корова даже ложилась в намерении продолжить сон, но Женька уговаривал животину не делать этого.  Наконец, Эмма явилась. Жене велела нести подойник с молоком. У двери в дом остановилась. Указательным пальцем властно указала посуду поставить. Женька повел корову на улицу. Ханна вчера предупредила, что пастух сам собирает всех своих подопечных.
Он долго ждал появления стада, явно, они вышли рано. Ночка успела оставить лепешки, которые нужно было убрать.
Отправив корову, Женька принялся за уборку. Мел, дергал траву, косил. В ранний час все еще спали, а у нового работника уже всё было сделано.
Он боялся уходить к себе в пристройку, помня гнев хозяйки. Но она появилась лишь когда солнце уже поднялось высоко.
Эмма жаловалась за завтраком, что новый работник долго спит и делать ничего не хочет. Ханна с трудом терпела, чтобы не пойти   разбудить его и дать в руки метлу. Думала, что после всех вчерашних переживаний, парень уснул и никак не проснется.
Она принялась мыть посуду, когда тетушка попросила ее сходить отнести работнику завтрак.
- Он мне вчера сказал, что его зовут Женя, - мягко произнесла Ханна.
- Жэ-на? – подняла брови вверх тетушка. – Какое несуразное имя. Будет звать его Клаус.  Или нет. Это слишком хорошо для него. Лучше Джорг, что значит крестьянин.
- Зачем придумывать человеку имя, когда оно у него уже есть? – невозмутимо пыталась вразумить тетю Ханна.
- Человека? Этого грязного русского ты называешь человеком? Ханна ты еще слишком молода, потому и не дорожись своей кровью. Представители низших рас рождены, чтобы  служить высшим. И равнять их с собой не стоит.  Впрочем, они, к сожалению, тоже хотят есть. Собери, что осталось от завтрака и отнеси Джоргу.
Ханна не стала спорить. Она положила каши, отрезала хлеба.
В помещении Жени не оказалось. Ханна поставила завтрак на стол, пошла искать, где может быть молодой человек. Он оказался в огороде: поправлял тропинки, делал грядки ровными.
- Женя, доброго утра, - Ханна тихо произнесла русские слова.
Женя вздрогнул. Он не заметил, как она подошла. Женька распрямился и расплылся в улыбке.
- Доброе, хозяйка, - он поклонился в пояс.
- Я принесла завтрак. Тётя Эмма сказала, что ты сегодня проспал.
Женя не сразу понял, о чем речь.
- Она разбудила меня, когда солнце еще не взошло. С тех пор я работаю.
Ханна с сочувствием смотрела на Женю.
- Тетя дала тебе новое имя. Теперь ты – Джорг.
Женька изменился в лице, но промолчал. Оба понимали, что Эмма не даст парню спокойной жизни. Но другого варианта выжить у Женьки не было. И к тому же, нахождение в этом доме было гораздо лучше, чем на заводе. Женька был согласен на все, чтобы только не возвращаться туда, и не дай Бог попасть в концлагерь.
Он улыбнулся: «Не переживай. Я не боюсь работы. Приспособлюсь». Ханне слова были незнакомы. Однако, она не стала ничего отвечать. Пошла вперед.
- Зачем ты делаешь то, что тебя не заставляли. Потом тетя будет требовать с тебя все больше работы, - постаралась объяснить Ханна, когда они отошли, где никто не мог их видеть и слышать.
Женя понял, о чем она говорит. Согласно кивал.
Эмма с поджатыми губами ждала Ханну на кухне.
- О чем ты так долго разговаривала с Джоргом? – сразу же набросилась она.
- Я ему пыталась объяснить, что принесла завтрак. И что ему не надо наводить красоту в огороде. Скоро зима, а весной все равно все копать.
- Ты лезешь не в свое дело. Его привезли работать, вот пускай и работает. Просто так я его кормить не собираюсь.
- Он работает с самого утра и не похоже, что он лентяй, - пыталась возразить Ханна.
- Ты что, защищаешь его? – взвилась Эмма.
- Нет, тётя. Просто я пытаюсь рассудить справедливо. Но вам виднее.
Эмма бросила испепеляющий взгляд вслед удаляющейся девушки.
Она направилась в кабинет дяди.
- Можно войти?
- Заходи, дитя моё. Ты что-то хотела?
- нет, дядюшка. Просто посижу в кресле, пока ты работаешь.  Я скоро уеду и, наверное, буду скучать.
- Ничего, ты привыкнешь. И потом – здесь недалеко. Ты можешь приехать, когда соскучишься.
- Я хочу сказать тебе спасибо за Женю.
- Мы должны быть милосердны.
- Можно я возьму из шкафа старые часы, чтобы Женя мог ориентироваться, - спросила девушка.
Дядя посмотрел на нее с любопытством: «Ты проявляешь к нему слишком много внимания».
Ханна вспыхнула, но постаралась сохранить спокойствие.
- Тётушка Эмма сегодня ругалась, что Женя проспал. Когда у него будут часы, он не будет досаждать тетушке своим отсутствием.
- Хорошо. Действительно, часы нужны. И скажи ему, чтобы он постарался не раздражать Эмму.
Ханна еще долго была в кабинете. Эмме это не нравилось, но она не решалась высказывать недовольства по этому поводу. Лукас оставался хозяином в этом доме.
 Каждое утро Женю поднимал звук будильника. Он оставлял себе пару минут, чтобы проснуться окончательно и быстро собирался. Нужно было готовить корову к утренней дойке. Эмма не любила, когда он мог замешкаться, или когда ей приходилось испачкать обувь в коровьем хлеву. Однажды она так сильно колотила его каблуком башмака по спине и кричала: «Русский – свинья», что Женя не хотел повторений. Кстати сказать, Эмма хорошо выговаривала на русском эти два слова.
Впрочем, её могло разозлить всё, что угодно. Женя старался не давать повода, выполнял незамедлительно и не переча всё, что скажет хозяйка.  Всё равно Эмма высказывала недовольство. У неё уже вошло в привычку жаловаться на работника за завтраком.
- Дорогая, если тебе так не нравится наш работник, я могу  отдать его. Наш знакомый  Клаус интересовался им. Он привез девушку, а теперь хочет еще и парня, - предложил Лукас, которому надоело недовольство жены.
Эмма сверкнула глазами и замолчала. Расставаться с Джоргом ей не хотелось. Где она еще могла найти бесплатного раба? К тому же, видя прилежность парня в работе, она уже решила, что после отъезда Ханны, дойку коровы она поручит ему. Вставать ранним осенним утром ей уже не хотелось. Зимним – тем более.
- Тетушка Эмма, я хочу показать Джоргу, где находится Глухая поляна и луг за ней. Он сможет косить там траву и заготовить дров для своей печки.
Дрова всегда были в дефиците. Зимы здесь являлись довольно сносными и сильными морозами не пугали, но топить печи всё – равно приходилось. А тётушка вряд ли бы могла пожертвовать поленья для отопления помещения, где жил работник. И хотя эта комната была совсем небольшой, и дров требовалось не очень много, но и они должны были быть.
- Ты собираешься пойти с Джоргом в лес?
- Должен же ему кто-то показать окрестности.  Я не против, если это сделает Томас, - спокойно ответила Ханна. Она знала, что тетя не будет нагружать сына такими просьбами.
- Хорошо, иди. Пусть сразу возьмет корзину.
- Да я с помощью веревки принесу травы гораздо больше, чем в корзине, - Женя был рад, что останется с Ханной наедине.
Они виделись каждый день, но возможности поговорить не было. Тетя Эмма всегда была начеку. Она следила, чтобы Джорг всегда был занят работой и зря не просиживал. Эмма чувствовала, что Ханна на его стороне и это ее злило.
И всё же Ханна находила возможность иногда заходить в комнату к Джоргу, под одеяло прятала ему лишний кусок хлеба, или семечки, или сахар. Она же отыскала старую кастрюльку и с разрешения тети отдала ее Жене. В ней в холодные дни он мог греть в печке воду и пить чай.
Ханна снабдила его травами и попросила дядюшку выделить теплую обувь.
Лукас не находил ничего плохо в поведении работника. Иногда он смотрел за ним, наблюдал, чем тот занят и приходил к выводу, что Джорг неленивый и довольно аккуратный. А то, что Эмма при удобном случае его ругала, видимо, так  устроена  её женская натура. И хорошо, что был Джорг, иначе взор жены устремился бы на него, на мужа.
- В Глухой поляне ты можешь собирать сушняк и носить домой. Зимой свою комнату придется тебе отапливать самому, - говорила Ханна.
- Мне можно будет ходить сюда?
- Да, тетя Эмма разрешила.
Они сидели на поляне и разговаривали. Ханна находилась так близко, что он чувствовал ее запах, видел светлую кожу.  Ему хотелось взять ее за руку, ощутить в своей ладони ее пальцы, поднести к губам. Но он не смел этого сделать. Только пожирал глазами, да чувствовал, как сердце в груди то звучно ухает, то замирает.
- Я буду очень сильно по тебе скучать, - признался Женька.
Ханна посмотрела на него. Протянула руку к его волосам, потрепала вихрастый чуб: «Я тоже буду тебя вспоминать». Она слегка провела рукой по его щеке. Он замер от этого прикосновения, перестал дышать. Потом поймал её руку, поднес пальцы к своим губам.
Ханна руку не отнимала. Смотрела, как Женька целовал каждый пальчик. Видела его волнение, чувствовала в душе радость.
С неба неслось курлыканье. Парень и девушка вскинули головы: в голубом бездонье плыл клин журавлей. Они завороженно наблюдали за ним. Женька вспомнил, как в далекой родной стороне смотрел на такой же клин. Сейчас будто весточку из дома получил.
- Дома маманя, - прошептал Женька. Глаза его стали печальными, голова свесилась.
Ханна гладила его по волосам, чувствовала его боль.
С раннего утра дом находился в движении. Ханна и Томас уезжали, Эмма тоже ехала с Лукасом проводить детей, посмотреть на их квартиру, обустроить  в ней всё, как надо. В машину носили сумки и свертки, вещей набралось много. Ханна с Женей простились накануне. Сейчас он специально мел дорожку неподалеку, чтобы наблюдать за происходящим и видеть, хотя и недолго, Ханну.
Когда машина скрылась из виду на душе стало совсем тоскливо. Женька бросил метлу и пошел в свою комнату.
Эмма оставила ему тысячу наказов, но делать ничего не хотелось. Он лег на кровать и замер. Мысли были тяжелые, грустные.
Часы указывали, что времени прошло довольно много, пора вставать и приступать к выполнению заданий. Женька не сомневался, что Эмма с особой тщательностью будет проверять, так ли всё исполнено, как она приказывала.
Машина подъехала к вечеру.  Уставшая хозяйка прошла в дом, даже не взглянув на Джорга. Через какое – то время она вынесла пустой дойник и кусок хлеба.
- Подои, - отдала  распоряжение.
Женька хотел удостовериться, правильно ли он понял, что ему нужно доить корову. Эмма в ответ только махнула рукой.
Женьке не приходилось этого делать раньше. Он, конечно, видел, как маманя весело чиркала веселые струйки, но как это делать самому – не представлял.
Корова терпеливо стояла, пока парень приспосабливался к новой деятельности. Пару раз животное пинало ведро копытом и оно летело, расплёскивая содержимое по всему хлеву.
Руки и ноги Женьки от напряжения дрожали, на лбу выступил холодный пот. Всех больше он боялся, что придет Эмма и тогда Женьке точно несдобровать.  Но Всевышний услышал Женькины молитвы и Эмма так и не появилась, хотя времени прошло довольно много.
Молока получилось меньше, чем всегда. Женька не стал наливать себе в кружку, и даже добавил в ведро водички. До нормы всё равно не дотягивало, но разбавлять водой еще, он не решился. С повинной головой понес подойник в дом.
Эмма ходила с завязанной головой, стонала, но при виде недостающего количества начала ругаться. Она кричала и Женька понял, что назавтра он лишается всякой еды.
На утро Эмма опять велела доить корову Женьке. И вечером тоже. Он уже быстрее справлялся с работой, проявляя ловкость.
Слово свое Эмма сдержала. Женя весь день сидел на голодном пайке. Выручали сухари, которые он сушил, когда Ханна приносила ему хлеба. Он решил, что и впредь будет делать запасы.
Осень сокращала объем работ. Теперь Женька в свободное время ходил в глухую поляну и носил сухие ветки. Он даже спустился в обрыв и проверил свою землянку. Ничто в ней не изменилось. Была она маленькой и сырой. К зимней жизни совсем не пригодна, но пересидеть в ней один – два дня  было можно.
В дождливые дни дел оставалось совсем мало. Скотина уже не паслась. Требовалось ее кормить и содержать в чистоте. Еще Женя носил дрова на кухню. Эмма сама топила печи. На учете было каждое полено.
Свой хворост Женька тоже экономил. Хотя  рассчитывал натаскать еще палок, когда землю скует морозом. В легкой одежде он мерз. Просить теплые вещи не смел, знал, что хозяева видят, в чем он ходит. В комнате тоже было не жарко. Тепло от печки быстро улетучивалось. Он старался сидеть возле огня. Выручал чай, когда он заваривал сбор, данный ему Ханной.
Женя вспоминал ее каждый день и очень тосковал. Доставал брошку Гали, вертел ее в руках, а думал о Ханне.
 Во сне снилась родная деревня. После таких видений Женька целый день ходил сам не свой. Слезы непроизвольно наворачивались, стоило усилий, чтобы сдержать рыдания.
Однажды он услышал, как хозяйка говорила мужу, что к Рождеству нужно купить индейку. На праздник должны были приехать Томас и Ханна. Это известие обрадовало Женю. К тому же, он отметил, что довольно сносно понимает разговорную речь. При этом скрывая от хозяев данный факт. Они частенько разговаривали при нем, не предполагая, что Джорг знает, о чем они ведут речь.
Ханна с нетерпением ожидала Рождество. Считала дни и даже держала в тетради небольшой календарик, где зачеркивала прошедшие даты.
Она скучала. По дому, по дядюшке и тете, но всех больше она хотела видеть Женю. Томас над  сестрой посмеивался. Говорил, что она совсем маленькая, если плачет по любимой кукле. Конечно, он даже не догадывался о сердечной причине тоски. Ханна отвечала ему, что кукол у неё не было и она любила играть в медицинские инструменты, которыми служили разные приспособленные вещицы. Так или иначе, но с Томасом Ханне было намного легче. Он поддерживал ее шутками, и даже пел песенки.
Она без устали готовила ему блюда, продукты для которых удавалось купить. Надо сказать, что с продовольствием в городе было не очень хорошо. Выручали посылки от тетушки Эммы, которые иногда привозил Лукас. Ханна интересовалась у него всеми домашними новостями. Особенно ей хотелось узнать, как живет  Женя. Но она не могла спрашивать о нем напрямую, дабы не вызвать подозрения. И всё же из каких – то незначительных штрихов она составляла картину о жизни парня.
Ханна должна была признаться сама себе, что очень по нему скучает. Вновь и вновь всплывала перед глазами картина, когда он целовал ее пальцы.  Понимала, что Женя к ней неравнодушен. Её сердце о мысли о нем сладко замирало. Ханна очень хотела купить ему какой – нибудь подарок на Рождество. Галстук для дяди и сумочка для тети уже лежали упакованными. Она ходила по магазинам и рассматривала витрины.
Дядюшка остался очень доволен отметками, которые были у племянницы в процессе учебы. Он был уверен, что из неё получится хороший доктор. И даже мелькнула тяжелая мысль, а вернется ли она домой? С племянницей училось много молодых людей, не мудрено, что с кем то из них могла возникнуть симпатия. Переросшая потом в серьезные чувства.
Он даже не догадывался, какой костер уже пылает в девичьем сердце.
Домой они приехали затемно. Женя знал причину отбытия хозяина в город и постоянно выходил на улицу, желая увидеть Ханну.
Он увидал её. Вернее, её силуэт в зимних сумерках. В красивой шляпке, ботиках на каблучках и расклешенном пальто она выглядела барышней. К такой даже подойти было страшно, не говоря уже о том, чтобы стоять близко или держать за руку. Женька понимал всю несостоятельность своего существования. Расстроенный, он вернулся в свою каморку и не мог уснуть всю ночь.
Утром он кормил скот, когда Ханна пришла во двор.
- Доброе утро, Женя, - тихо произнесла она. Женька замер и во все глаза смотрел  на девушку. Затем он в мгновение ока оказался возле нее.
- Наконец – то ты приехала. Я ждал, я скучал. Я схожу без тебя с ума. Ты стала моим наказанием, - быстро шептал он, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не сжать девушку в своих объятиях.
Ханна улыбалась. Он знал, что она почти ничего не понимает и продолжал горячо шептать, как сильно он ее любит и  о ней мечтает.
- Ты быстро выдал свои секреты, - Ханна обнажила в улыбке ровный ряд зубов. Женька опешил. Стоял растерянный, словно натолкнулся лбом на стену.
- Ты что, поняла, что я тут говорил? – неуверенно спросил он.
- Поняла, - ответила она.
- Тогда оно и к лучшему, что ты теперь все знаешь. Сил нет жить от тебя вдали.
- Я тоже очень скучала, - произнесла она.
У Женьки вырастали крылья.
- Ханна, ты где? Неужели тебе интересно, как выглядит наша корова? – с улицы донесся голос тетушки Эммы.
Женька вновь оказался в хлеву рогатой, а Ханна быстро схватила  в руки железную чашку, в которую летом собирали с куриных гнёзд яйца. Дверь отворилась и в дверях появилась хозяйка.
- Ах, тётушка,   я решила вспомнить приятную процедуру. Признаться, мне очень она нравилась.  Я с удовольствием обходила гнезда.
- Сейчас куры несутся плохо. Зима. А возможно, наш работник берет то, что ему не принадлежит. Но уличить его в воровстве невозможно, - не преминула высказать свои подозрения Эмма.
- Не будьте к нему так строги. Сытый человек не будет красть продукты. Просто его надо лучше кормить, - невозмутимо ответила Ханна.
Женька продолжал свое дело. Он поднял голову, широко улыбнулся дамам и пошел за водой. Нужно было поить корову.
Целый день Женька ходил кругами возле дома. Переделал все дела во дворе, подмел дорожки, а Ханна не появлялась. Пришла, когда уже вечерело и Женя топил свою печку. Она стукнула в дверь. Он вышел. Она сунула ему в руки широкую тарелку, покрытую тряпицей, быстро сказала: «Приду к тебе сегодня», повернулась и ушла.
В тарелке оказалась тушеная картошка,  хлеб, сало, кусок ватрушки.  Пир да и только. Но Женька не притрагивался к еде. Он сидел в задумчивости, время от времени лицо озаряла улыбка.  Слова Ханны: «Приду к тебе сегодня» будоражили сознание. Он мало чего понимал, боялся поверить, что это может быть наяву.  Придет к нему? Куда? В его каморку?
Он принялся наводить порядок, хотя где там наводить. Кровать да стол. Стал мыть пол. Подбросил в печку палок. Вдруг и, правда, придет. А у него холодно. Потрогал рукой лицо – щетина уже пробивалась. Он брился к её приезду. Значит, надо снова.
Женька наводил марафет. Ходил по узким половицам.  Воображал себе много всякого. несбыточного. В итоге счел, что всё это небылица. Девчонка над ним посмеялась, а он, дуралей, и поверил. Да и ладно, что обманывается, зато её слова до сих пор в ушах.
 Он прилег. Не лежалось. Он сел к теплому боку подтопка. У него сегодня праздник. Тепло. Он поднял тряпицу с тарелки, стал понемногу есть картошку. Она была вкусной, с приправами, похоже, даже с мясом. Женька понюхал сало. Пахло ароматно. Но сейчас есть его не стал. И так уже замечательно – съел чуть не всю картошку. Сало может полежать. Будут еще скудные дни.
Тетя Эмма харчами его не жаловала. Могла налить чашку супа, а могла и не налить. Иногда приходилось обходиться одним куском хлеба. Он, пока Ночку еще доили, пробирался во двор ночью, чиркал в кружку молока.
Пил. Потом корову запустили, стельная она была. Отел ждали только весной. Потому стало голодно.
Женька, наученный такой действительностью, придумал на будущее выход из положения.
Поднял одну половицу. Под ней оказалось небольшое расстояние до земли, а там – почва. Подумал, что надо рыть яму. В неё по осени натаскать, сколько получится, картошки, моркови, свеклы. Будет вроде подпола, как в крестьянской избе. Запас сможет лежать долго. Зимой в печи можно в углях картошку и свеклу запекать. Глядишь, всё прибавка к скудному рациону. Иначе ноги протянешь.
Женька даже начал воплощать задуманное. Зимой дел мало, время было. Работал по ночам. Отодвигал кровать, поднимал половицы и рыл землю.  Неспеша соорудил хранилище для овощей. Никто даже не догадывался, что тут происходит. Впрочем, к нему в каморку никто не заходил. Эмма стучала в дверь, а Лукасу до Джорга, казалось, не было никакого дела.
Женя задремал. Он вздрогнул, когда дверь тихо скрипнула и в комнате появилась женская фигура. Женька усиленно хлопал глазами, пытаясь прогнать видение. Но оно заговорило голосом Ханны.
- Женя, это я.
Женька ветром слетел с кровати. Принялся помогать Ханне снять меховую накидку. От волнения у него дрожали руки, а слова застряли в горле.
- Пришлось ждать, когда все уснут, - доверительно шептала Ханна.
- Садись к подтопку, здесь тепло, - наконец стал соображать Женя. Сам он опустился на пол,  рядом с Ханной.
- Тубаретки больше нет, - пояснил он девушке.
- Я не знаю «подтопку» и «тубаретки», - смешно выговаривая слова, призналась Ханна.
- Ты хорошо говоришь по-русски, - заметил Женя. – Гораздо лучше, чем я по-немецки.
- У хозяйки, где мы снимаем комнату, работает русская девочка. Когда никого нет дома, она учит меня словам. У меня с ней договоренность, что она это держит в секрете.
- Зачем тебе знать русский?
- Чтобы разговаривать с тобой.
- Ты – моя хозяйка. Зачем тебе со мной разговаривать? Ты и так мне хорошо помогла. Да ты мне жизнь спасла.
- Я думала о тебе.
- Ты? Думала обо мне? – Женька был удивлен и обрадован.
- Да.
- И я о тебе каждый день думаю. Люба ты мне очень. Жить без тебя не могу, - признался Женька и начал целовать руки Ханны.
Он поднялся, Ханна тоже встала. Горячие губы соединились, руки крепко прижимали друг друга.
Ханна отпрянула от Женьки. Голова ее немного кружилась. От счастья.
- Расскажи, как ты живешь?
- У меня нет ничего нового. Нормально живу.
- Замерзаешь здесь?  Тетушка придирается?  Что ты ешь? Теплую одежду тебе дали?
- Ханна, ты очень хорошо говоришь по-русски. Только акцент тебя выдает.
- Я каждый день говорю с Зоей. Я даже пишу буквы. Я задала тебе вопросы. Твоя очередь отвечать.
- У меня все хорошо. Одно плохо – тебя рядом нет. Я очень по тебе скучаю.
- И я скучаю. Я тебе хочу подарить подарок. Ведь через день Рождество.
Ханна вспомнила о сумке, которую оставила у двери. Она выкладывала на стол галеты, пряники,  консервы и даже конфеты.
- А это носки. Толстые шерстяные. В них ноги не замерзнут.
Женька растерялся. У него никогда не было столько сладостей. Даже дома. Иногда, конечно, мать что-то покупала, но немного, и делила на всех. Носки  же вообще были царским подарком. Здесь у него их вообще не было. Старые сапоги он одевал прямо на босую ногу. Ноги зябли. Особенно мерзли по ночам. Женька одевал на себя всю имеющуюся одежду. Но спать в сапогах он не мог. К тому же их приходилось сушить.
Женька целовал Ханну, преисполненный любви и благодарности.
- Прости меня. Я ничего тебе не смогу подарить.
- Ты, главное, живи. Тебе нужно выжить. Ты – мой подарок.
Они еще долго сидели и разговаривали. Он обнимал её, целовал.
- Ты когда уедешь?
- Через четыре дня. Мы пойдем работать в госпиталь, а потом – опять учиться. Летом у меня будет отпуск – месяц. Я смогу приехать домой.
- Теперь я увижу тебя только летом?
- Да. Возможно, мы приедем, когда станет тепло.
- Как же мне жить без тебя?
- Женя, мне тоже хочется тебя видеть чаще. Но пока это невозможно.
- Я буду вспоминать эту встречу.
- Мне надо идти.  Если тетя Эмма увидит меня одетой и догадается, что я была у тебя, то будет большой скандал. Ты можешь сильно пострадать.
Ханна ушла так же тихо, как и пришла.  На душе у Женьки было тяжело и пусто. По всей видимости, она уже больше не придет. С её стороны это очень рискованно.
Спать ему не хотелось. Он сидел у подтопка, пока дремота не свалила его. Через час уже нужно было подниматься.
Он накормил корову и кур. Вычистил стойла и подмел у  дома дорожки от снега. Хозяев видно не было. Дым из трубы показался позже обычного. Видимо, все спали, ведь следующая ночь была рождественской, праздничной и бессонной.
Женя пришел к себе в комнату, свернулся калачиком и провалился в забытье.
Снилась мама и батя. Будто они веселые звали куда-то Женьку. А он все не мог сделать шаг и только тянул к ним руки. Проснулся от стука. Тетя Эмма велела работнику принести воды и дров.
Тётушка дров не жалела.  Ненаглядный сыночек приезжал домой крайне редко и встречали его, как самого дорогого гостя. Женя принес поленья на кухню. Увидел Ханну. Она движением руки велела остановиться. Жестами показывала на его летние штаны, легкую куртку. Спрашивала, почему он ходит в летней одежде. Женька делал вид, что не понимает.
Недовольная Эмма велела ему ступать. Он не слышал, как Ханна, стараясь говорить спокойно, выговаривала тетушке, что милосердие ей чуждо.
- Почему я должна следить в чем он одет? – распалялась тетя.
- Дайте ему необходимое и не следите. Он взрослый человек и сам решит, что одеть.
Эмма не могла позволить, чтобы последнее слово принадлежало не ей. Она начала ворчать. Делала это громко и долго. В итоге тема обсуждения вовлекла в свой водоворот Лукаса.
- Ты слишком много заботишься о нем, - выговаривала Эмма Ханне. – Можно подумать, что он тебе небезразличен.
- Вы забыли тетушка, что я – будущий доктор, и смотрю на людей с этой точки зрения. Когда здоровью что-то угрожает, пытаюсь найти причину.
- Дорогие мои. Сегодня день не для споров. Обе правы. Этот человек – просто работник. Но создать условия для выполнения обязанностей мы ему должны. Поэтому, Ханна, найди в наших ненужных вещах все необходимое и отнеси  нашему работнику.
Ханна праздновала победу. Уж она то выполнит поручение дядюшки с особой тщательностью. Чем она не преминула  заняться.
И праздничный ужин она тоже попыталась ему организовать.  Для этого к тетушке Эмме пришлось зайти с другой стороны. Сказала, что подать пропитание слабым и обездоленным в канун Рождества считалось  признаком доброго сердца и широкой души. Конечно, тетушка хотела выглядеть в глазах близких именно такой. Потому  кое - что, припасенное на рождественский стол с явным избытком, перекочевало на поднос, который Ханна принесла Жене.
Ей нельзя было задерживаться, но время для поцелуя они все же нашли.
- Я буду думать о тебе, - шептал он.
- Я тоже, - вторила она.
В эту ночь Женька спал, как убитый.  Это был не его праздник.  Все его праздники остались дома. А здесь была вражья страна с вражьими людьми. И только Ханна стала исключением.
Женьке очень хотелось знать, как там дома. Как маманя и братья? Как отец? Далеко ли он с Красной Армией отогнал эту вражину? И что будет, когда наши выгонят ее совсем. Женька даже мечтать боялся, когда же, наконец, он вернется домой.  Но время шло, и ничего не менялось.  Эти фрау и их мужья жили беззаботно и сыто, их нисколько не заботило, что их односельчане, знакомые и даже, может быть, родственники,  в чужой стране жгут дома и убивают людей.
В Женькиной душе поднималась злость. Но понимание своего бессилия гасили ее. И он опять вынужден был улыбаться, терпеть и ждать.
Ханна еще раз приходила к нему. В ночь перед отъездом. Они говорили о своих чувствах, о разлуке и невозможности видеться. Впрочем, говорить хотелось меньше всего. Они просто молчали, он обнимал ее, прижимал к себе, целовал. 
А потом она ушла и на душе осталась пустота. Он опять лежал, свернувшись клубочком. Только ноги уже не мерзли. В вязаных носках он ощущал тепло. Тепло, которое подарила Ханна.
Днем пошел по воду. Издали увидал у колонки девушку. По одежде, которая была ей явно мала, понял, что это, возможно, русская.  Немцы жалели тратить на работников деньги, и те ходили в старых вещах, очень часто в тех, из которых выросли их дети.
Женя прибавил шагу. Ему очень хотелось познакомиться с такими же, как он, и хотя бы изредка общаться. Когда он подошел, ведро девушки было почти полным.
- Доброго здоровьица, - сказал он ей по-русски.
И, о, Боже! в ответ услышал:  «И вам не хворать».
- Я – Женька, живу в крайнем доме доктора.
- А меня зовут Дунькой. Мы слышали, что у доктора есть кто-то наш. Но нас хозяева никуда не отпускают.
- Ты не одна?
- Есть еще Ваня. Но ему можно только на огороде и с лошадьми. А около нас колонка изломалась, вот я сюда и пришла.
- Как вы?
- Ничего. У хозяев сын воюет. Когда наши немцев гонят, они свирепствуют, могут даже побить.
- А что, наши немцев гонят?
- Гонят, еще как. Хозяева  радио слушают. А иногда приемник включают. Там иногда даже на русском говорят. Но они плохо понимают, поэтому переключают. Но я иногда немного слышу, и по-немецки понимаю. Сейчас за Сталинград воюют.
- А где это? От Москвы далеко?
- Далеко. Хозяева говорят, что немцы победят, не могут не победить. А мы с Ванькой знаем, что наши победят.
- А когда же победа над этими фрицами будет?
- Все ее ждут. Будет обязательно. Ладно, мне идти надо. А то хватятся меня, ругать будут. Может еще свидимся.
 Женька не замечал, как вода  льется через край. Вроде и смотрел и не видел. Душа от радости пела, глаза ослепли. Были полные слез от услышанной новости. «Господи, счастье – то какое, - неслись мысли. – Так и надо этим гадам. Так их, так. Бей, бей, батя, их, не жалей. Они нас не жалели. Галка погибла. Со Славкой не знай чего стало».
Он увидал, как к колонке идет мужик с ведрами. Словно очнулся. Убрал ведро. Вокруг колонки осталась лужа. Женька пошел домой.
Немец, увидав, сколько воды оказалось на земле, закричал, стал махать руками.
- Русский свинья, - неслось вслед. Женька шел уверенно, с поднятой головой: «Фашист проклятый, гореть тебе скоро в аду».
Пошел в хлев чистить навоз. Мурлыкал под нос песню. Потом звука прибавил, четко выводил слова.  Весь день был в приподнятом настроении, долго не мог уснуть, все мечтал, что скоро война закончится, освободят их, всех бедолаг. Поедет Женька назад, домой. Только вот с Ханной что делать. Не может он без неё. Свет не мил. Решил пока не думать об этом. Вспомнил, что в таких случаях маманя говорила: «Бог все управит».  Женька на Бога, конечно, сильно не надеялся. Решил, что подумает об этом позже. Уснул счастливый.
А утром проснулся от крика хозяйки и от ударов палкой. Эмма колошматила работника и кричала, как резаная. Нажаловались ей, что он воду на колонке лил. Вредил. Воду не жалел.
Женька свернулся, голову закрыл руками. Потом не выдержал, вскочил. С такой ненавистью взглянул на хозяйку, что та опешила. бросила палку, громко продолжая ругаться, пошла в дом.
 Женька долго отходил от ударов, которыми, не жалея своих сил, угощала его Эльза. Тело ныло, в животе отдавало болью. Передвигался с трудом. Утром скот накормил, а вечером во двор не пошел.
 Корова мычала, требуя сена и воды. Женька не вставал. Эмма прилетела разъяренной фурией. Кричала, что она так это дело не оставит и сдаст бездельника в лагерь. Женька лежал безучастно. Даже перевернуться на спину ему было трудно. Еды Эмма не давала.
Утром корова уже ухала, насколько позволяло ей горло. Прибежавшая Эмма, казалось, кричала еще громче. Лукас явился узнать, в чем дело. Попросил Женьку встать. Тот на просьбу не откликнулся. Лукас сдернул одеяло. По всей спине парня растеклись синяки. А сквозь кожу можно было сосчитать   кости.
- Ты когда ел? – спросил доктор, и начал объяснять жестами суть вопроса.
Женька показал да пальца, два дня назад. Он слышал, как доктор ругал свою жену и говорил ей, что она сама будет теперь чистить хлев. Потому что такие жестокие люди не должны жить дома, а только – в сарае.
Эмма оправдывалась и говорила, что этот Джорг ее не слушает, не подчиняется и соседи жаловались, что он лил воду мимо ведра.  Ругаясь, пара удалилась, а вскоре Лукас принес горячей каши и сладкого чая. Он так же обнаружил, что в помещении очень холодно, и потрогал кирпичи. Было совершенно ясно, что печку не топили.
К вечеру явился работник. Немец, который пас летом стадо. Он принес поленьев в Женькину каморку и растопил печку. Долго был во дворе, по – видимому, наводил порядок и кормил живность. Лукас принес  чашку с супом.
Женька лежал дней пять. Синяки приобрели сиренево – желтый цвет, а острая боль заметно притупилась. Всё это время нанятый пастух топил ему печь и говорил, как парню повезло с хозяевами. Они о нем заботятся, а доктор Лукас собственноручно носит еду. Женька молча слушал и мечтал только об одном. Очень хотелось послушать радио, услышать своими ушами, что советская Армия гонит ненавистных фрицев и скоро снесет этой гадине голову.
Постепенно Женька поправился и вновь приступил к своим обязанностям. Что происходит на фронте он не знал. В деревне и в семье Лукаса ничего не менялось. Это означало, что надо терпеть дальше и верить, что однажды советские солдаты его освободят.
Лукас ему еду больше не носил. Приносила Эльза. Но кроме хлеба и картофелин теперь появлялась каша или суп, а иногда и мясо. Ночка отелилась. Теперь Женя вновь доил корову и с нетерпением ждал лета.
Весной дел прибавилось. Корову гоняли в стадо, зато целыми днями Женя копал землю в огороде. Эмма заставляла его делать грядки. И всегда ругалась. Особенно, когда Лукаса не было дома.
В обед она сама ходила доить корову, и брала с собой  Женю, чтобы он нес подойник. Там он иногда встречался с русским парнем – Иваном, который так же помогал хозяйке. Поговорить им удавалось крайне редко. И в такие минуты Женя старался спросить его, что он знает о фронте.
- Как там Сталинград? – шептал Женька.
- Наш, - подмигивал тот в ответ.
Хозяйки обоих работников переговариваться им не давали и старались, чтобы парни не пересекались. Но знать, что наши гонят фрицев по всему фронту, для Женьки оказалось уже достаточно. Настроение его улучшилось, знание, что освобождение будет, уже не вызывало сомнений.
Летом приехала Ханна. До её приезда Женька специально ходил в Глухую поляну за травой для коровы, чтобы потом эти его походы не вызывали подозрений.
За прошедший год Ханна стала другой. Нет, внешне она была все такой же: милой, хрупкой и красивой. А вот внутренне обрела силу. Говорила как и прежде, тихо, но Эмма уже с ней не спорила по любому пустяку. Конечно, иногда не упускала возможность вставить в разговор шпильку, но Ханна реагировала всегда одинаково:  бросала презрительный взгляд и отворачивалась.
По приезду, Ханна долго сидела в кабинете дядюшки и вела с ним разговор.
- Дядя, я часто бываю в госпитале и вижу изуродованных солдат. Германия проигрывает войну. Зачем надо было лишать жизни стольких людей?
- Ханна, прошу тебя, говори тише. Или лучше давай не будем обсуждать эту тему.
- Но мы в своем доме и нас никто не слышит.
- Даже у стен есть уши, девочка, - устало произнес Лукас.
- Ты говоришь о тете Эмме?
- Я не назвал имен. Что ты собираешься делать?
- Мне нужно набрать лекарственного сырья. Его прием совместно с препаратами дает хороший результат. К тому же, я лечу травами всех своих домочадцев, которые живут в комнатах нашей квартиры.
- Да, я тоже буду не против, если ты оставишь заготовки. Нравится ли тебе учеба?
- Да, дядюшка. Я очень признательна тебе, что ты помогаешь мне и содержишь меня. Надеюсь, у меня будет возможность отплатить тебе тем же.
Женя сгорал от нетерпения остаться с Ханной вдвоем. Они перебрасывались взглядами издали, но даже парой слов перемолвиться не удавалось.
- Тётушка, я могу вам помочь. Хотите я приготовлю обед? – смиренно спрашивала Ханна.
- Наконец – то ты вспомнила о помощи, - не преминула съязвить Эмма. – Можешь сходить подоить корову. Молока пока много, поэтому приходится доить три раза. Ведро донесет Джорг. Тебе не придется носить тяжести.
- Да, тётушка, я схожу на луг, - Ханна с трудом сдерживала радость. Она даже не ожидала, что может так легко остаться вдвоем с Женей. Конечно, глаза других жителей будут следить за девушкой пристально. Ее не было в поселении целый год, а любое новое лицо за отсутствием новостей, вызывает интерес. И тем не менее…
- Когда приедет мой Томас? Он совсем забыл родителей, - ныла Эмма, хотя хорошо знала, что Томас оканчивает учебу. Перед тем, как  устроится на работу, он явится в деревню.
- Тетушка, не печальтесь. У Томаса все хорошо. Скоро он престанет перед вашими ясными очами и вы сами убедитесь, что ваш сын стал мужчиной, - ответила Ханна.
- Ты никогда меня не понимала. Материнское сердце всегда в волнении за своего ребенка.
- Поверьте, у вашего ребенка всё хорошо.
Ханна взяла ведро. Женя, который уже поджидал хозяйку, чтобы идти на луг, не мог скрыть радости, когда увидел с ведром именно её.
- Сегодня ты пойдешь со мной, - нарочно громко объявила ему девушка.
Женька кивнул головой, расплываясь в улыбке. Эмма наблюдала из окна эту сцену. Царапнула обида, что ей этот русский не улыбается совсем. Рот женщины мстительно скривился.
Ханна легкой походкой быстро удалялась от дома. Босяк следовал за ней.
- Ханна, Ханночка, как я рад тебя видеть, - говорил в спину девушки Женя. Та, смеясь, оглянулась.
- Иди сюда, - проговорила она и замедлила шаг.
Они сравнялись.
- Женя,  я тоже очень скучала.
- Ханна, я могу ходить в Глухую поляну. Ношу траву, заготавливаю хворост. Тетя Эмма не ругается.
- Ты смог притупить бдительность тетушки?  Да у тебя успехи.
- Я готовил почву для наших встреч, - ответил Женя, хотя сомнения по поводу взаимности его терзали. Он ясно отдавал себе отчет в том, что Ханна свободная умная девушка, и забыть бедного работника ей не составит никакого труда. Тем более, что этот работник еще и враг.
В последнее время Женька все больше погружался в ненависть к немцам, вспоминая, какими жестокими хозяевами они пришли к ним в деревню. Он презирал эту стареющую тетку, свою хозяйку Эмму, которая не говорила вовсе, а словно повизгивала. И эти разговоры немок, когда они встречались на лугу и громко переговаривались между собой. Даже звук губной гармошки, который доносился по вечерам, раздражал его всё сильнее. Единственным светом в окошке была Ханна. Сейчас он шел позади неё, как и полагается работнику, и сжирал  глазами.
У стойла она взяла из его рук ведро, стала искать взглядом свою корову. Женька, смеясь глазами, показал ей в сторону животного. Пошел за ней.  Навстречу шагал Иван. Его хозяйка замешкалась, разговаривая с соседкой.
- Доброго здоровьица, - тихо проговорил Женя.
- И вам не хворать. Как дела?
- Своих жду, сил уж нет.
- Терпеть придется. Передают, что идут кровопролитные бои. Тяжело нашим там. Но они двигаются. Освобождают. Дождемся. Ты духом не падай. Нам с Дунькой веселее, мы вдвоем. Еще в этой деревне живет Игнат, я его редко вижу. А Еремку в лагерь отвезли. Хозяева сказали, что он картошку не посадил, а съел. Голодом его морили.
Хозяйка Ивана окрикнула его, велела идти. Тот оборвав разговор на полуслове, поспешил к ней.
Женя веткой отгонял насекомых от коровы, пока Ханна доила. Это был лучший вариант быть вместе и разговаривать.
- Когда ты ходишь за травой? – интересовалась Ханна.
- Сейчас придем домой и отправлюсь.
- Тогда жди меня возле твоего кустарника. Помнишь где?
- Я туда каждый день захожу, вспоминаю.
- Вспоминаешь, как умирал?
- Нет, как ты меня выхаживала. Я тогда думал, что ты привидение.
- Ты больше на привидение походил. Только лежачее, - рассмеялась Ханна.
Женька тоже улыбался. Сегодня был лучший день за последние долгие месяцы. Добрые новости от Ивана и скорая встреча наедине с Ханной прибавляли сил и улучшали настроение. Парень был счастлив.
У дома Ханна велела вынести кружку. Налила ее до верху молоком.
- Сейчас обед принесу, не уходи. Смотрю, плохо тебя кормят. А ты всё равно возмужал. И вытянулся, и в плечах раздался. Пора тебе покупать свою одежду, - заметила девушка.
Она принесла поднос. Это был царский обед с супом и чечевицей, с хлебом и даже с кусочком сахара. Женька наелся досыта. В честь хороших новостей разрешил себе съесть всё зараз. День у него, действительно, выдался одним из лучших.
 Сидя в кустарнике, он чутко прислушивался к шорохам. От легкого шуршания шагов сердце радостно замерло. Ханна появилась с веселой улыбкой. И оказалась в мужских объятиях.
Они оба ждали этой встречи. Мечтали. Представляли ее сладость, ощущали. Торопили время.
- Любушка ты моя, - Женька задыхался, прикасаясь губами к нежной шелковой коже. – Только о тебе думаю, только о тебе мечтаю.
Ханна чувствовала его силу. Казалось, сожми он руки посильнее, то раздавит. Но стоило ей чуть шевельнуться, как он ослаблял объятия, становился податливым, мягким, послушным.
- А хорошее здесь место,-  Женька не выпускал Ханну, обнимал. Они сидели на траве в маленьком пространстве, заросшим со всех сторон кустарником.
- Как раз для свиданий, - заметила Ханна.
- Это с тобой здесь хорошо. А без тебя тоскливо, пусто. Я сильно соскучился.
- Я тоже, - призналась девушка. – Хотя мне скучать некогда.
- Ты по-прежнему изучаешь русский язык?  Скоро ты станешь говорить, как наша учительница, - одобрительно, и с некой завистью произнес Женя.
- Это как?
- По городскому. На «а». Мы то из деревни. Ученые мало. Хотя мне учиться нравилось. Математику любил. Мария Кузьминична, учительница наша, говорила, что мне дальше надо идти. В город ехать. Только батя не одобрил. Говорит, что книжки читать – это для городских. Я тогда на шофера хотел пойти. Да война проклятая, - Женька осекся, замолчал.
- Но я же тебе не враг. И войну эту не одобряю.  И Томас не одобряет. У нас в госпитале столько солдат покалеченных лежит.  Без ног, без рук. Война закончится, а они так калеками и останутся. Что же в ней хорошего? Ничто не стоит человеческой жизни.
- Кто – то из твоих солдат мог воевать против моего батьки. Ненавижу их всех.
Ханна положила свою ладонь на его руку, которая самопроизвольно сжалась в кулак. Молчала.
- Нашей нет вины, что так все случилось, - наконец сказала она.
- Мы всё равно их победим, - не сдержался Женька.
- Скорее всего так и будет. Я хочу только одного: чтобы побыстрее всё закончилось. Перестала проливаться кровь и люди перестали страдать.
- Мне совсем  чуть – чуть не хватило времени, чтобы уйти на фронт. Я бы сейчас воевал.
- И мы бы тогда не встретились.
Женька прижал Ханну к себе, поцеловал в волосы, глубоко вдохнул запах: «Наверное, всё могло быть по-другому. Но я без тебя теперь не могу».
- Ты хочешь домой?
- Конечно! Очень хочу.
- Тогда нам рано или поздно, но придется расстаться. Ты уедешь и всё закончится, - грустно сказала Ханна.
- Но мы же с тобой не одни такие. Чего – нибудь придумаем, - не хотел соглашаться Женя.
- Чего тут придумаешь? Наши страны – враги. Они никогда не будут союзниками, слишком много жертв с обоих сторон.
- Зачем Германия напала на нас?
- Женя, я не знаю. Давай оставим этот разговор. У меня такое чувство, что мы можем поссориться. А мне не хотелось бы ссор.
- Я совсем ничего не знаю о фронте.  Расскажи мне.
- Гитлер просчитался. Он проигрывает. Но война еще не окончена. Еще может погибнуть много людей.
- Когда же конец?
- Я не знаю. Но пока она идет, мы можем быть вместе.
- Я не хочу так. Быстрее бы нас освободили, - горячо прошептал Женя.
Ханна сидела молча. Эти мысли не давали ей покоя. Она часто думала, что будет после окончания войны. Где-то в глубине души она еще надеялась, что Женя останется в Германии. Она уговорит дядюшку, чтобы он освободил его. Они бы уехали в город. Могли бы жить счастливо.
Её профессия доктора очень востребована. Война пополнила ряды больных людей. И судя по тем травмам, бывшие солдаты будут долгие годы нуждаться в медицинской помощи. Женя мог бы освоить какую-то профессию и работать. Но он не хотел оставаться.
Ханна пыталась его понять и понимала. Только от этого не становилось легче.
- Нам расстаться лучше сейчас, - наконец  проговорила Ханна. – У нас нет будущего.
- Но у нас есть настоящее. Я люблю тебя, - признался Женя.
Ханна посмотрела на него печальным взглядом. Её глаза были полны слёз.
- Ханна, я так долго ждал тебя. Я жил надеждой на встречу, она меня спасала, а сейчас ты говоришь, что всё напрасно. Говоришь, что мы не должны быть вместе, - в отчаянии шептал Женя. – Но я не смогу жить, если буду знать, что ты меня совсем не любишь.
- Женя, я люблю тебя. Но я ясно сейчас поняла, что у нас нет будущего. Чем дальше, тем больнее будет расставаться. Лучше сразу все прекратить. Переболит и отвалится.
- Значит, ты меня никогда не любила, если так говоришь. У меня не отвалится. Ты только приехала. Дай побыть с тобой.
- Да, милый, мы будем видеться. Но свои чувства лучше спрятать подальше. Пойдем на луг. Мне надо собирать травы. Да и ты пришел сюда за делом.
Ханна поднялась с веток и оставила Женьку одного. Он сидел, ничего не понимая. Было горько. Очень горько, обидно, больно. Сердце рвалось на части. Ханна, его Ханна, о которой он мечтал и этими мечтами жил, решила, что им не быть вместе. Вот так взяла и решила.
Он чувствовал, как в нем поднимается злость. Он стал рубить сухие ветки. Совсем не отдавал отчет, что делает. В голове сознание кипело одной фразой: не быть вместе, не быть вместе.
«Ну и пусть. Пусть будет так. Не пропаду. Плакать не буду.  Живи, как знаешь. Найди себе другого. А мне надо только дотерпеть. Дождаться своих,» - ворошил мысли парень. Злость не спадала. Он уже натаскал целую кучу хвороста. Но не замечал ничего вокруг. Махал и махал топором, пока не выдохся. Обессиленно опустился на землю. Лежал, опустошенный и несчастный. Потом поднялся. Весь сушняк было за раз не унести. Нагрузил, сколько посчитал подъемным.
Груз давил тяжестью. Ноги подрагивали, но так даже было лучше. Физическая нагрузка перекрывала боль душевную. Домой дотащился с бешено колотящимся сердцем. Сидел на лавке, беспомощно вытянув ноги.
- Дров себе притащил. А травы корове? – Эмма вышла из дома и пристально смотрела на него, уперев руки в боки.
Женька устало встал, взял косу и веревку, пошел в Глухую поляну. Долго сидел под деревом, успокаивался, отдыхал. Собрав последние силы, понес поклажу домой. Сбросил траву в коровью кормушку, сам пошел в свою келью, упал на кровать.
Хотелось забыться. Чтобы проснуться и не вспоминать о произошедшем. Но сон не брал. Опять всплывали слова Ханны, бередили душу, кололи. Даже не кололи, а резали по живому.
Женька поднялся. «Пожалуй, надо сходить, забрать хворост, а то вдруг кому еще понадобится,» - подумал он. Из окна его увидала Эмма.
- Ханна, - она повторяла имя племянницы и показывала жестами, что она не пришла.
Женька встревожился. Действительно, прошло много времени. Он думал, что девушка давно возвратилась и находится дома.
Он поспешил на луг. Тревога возрастала. Женька забыл про обиду. Начал ругать себя, что даже не проследил, где она, оставил.
Ханна долго сидела на сваленном когда – то дереве. Сегодняшнее ее решение, казалось, забрало все силы. Слезы текли из глаз, она их даже не замечала. Плакала душа и эта боль оказалась сильной. Все надежды рухнули в один момент. Умом она понимала, что сделала всё правильно. Но сердце сопротивлялось. Конечно, она постарается забыть этого русского парня. Можно даже раньше уехать, идти работать в госпиталь, фрау Эльза будет очень рада. К тому же, студентам за работу платили деньги, и Ханна мечтала накопить на зимнюю одежду для Жени.  Да, у неё не будет сейчас с ним отношений, но одежду купить ему надо. Тетушка Эмма такая жадная, что не может позволить для Жени  даже самые необходимые вещи. А дядюшка будто не замечает, как живет парень.
Ханна собирала травы, когда Женя нашел ее.
- Там тетя Эмма сильно волнуется. Почему ты не идешь домой? – он стоял такой взволнованный, милый, родной. Ханне хотелось прижаться к нему, успокоить, услышать, как бьется его сердце. Но вместо этого она произнесла, глядя куда-то вдаль: «Сейчас пойду».
Женька повернулся, пошел связывать палки. Когда вышел на дорогу, увидел, как Ханна шла впереди. А ведь он мог быть с ней рядом.  Он так хотел быть рядом.
Женька по привычке сделал все необходимое. Лег. Тяжесть не отпускала, мешала провалиться в сон.
Его разбудил будильник. Когда-то принесенный Ханной. «Ханна, Ханна. Везде эта Ханна!» - Женька в сердцах пнул табуретку, сильно ушиб палец, заскакал на одной ножке. Прихрамывая, пошел доить Ночку. Начинался новый день.
Ничего не изменилось. Женя занимался своими делами, Ханна – своими. В обед вместе ходили доить корову. Ханна впереди, Женька – сзади. Не разговаривали, хотя находились рядом. Женька иногда кидал на девушку хмурые взгляды, видел, что она расстроена.
Для обоих ситуация была не выносимой. Оба страдали, но выхода из положения не видели. Ханна за неделю наготовила травы, разложила сушить, что-то собрала в город. Объявила, что уезжает. Эмма идею одобрила: нечего ходить без дела, когда есть возможность заработать. Тем более, и Томас там один и не известно, как питается.
 Лукас остался недоволен. К племяннице он был привязан, переживал за неё и считал, что отдых и смена обстановки необходимы.
- Женя, я завтра уезжаю, - Ханна заговорила первой.
Женька опешил: Почему?
- Мне надо работать. Не обижайся на меня. Так будет лучше. Как говорится, время лечит. Лучше сразу убрать причину боли, иначе потом процесс будет тяжелее. Это не только физической боли касается, но и душевной. Мы еще увидимся. Я приеду.
Женьке хотелось выть. Он встал рано, боясь проспать отъезд Ханны.  Переделал все дела, прежде, чем  дом проснулся и Эмма открыла окна, впуская свежий воздух.
Женька залез под самую крышу сарая, выбрал себе наблюдательный пункт. Он не хотел сегодня встречаться с Ханной. Пусть видит, что он ее провожать не вышел.
Эмма ставила сумки, объясняя, что где лежит. Объясняла, что пироги для Томаса нужно довести в сохранном виде, а мясо пусть он скушает сразу, а творог нужно поставить в самое холодное место. Ханна согласно кивала головой: да, тётушка. Она искала глазами знакомую фигуру, но Жени рядом не было.
Машина скрылась из виду, а парень так и продолжал сидеть на своем месте. Всё было плохо. Так плохо, что хотелось плакать. Он спустился и побрел в свою комнату. До сопровождения Эммы на обеденную дойку дел у него не было.
На столе стояло блюдо с вареными овощами, хлебом и куском ватрушки, а в чашке уже остыла каша. Рядом лежала записка. На листке было выведено: «береги себя».  Видимо Ханна перед своим отъездом приходила к нему. Оставила завтрак и бумагу. А его не было. Отчаяние, боль, несправедливость и невозможность что-то изменить накрыли его.
Женька большими быстрыми шагами пошел в Глухую поляну.  Палкой он махал по траве, лупил по стволам деревьев, кричал. Натешившись, залез в свой кустарник и затих.
Опомнился, когда солнце уже висело высоко. Вспомнив об Эмме, бросился  домой. Та уже рвала и метала.
- Бездельник, нахлебник, - кричала она. – Где ты ходишь? Сколько тебя ждать?
Женька извинялся, кланялся, пытался оправдываться. Сообразив, что Эмма всё равно ничего не понимает, замолчал. До самого луга Эмма злилась. Была словно крышка у кипящего чайника. Её плохое настроение сказывалось на окружающем пространстве.
Корова стояла плохо. Эмма продолжала распаляться. В конце концов  Женька отодвинул недовольную женщину и сам подоил буренку. Эмма решила, что показывать жителям деревни она свое трудолюбие и рвение к делам больше не будет. В обед ходить в стадо не будет.  Женьке так даже было спокойнее. Лицезреть немку он не хотел.
Дни потекли привычной чередой. Ждать Жене теперь было некого и нечего. О  фронте известий больше не было. О Ханне тоже думать не стоило. Женя всё равно о ней думал и очень скучал. Мысль, что она найдет себе другого пожирала его, лишала рассудка. Однако , изменить что-либо Женя не мог.
Под самый конец лета приехал Томас. Эмма бабочкой порхала возле сына. Томас позвал Женю, достал из машины сверток и передал парню.
- Ханна, - он объяснил руками, что это от Ханны.
- Что там? – не преминула поинтересоваться Эмма, которая видела все происходящее.
- Одежда, - пожал плечами Томас.
- Наша Ханна купила одежду? Она потеряла рассудок. Сама сидит на нашей шее, а деньги тратит на этого лентяя, - вспыхнула хозяйка.
- Матушка, это ее деньги. Успокойся. Ханна работала почти все лето. В госпитале пропадала день и ночь.
- И всё потратила впустую.
- Предвидя твое возмущение, она тебе тоже передала подарок, - пытался успокоить ее Томас.
Женя пошел к себе. В свертке оказались штаны, рубаха, кофта. Все вещи были теплыми, добротными. У Женьки дрожали руки. Он уткнулся лицом в подарок, отчаянно шептал: «Ханна, Ханночка, я люблю тебя. Ханна».
Он хотел видеть её, чувствовать ее присутствие, заботиться. Подумал, что тоже может сделать ей подарок. Осуществить давно задуманное. Когда в прошлом году хозяевам привезли дрова и среди них была береза, Женя аккуратно снял с поленьев бересту. Так делали у него в деревне. Потом ее замачивали, сушили, плели красивые  корзинки. В основном, для рынка. Для использования в домашнем хозяйстве были другие – вместительные, из лозы.
Женька полез на чердак. Достал бересту. Плести получалось плохо. Хорошего навыка не было. Дома мало занимался этим делом. Там красота была не нужна. Требовались корзины для дела – чтобы переносить тяжести: картошку, траву, свеклу.
Сейчас корпел над подарком все ночи. Хотелось сделать корзиночку – аккуратную, красивую, легкую. К тому же, занятие отвлекало от тяжелых мыслей, успокаивало. Раз Ханна работала ночами  и купила ему подарок, так он чем хуже.
Самоделка получилась именно такой, какую он и хотел. Небольшой, аккуратной. Каждое утро караулил, когда Лукас повезет Томаса в город. День такой настал. Были все те же хлопоты Эммы, её причитания. Женька выбрал удобный момент, подошел к хозяину.
- Ханне, - сказал он и протянул корзину. В ней была собрана трава. Женя в прошлом году видел, что готовила девушка в конце лета. Лукас, оценив подарок, посмотрел на парня с благодарностью: «Передам».
Эмма недовольно стрельнула глазами, но сдержалась, промолчала. Потом, когда машина уехала, сказала Жене, чтобы сплел еще такую же корзиночку, для неё. Женька пытался обьяснить, что бересты осталось мало и вряд ли что получится. Эмма в ответ показала кулак и рассердилась.
Дрова уже все были распилены и расколоты. За берестой требовалось идти в лес. Не в Глухую поляну, дальше. Там женя не был. Эмма разрешила.
Женька почувствовал свободу. Пускай не надолго, часа на четыре. Но это было его время. Время, когда он был свободен. Он неспеша бродил среди деревьев. Лежал на траве, раскинув руки, смотрел в небо.
Там, выстроив клин, летели журавли. Летели оттуда, с его родины, где остался такой же лес, но родной, березовый, кудрявый. Где была маманя, братишка. Где остались в мирном прошлом речка, кони, ночное. Костер. Вечера за околицей.
Мысли переключились на Ханну. В том году они вместе лежали на траве, а в небе так же курлыкали журавли. Тогда он был уверен, что он и Ханна обязательно будут вместе. Несмотря ни на что. Ни на какие преграды и расстояния. Прошел год. И Ханна решила по – другому. Она решила, что им не быть вместе. И теперь оба страдали. Ханне же тоже было непросто. Он же видел ее глаза. Она не обманывала, когда говорила, что любит. А любовь по велению мыслей не проходит. Он бы тоже сейчас с удовольствием приказал себе больше не мучиться, забыть Ханну и это всепоглощающее к ней чувство. Он и приказывал себе, говорил, что ничего страшного не произошло. Подумаешь, девчонка. Вот война закончится, он у себя в деревне какую хочешь найдет. Даже верил в это. А проходило время и он понимал, что кроме Ханны никто не нужен.
Женя встал, нарезал коры.
С наступлением осени свободного времени стало много. Женька впервые был благодарен Эмме, что она явилась причиной нового занятия. Он начал плести из бересты небольшие корзины. С такой Эмма сходила в магазин, чем вызвала интерес к красивому берестяному изделию. Кто-то захотел такую же. Эмма велела своему работнику сделать еще одну такую же корзинку.  Он поручение исполнил и опять получил заказ. Эмма даже установила цену. Денег Женя не видел, а вот гостинец  ему заказчики приносили.
К тому же Эмма пожертвовала ему керосиновую лампу, и теперь длинные темные вечера приобрели другое наполнение. Когда бересту плести надоедало, он приноровился  вырезать из дерева детские игрушки и свистульки. Одна, с самым нежным звуком, предназначалась Ханне. Жаль только, что красок не было, чтобы расписать.
Когда Эмма увидала эту коллекцию, женские глаза заблестели. В уме она уже прикидывала, как и куда это добро пристроить.  И чего это только этот лентяй времени так много потерял? Уж не первый год живет, а работать ленился.
Теперь Женька был загружен по полной. Он уже пожалел, что у него открылось умение управляться с деревом. Эмма требовала быть расторопнее и мастеровитее.  У неё были заказы и она не собиралась от них отказываться. В качестве награды она всё же расширила Женин рацион, а наказание  голодом стало случаться реже. 
Ханна вертела в руках свистульку.  Она с ней, практически, не расставалась.  В тысячный раз задавала себе вопрос: правильно ли сделала, что прекратила все отношения с Женей?  И в тысячный раз была не уверена в ответе, что правильно.
Время шло, а ее все так же сильно тянуло к нему. К этому  непонятному русскому парню, с хитрым прищуром глаз и открытой улыбкой. А еще высокому, широкоплечему, спокойному, мастеровому, нежному, доброму… Ханна могла бы долго перечислять его качества. Чем больше разрыв был между ними, тем лучше становился Женя.  Она  думала о нем каждый день, мечтала, но уже ни на что не надеялась.
На рождественские каникулы они вновь ездили в деревню. Этот милый дядюшкин дом вызывал у Ханны теплые чувства. Дядюшка до сих пор заботился о своей девочке. Он был самым родным и близким человеком. Но даже ему Ханна не могла открыть какие бури сомнений живут в ее сердце.
Она видела Женю, и даже с ним разговаривала. Недолго и на отвлеченную тему. Они пожирали друг друга глазами, но она быстро ушла, а он вслед не звал. Ночами она просыпалась и сдерживала себя, что б  немедленно не побежать к нему. Хотелось сидеть с ним рядом, слышать его приглушенный теплый голос, ощущать сильную руку на плече, болтать ни о чем.
Кстати, Ханна все лучше и лучше говорила по-русски. Зоя, которая жила в самой дальней комнате большой квартиры, очень ответственно учила Ханну русскому. Она заставляла ее петь песенки, вытягивать слова, вновь и вновь повторять звуки, чтобы избавиться от акцента.
Ханна раньше Томаса приходила с учебы. Сразу же появлялась Зоя. Ханна ее кормила, и они общались только на русском. Зоя рассказывала, как до войны жила в Ленинграде, ходила в художественную студию и в музыкальную школу, учила языки. Ей прочили большое будущее. А в 41-ом мама отправила ее на отдух к тете в Белоруссию. Она прожила на отдыхе всего два дня и началась война. Вместе с тетей они пытались бежать к маме в Ленинград. Но дороги разбомбили, люди попали под обстрел и тетя с племянницей вернулись домой. Вскоре в деревню зашли немцы. А потом Зою отправили в Германию. На бирже ее забрала немка для работы в доме.
Дом был большой. Комнаты сдавались. Но общую кухню, туалеты, коридоры убирала Зоя. Еще она ухаживала за больной хозяйкой и выполняла все ее поручения. Хозяйка девушку почти не кормила, считая, что она и так хорошо живет, имеет крышу над головой и спит в кровати. Пускай лучше работает, и тогда  жильцы будут ее угощать.  Немцы с презрением смотрели на русскую, и делиться с ней не хотели.  Ханна спасала Зою от голода.  Иногда она разрешала одеть ей свои пальто и ботики, чтобы сходить на улицу и подышать воздухом. Из-за неимения одежды девушка в холодную погоду из дома не выходила. Однако, свою привязанность ни одна из них не демонстрировала. Иначе, Ханна осталась бы непонятой и презираемой среди своих.
Она понимала, почему Женя не хочет остаться с ней после войны. Его бы ждало не лучшее отношение. Ханна не могла его осуждать. Чем дальше, тем четче она  понимала, что общего будущего у них нет. И тем не менее, продолжала учить русский. Зачем? Она и сама не знала. Выводила буквы, писала слова. Учила стишки. Запоминала поговорки, вникала в их смысл. Бегала по вечерам в госпиталь, чтобы заработать Жене на подарок.
Сейчас она знала, что ему нужно. Краски. Чтобы делать игрушки и свистульки яркими. Хотя зачем? За свой труд он все равно ничего не получает. Только забот у него прибавится.
Ханна не знала, как избавиться от мыслей об этом парне. У неё даже появлялся ухажер. Летчик из госпиталя. У него были переломы обоих ног.  Ханна за ним ухаживала, выполняла назначения врача. Выздоравливая, он проявлял знаки внимания. Никос был награжден и получил хорошее денежное довольствие. Летать  больше не мог, но его пригласили в летную школу с хорошим жалованием. Никос недвусмысленно намекал, что его ждет обеспеченное будущее, а сейчас он к Ханне совсем неравнодушен.
Но зачем ей был нужен Никос? Она один раз сходила с ним на свидание и поняла, что Никос ей ни к чему. Не нужен никто. Только тот деревенский работник, который делает зимними вечерами свистульки.
И всё же Ханна надеялась его забыть. Вычеркнуть из жизни. А пока вертела в руках свистульку и даже тихонько в неё дула, получая звук.  Становилось грустно. Сердце чувствовало, что час расставания неумолимо приближается.
Снег только что растаял, а Эмме приспичило привести те деревья, что были выделены семье доктора на дрова. Часть забрали с осени, а меньшая часть осталась на корню. Женька с нанятым работником ходили километров за шесть пилить и готовить деревья к перевозке.
Франс страдал болтливостью. Он постоянно о чем - то говорил и даже доказывал. Женя не откликался. Он так и соблюдал свое правило: не показывать, что понимает немецкую речь. Потому немцы говорили при нём, не заботясь скрывать секреты.
- Кто сейчас дрова готовит? – спрашивал себя Франц. И отвечал – Никто. Это только Эмма такая умная. Боится, что русские придут и её деревья отнимут.
Женьке хотелось узнать, когда же, наконец, эти русские придут. Ждать уже сил никаких не было.  Но Франц нашел другую тему для рассуждений.
Недели через две бревна  и обрубленные ветки ждали своего часа, когда их переправят  на место. Лукас сговорился с хозяином лошади, и каково же было его удивление, когда на подводе он увидал Ивана.
Всю дорогу они разговаривали. Это был подарок судьбы.
- Ваня, что слышно о фронте. Где же наши? Когда придут? – сразу же спросил Женя. Это было то, что волновало и беспокоило больше всего.
- Вот дает. Да разве ты не знаешь?
- Чего? – у Женьки всё внутри похолодело. – Неужели ждать бесполезно?
- Чудак – человек. Наши -то  уже здесь. Все страны освободили. Осталось их Гитлера того, поймать, и всё.
Женька смотрел на Ивана во все глаза. Верил и не верил услышанным словам.
- Как это – здесь?
- Так это. Здесь. у этих фрицев дома.
- А мы?
- Не дошли еще до нас. Но скоро будут.
- Ты не брешешь?
- Вот чудак. Не брешу.
- Перекрестись.
- Вот, истинный крест, скоро нас освободят.
Женька вскочил. запрыгал, заплясал, прошелся петухом, выдал коленце и присядку одновременно. Потом встал на колени, крикнул что-то в небо, и заплакал. Зарыдал, не в силах сдерживать слезы и не отдавая в своих действиях отчета.
Ванька остановил лошадь. Смотрел на Женьку. Его тоже пробили слезы. Они вместе плакали, смеялись и опять плакали. Они совершенно забыли о Франце. Ничего и никого сейчас для них не существовало. Только эта радостная весть.
Немец сидел на телеге и с напряжением смотрел на этих русских. Их поведение не укладывалось в его картину мира. Что такого произошло, что они сходят с ума или совершают какой – то непонятный обряд. Он даже встал с телеги, намереваясь незаметно удалиться. Только сделать незаметно не получится, кругом открытая местность.
Иван, наученный контролировать все, что попадает в поле зрения, крикнул немцу, чтобы тот сел на место. Тот послушно сел.
- Пойдем, - похлопал он по плечу Женю. – У нас еще задача – дождаться своих – никуда не делась. Много терпели, а уж немного – надо постараться.
Он тронул лошадь. Поехали. Женька спокойно сидеть не мог. Кровь играла, радость просила выхода. Он спрыгнул с повозки, пошел рядом.
- Так, значит, домой скоро! – говорил он. – Эх, маманю увижу. Батя вернется, заживем. А с этими чего будет? – он устрашающе посмотрел на немца. Тот аж съежился.
- А это как товарищ Сталин скажет, - серьезно ответил Иван. – Глаза бы мои их больше не видели. Я, считай, около трех лет в сарае жил. Если бы не Дунька, пропал бы.
Они грузили бревна, палки. Поклажу разделили на два раза. Иначе лошадь не вывезет. Обратно сами шли пешком. Парни – с одной стороны, Франца поставили с другой. Он не перечил. Был тихий и молчаливый.
- Боится, - шепнул Женька. Иван посмотрел на немца, подмигнул. Тот вобрал голову в плечи.
- Сейчас хозяевам расскажет, - предположил Женя.
- Пускай. Они теперь тоже не особо смелые, знают, что наши пришли. Не ровен час и здесь будут.
Подойдя к дому, и правда, Франц сказался больным. Что-то в животе у него заболело. Лукас велел лечь, хотел его посмотреть. Но Франц махнул рукой и затрусил в другой конец деревни. Второй раз парням пришлось ехать без него. По этому поводу они сказали Эмме, чтобы дала обед. Женя с испугом ждал реакции на такую дерзость. Но Эмма злобно скривила губы, подняла голову и пошла в дом. Вынесла две большие булки.
- И правда, конец им пришел, - рассуждал Женя, прожевывая хлеб. Он сначала с жадностью кусал булку, но постепенно насытился и озвучивал свои мысли. – Вот бы нам хозяевами над ними побыть. Чтобы они в моей келье, а я – в их хоромах.
- Может, и так будет. Поживем, увидим.
- Не, я здесь не останусь. Даже хозяином. Я домой хочу, - признавался Женя.
- И мы с Дунькой домой.
- А ты видел, как Эмма на нас смотрела? Выдра. А хлеба все же дала, по целой булке. Значит, боится. Чует, что ее время закончилось.
- Только бы до наших продержаться. Фрицы, они и есть фрицы. Даже в деревне. Ненавижу их, - плюнул Иван.
Не заметили, как дошли до леса. Погрузили тяжелые бревна. Поговорили, что можно бы и оставить их здесь, Эмма с Лукасом пускай сами грузят да везут. Но поразмыслили и бунтовать побоялись.
- Столько время терпеть, и чтобы под конец укокошили? Нет, еще немного вытерпим, - рассуждал Иван.
В деревню возвратились уже под вечер. Сил ни на что не осталось. Корова стояла не доена. Эмма поджидала работников, злясь и ругаясь. Но кричать, как всегда, не стала. Что-то бурча себе под нос, пошла в дом.
- Мне еще скот кормить, - поделился мыслями Женя.
- И мне. Ну ладно, брат, держись. Надеюсь, скоро свидимся.
Женька добрел до кровати. Упал на неё, решил чуть передохнуть. Эмма стукнула пустым подойником в дверь. Потом еще раз. Пришлось вставать, идти доить корову.
На другой день хозяйка с утра требовала пилить и убирать дрова. Женя не мог. Руки и ноги дрожали после вчерашней нагрузки.
Он покидал в одну кучу  ветки, остальное передвигать не мог. Лег на самое толстое бревно, вытянулся и не шевелился. Эмма не показывалась. Женька пролежал так до самого обеда. Потом ушел к себе, и лежал уже на кровати. Приходил Лукас. Интересовался самочувствием. Спрашивал, не заболел ли работник. Женька показал, что болит живот.
- Надорвался я на ваших дровах. Двигайте свои бревна сами, - говорил он на русском, зная, что тот всё равно не поймет.
Лукас щупал худой живот. Видел, что работник совсем оголодал.
- Надо лучше питаться, - заключил доктор.
- Надо лучше кормить, - не преминул ответить Женя. – Я бы давно с вами ноги протянул, кабы не мои запасы.
Овощи, заготовленные и припрятанные с осени здорово выручали всю зиму. Плюс то немногое, чем угощали за деревянные игрушки.
Женя пролежал три дня. Мог бы и меньше. Но не хотел, оттягивал момент, когда вновь нужно было тянуть эту лямку. Всё это время думал о Ханне. Что с ней будет? А вдруг наши начнут стрелять в тех, кто причастен к фашистам. А Ханна ходит в госпиталь, помогает выздоравливать проклятым фрицам. Конечно, она об этом не думает. Она их жалеет. Тех, кто уничтожал русский народ. Гадов недобитых.
 Женька злился, потом говорил сам себе, что ему все равно, где и с кем она будет. Его больше это не тревожит. Жизнь Ханны его не касается.
И такая круговерть в голове кипела целыми днями. Он  рад был бы от неё избавиться. Не получалось, и мысли продолжали разгоняться.  Эмма больше не просила Женю пилить дрова. И вообще она больше к нему не стучала.
По поведению хозяйки понял, что наши где-то близко. Он сам доил корову, кормил скот и немного копал в огороде. Больше наверное, делал потому, что привык. Когда Эмма выходила из дома, он, уже не боясь и не стесняясь, просил есть. Она выносила.
Женька был в своей келье, когда услышал на улице гул машины. Полуторка ехала по дороге, время от времени гудела, а в открытом окне кабины советский солдат держал красное знамя.
Женька выскочил на улицу. Растерянно смотрел на машину, а когда понял, кто это, заорал что есть мочи: Наши! Ура! Наши!
 Машина, проехав чуть дальше, остановилась.
Женька бежал к солдатам.
- Я русский, русский, - кричал он.
Налетел на солдата, бросился обниматься.
- Ну что, брат? Собирайся, ты свободен. Есть еще русские в деревне?
- Есть русские. Иван, Дунька,
- Все свободны. Собирайтесь. Поедете?
- А чего собираться? Я собрат. У меня нет ничего, - радостно говорил Женька.
- А коли нет, так полезай в кузов. Хотя, давай на обратном пути. Мы еще дальше, до другой деревни доедем. Ты тут скажи всем своим. Можете сегодня с нами ехать. А можете завтра. Транспорт тут будет.
Машина уехала, Женька остался стоять на дороге. Смеялся, плакал, опять смеялся. Вот ведь наваждение какое. Радость! Победа! Он побег вдоль деревни. У дома, где жили Иван с Дуней, остановился. Не знал, как себя вести. Страх всё еще сидел внутри, останавливал, сковывал. Но радость сейчас была сильнее. Смело шагнул во двор. Закричал: Дунька, Иван, Победа!!!
Крик его повис в воздухе. Женька растерялся. В окно выглянула тетка, зло проговорила: Чего орешь, свинья? Иди отсюда!
- Да нет, это ты теперь сама иди. Фашистка! – громко ответил Женька по-русски и тут же перешел на немецкий, в сильном волнении путая слова и вставляя русские. - Что, победили мы вас?  Узнали, как на нас лезть? Весь мир хотели завоевать? А сами обос. рались!  Ноги – то мы вам переломали. Прошло ваше время! Поиздевались вы над нами, фашисты проклятые. Галку уморили, Славку в лагерь угнали. Чтобы ни дна вам, ни покрышки. Сейчас наши придут, снесут тебе башку -то, и мужику твоему тоже. И не жалко! Не жалко!
Выскочил Иван, сгреб Женьку в охапку: «Тише. Что с тобой?»
- Наши! Наши приехали! Велели собираться. Сейчас они до соседней деревни доедут и вернутся. Сказали, что возьмут нас с собой.
Иван крепко обнял Женю.
- Погоди, надо Дуне сказать.
Быстро пошел к дому, Женька поспешил за ним.
Дунька была за домом на огороде.
- Дунька, бросай!  - крикнул с ходу.
- Наши пришли! Наши! – закричал Женя. – Собирайся, сейчас с ними поедем.
Дунька застыла на гряде. Потом бросилась к парням, плакала размазывая грязной ладонью, слезы.
- Игнатке надо сказать, - спохватился Иван.
Дружно пошли на другой край деревни. Громко разговаривали, смеялись. Не боялись никого. Немцы сидели по домам. Улица опустела.
Они не знали, в каком доме живет Игнат. Стучали во все по порядку, кричали, спрашивали Игната.
Жители открывали окна, говорили, что такого не знают, велели убираться прочь, ругались, плевали вслед.
Наконец, нашли. Игнат услыхал шум, вышел.
- Мои хозяева не знают мое имя. Они меня никак не называли, - Игнат не мог сдержать слез. Плакал. Был совсем худой, слабый. Видать, пришлось ему хуже всех. На руках и ногах чернели синяки.
- Тебя били что ли?
- Били, - Игнат поднял рубашку. Все тело было в рубцах.
- Ах, они звери! – Иван сжал кулаки.
- А давайте их подожжем, - предложил Женька.
- Не надо, убьют, - прошептал Игнат. – У хозяина ружье есть.
- Вот наши сейчас приедут и посмотрим, кто кого.
- Спичек жалко нет, - не расставался со своей мыслью Женька.
- А нас они не поймают? – боялся еще Игнат.
- Пусть только попробуют. Наши сейчас приедут. Покажут им.
Из дома вышел хозяин. Кричал и матерился, велел Игнатке идти на место.
- Не ори. Доорешься, что прикончат тебя, - Иван показывал, как голова хозяина полетит с плеч. Игнатка съежился, спрятался за Женьку.
- Иди на место, русский свинья! – орал немец.
- А ты немецкий фашист, ноги тебе повыдергать. Гитлеру твоему хана пришла, и тебе придет! – кричал Иван.
Хозяин пришел в ярость, пошел в дом. Выбежал с ружьем. Выстрелил в воздух.
- Шнель! Шнель! – Заорал немец. – Русский свинья, шнель! Пошел на место! – он указывал Игнатке, чтобы тот шел в свою конуру. Тот не двигался.
Немец опять выстрелил. Игнат сделал шаг вперед, оглянулся на ребят. Те стояли растерянные, притихшие.  Немец кричал проклятия. Игнат пошел к дому. Когда поравнялся с немцем, тот со всего маху стукнул его прикладом. Игнат упал. Иван с Женькой бросились к нему, но выстрел заставил остановиться. Игнат с трудом поднялся. Пошатываясь, пошел во двор.
Игнат скрылся, немец, продолжая кричать проклятия, закрыл ворота, скрылся за ними.
- Бить его будет, - предположила Дунька.
- Чего делать будем? – растерялся Женя. – Игнатку жалко. Этому фашисту ноги надо переломать.
В жилах всех троих кипела ненависть. Победа на дворе, счастье, а Игнат продолжает терпеть от этого недобитка.
- У меня в комнате спички есть. Сейчас задами пролезу, может, удастся ко двору подойти. Подожгу к чертовой матери этого фрица, - решение в Женькиной голове созрело быстро.
- Страшно мне, - Дунька вцепилась в руку Ивана.
- Дело Женька говорит. Только ведь быстро не подожжешь. Соломы бы немного. Эти чистоплюи все кругом вычищают, нигде пряди ни соломы, ни сена не найдешь, - соображал Ваня.
- У меня в лампе керосину немного есть. Тряпку намочу, враз запылает. Только вот увидеть могут, надо как – то незаметно.
- Я с тобой пойду. Ты, Дунька иди подальше отсюда. Туда, к Женькиному дому. Машина с нашими поедет, расскажи всё им. Пускай Игнатку освобождают. А мы с Женькой постараемся им подарок оставить. Они у нас всю деревню подожгли, изверги. Пусть хоть немного узнают, как красные петухи клюются.
Все трое быстро направились назад, в конец деревни. Время близилось к полудню. Надо было идти доить корову. Женька прошел  в свою келью. Быстро осмотрелся. Стал искать тряпку. Ничего не было. Потом быстро снял с себя рубаху. Достал ту, что купила ему Ханна. Штаны тоже. Они были новее, в самую пору. Одел все на себя. Вещи были теплыми, но пар костей не ломит, - решил Женька. Возвращаться домой в обносках да босяком не хотелось. Больше ничего ценного не оставалось. Вспомнил про сухари, что всегда копил и ел экономно. Завернул в тряпицу от рубашки. Другой клок аккуратно сложил, чтобы был незаметным в руке, облил керосином.
- Ну покедова, - оглянулся на свое опостылевшее жилище. Вышел. У окна на дороге стояла Эмма с пустым подойником. Видать, выследила, что Женька пришел и вышла напомнить, что пора идти в стадо.
 Женька прошел мимо. Выразительно сказал ей на немецком: Иди сама дои. Та ахнула, разиня рот наблюдала, как Женька хлопнул калиткой, пошел, не оглядываясь, к дороге.
- Готово, - подошел к ребятам.
Дунька смотрела на него, сразу заметила перемены.
- У меня тоже одежда есть, - произнесла она.
- Так чего же ждешь? Иди, собирай, пока эти не очухались. Юбка им твоя, конечно, не нужна, но из вредности могут не отдать.
- И мое забери, - велел Иван. - Ну, мы пошли.
- Помоги вам, Господи, - перекрестилась Дунька и быстро пошла к дому своих хозяев.
Парни ушли далеко в поле.  Если идти ближе к домам, то могли заметить. Хорошо, что хозяйки ушли в стадо, а мужики не все являлись любителями  грядок. Это во-первых. А во-вторых, многие находились на работе.
Иван с Женькой безошибочно вычислили объект  своей ненависти. Мелкими перебежками преодолели  расстояние до огорода, нырнули в межу. Наблюдали.  Вроде всё было тихо.
- Я один пойду, - шепнул Женька.
- Нет. Я с тобой. Рядом буду. Чтобы в случае чего мог помочь или отвлечь. Эх, жалко, ружья у нас нет, - Иван был настроен решительно.
- Игнатку бы как предупредить.
- Не получится. Ну сам сообразит, что бежать надо.
Женька чуть не по-пластунски пополз к хозяйственной постройке.  Оценил, за что может зацепиться огонь. Никакого мусора и прошлогодней сухой травы не было. Свои три сотки они держали в порядке. Все же сбоку нашел в стене доску постарее. Попытался надавить, сломать не получилось.  Вплотную приладил тряпицу.  Чиркнул спичкой.
Голубенькие язычки пламени весело заплясали, подбадриваемые керосиновой пропиткой.
- Уходи, - услыхал Женя голос Ивана.
Женька не торопился. Хотелось, чтобы огонь перешел на доску. Он палочкой поворошил тряпку, прижал ее к стене.
Парни быстро отползли за огород.  Никаких признаков, что задуманное удалось, не было.
- Не получилось, - разочарованно проговорил Женька. – Ладно, чего прятаться. Вставай, пошли. Никому мы тут не нужны.
Нехотя побрели. Иван оглянулся. От постройки в солнечном свете струился чуть заметный ручеек дыма.
- Женька, бежим. Горит! – радостно констатировал он свою удачу. Парни бросились наутек.
Огонь разгорался. Дым валил густым столбом и был виден со всех концов деревни. Парни бросились бежать к краю деревни.
- Только бы Игнатка успел убежать, - от быстрого бега и волнения прерывисто говорил Иван.
- Главное, на дорогу выйти. А там наши его заберут, - Женька тоже переживал за соотечественника.
Дунька сидела недалеко от дома Лукаса. Завидев дым, поняла, что парни сделали, что хотели. Улица наполнялась народом, шумом, криками. Немцы бежали с ведрами, кто-то бил в набат и всё это пугало.
Дунька никогда не видела столько народу. Ей было страшно. Переживала за парней. И красные бойцы тоже не ехали. Игнат не появлялся.
Она отошла дальше по дороге, свернула на обочину и села в траву. В голову лезли тяжелые мысли. Она боялась, что с ними будет, если советские солдаты не приедут. Завидев Ивана и Женю, обрадовалась, начала махать руками, чтобы они ее заметили.
Они заметили, с облегчением повалились на землю. Долго не могли отдышаться.
- Женя, а наши солдаты точно приедут? – волновалась Дуня.
- Точно. Я их видел, как сейчас тебя. Даже обнимался с одним.
- А их много было.
- Трое.
- Долго что-то их нет. Страшно.
- Не бойся, Дунька. Скоро приедут. Игнатку вот не видать. Не знает он, где нас искать. Сходить бы, - предложил Женька.
- Нет, нельзя. Его хозяин на нас будет думать, что это мы его сарай подожгли. А хорошо горит. Не потушат, - удовлетворенно заключил Иван.
- А дом, может, и отстоят. Их вон сколько набежало, - Женьке очень хотелось, чтобы дом тоже сгорел.
Пока рассуждали, немного отдышались. Вскочили, запрыгали от радости, когда увидали машину с красным флагом.
- Ну что, товарищи освобожденные, прыгайте в кузов, - бодро крикнул солдат, когда машина притормозила.
- У нас друг тут остался, Игнатка. Его хозяин не отпускает. Издевался над ним, бил его. Мы пришли за Игнатом, а этот фриц с ружьем выбежал, начал стрелять.
- Не порядок. Сейчас вернемся, нашего Игнатку освободим. Показывайте, который дом.
- А вон тот, где пожар, - хором загалдела молодежь.
Машина развернулась и поехала в деревню.
- Этого фрица вишь, уже сама судьба наказала, - заключил солдат, который ехал в кузове.
Ребята переглянулись.
- Это мы подожгли, - признался Иван.
- Как это? Как сумели? – опешил тот.
Но машина подъехала к дому и красноармеец спрыгнул с кузова. Вдвоем с тем, который вышел из кабины пошли ближе. Кто-то из жителей настороженно смотрел на пришельцев, кто-то не обращал внимания и продолжал унять огонь.
- Кто тут хозяин? – крикнул солдат. Немцы молчали. Никто не понял, о чем их спрашивают.
- Хозяин кто?
Вперед вышел немец, с красным лицом и глазами на выкате.
- Парня мы ищем, Игната.
- Нет его, нет. Идите. Видите, беда у нас, - немецкая речь оставалась не понятой.
Иван с Женькой не удержались, пошли к своим бойцам.
- А, пришли, сучье племя. Чтоб гореть вам в аду, - не сдержался, зло плюнул хозяин.
Иван быстро перевел. Бойцы, как по команде взяли оружие на вскидку: «Парня давай!». Иван перевел на немецкий. Окружающие притихли. Мужик не шевелился. Огонь продолжал свою пляску. Немка, по-видимому, хозяйка продолжала выть в стороне, не обращая внимания на пришедших. И только выстрел заставил ее вздрогнуть.
Стрелял солдат. В воздух. Предупредительным.
- Игната веди, - не выдержал Иван и заорал на немца. Тот медленно повернулся и пошел в дом.
Игнат чуть держался на ногах. Он кашлял. Видимо, надышался дыма.
Немец держал ружье, дуло было направлено Игнату в спину.
- Брось оружие, - крикнул солдат.
Немец не подчинился.
- Это вы подожгли дом. Эту собаку я запер, чтобы он подох в огне. Но вы не пожелали ему такой смерти. Тогда я расстреляю его, - быстро тараторил немец, готовый исполнить задуманное. Иван перевел.
- Тогда тебе не жить.
Раздался выстрел. Игнат качнулся и повалился на землю. Солдат стрелой метнулся на немца, выбил из его рук ружье, самого ударил так, что тот упал.
- А ну все по домам, немчура проклятая! – заорал солдат. – Шнель, шнель!
Иван переводил, кричал, махал руками, велел всем расходиться. Солдаты стреляли поверх голов. Женька бросился к Игнату, тряс его за плечо, плакал.
Тот лежал бездыханный.
Солдат прижал ногой лежащего на земле немца.
- Переводи ему. Пусть берет лопату и идет на погост, - красноармеец давал распоряжения.
Сбоку немецкого кладбища выбрали солнечное место, убийце велели копать.  Иван палкой подбадривал его шевелиться быстрее.
Игната похоронили. Никто не знал ни его фамилии, ни откуда он. Немца солдат отвел в овраг и там оставил  навечно.
Полуторка увозила русских ребят все дальше и дальше от места их рабства. Сидели понурые. Дунька всю дорогу шмыгала носом.
- Сейчас приедем в поселение, переночуете. Там дом есть, специально для угнанных. А дальше - в город.  Там скажут, когда поезд. Поедете домой. Соскучились, небось? – Михаил подмигнул Женьке.
- Три года маманю не видал. Соскучился. А батя воевал. Ничего о нем не знаю, - признался тот.
- Э, брат. Ты такой не один. Все мы тут дом только во сне видим. Ну ничего. Мы своё отвоевали. Теперь все по домам.
Дом оказался большим, с большими комнатами. Как стало известно, это было какое-то учебное заведение. Сюда навозили кроватей. Но народу было много, их не хватало. Ложились прямо на пол. Но это было совсем неважно. Многие все года работы на немцев спали на полу и находились в нечеловеческих условиях. Многие были в плохой одежде и совсем без вещей.
-  У нас в деревне рядом в доме жила Анна с дочкой. Её хозяева любили. Сказали, что и самой одежду дадут и дочку полностью одели. Мы уехали, а она еще осталась. Сказала позже поедут домой, когда народ немного схлынет, - шептала Нюрка Дуне. Девчонки только что познакомились и делились пережитым.
Здесь были в основном, молодые люди. Хотя встречались и более старшие женщины, и даже были, кто с детьми.
Почти все понимали немецкий, многие говорили на нём. Однако, сейчас  о языке даже вспоминать никто не желал. Это был язык лютого врага, который разрушил жизнь.
Сейчас все мысли были о доме. Люди жили будущей встречей.
Женька после переживаний и волнений провалился в сон быстро. Но ближе к утру проснулся. Сквозь сон казалось, что вот сейчас зазвонит будильник, нужно идти доить корову. Но тут же вспомнил, что нет больше над ним ни Эммы, ни какой другой немчуры.
«И Ханны тоже не будет», - пришла юркая мысль. Она заставила забыть обо всем. Сон как рукой сняло. Сердце заныло.
Еще немного, день – два и Женька навсегда уедет из этой страны зла и страданий. Но здесь же,  в этой непроглядной тьме, останется самое светлое, самое лучшее, самое желанное, когда у него что-то было в жизни – его любовь. Без Ханны было тоскливо и холодно.
Раньше была надежда, что пусть издали, ненадолго, но он ее увидит и услышит, будет с ней под одной крышей, и, возможно, когда-нибудь соединится. А теперь эта надежа растаяла, как снег на горячем весеннем солнце. Оставался  еще маленький снежно-ледяной островок, оказавшийся  слоем потолще. Но и тот неумолимо таял, превращаясь в лужу и затем испаряясь.
«Ханна, Ханна, я тебя больше никогда не увижу,» - плакало сердце. Женька не мог лежать. Стараясь не шуметь, поднялся, вышел на улицу. Воздух пах по – другому. Свободой, Победой, освобождением.
Не произвольно потянулся, раскинул руки: Эх, заживем теперь.
Вокруг уже было движение. Ходили солдаты. Невдалеке, прямо у дороги тлели угли от ночного костра,  служивые спали прямо тут, на шинелях.
- Э, чего ходишь? Не спится? – окликнул сзади голос.
Женька обернулся. Недалеко на пеньке сидел солдат, мужчина средних лет.
Женя подошел. «Не спится,» - согласился он.
Мужчина протянул сигареты: «Куришь?».
- Нет. Даже попробовать не успел.
- Не успел и не надо. Меня дядькой Сергеем зовут.
- А я – Женька. Не знай, долго мы тут будем?
- Да не должны. Сейчас вроде быстро отправляют.  До города, а там – на вокзал. И здравствуй, мама.
- А в городе долго ждать?
- Это когда как. Смотря сколько народу. Бывает – на регистрацию и сразу в поезд.
- Что за регистрация?
- Так у вас же документов никаких нет. А знать надо, кто, откуда? Народ ведь из разных мест. Не переживай, все уедете, - добродушно объяснял Сергей.
- А в городе можно отлучиться ненадолго?
- Да можно,  наверно. А тебе куда?
- Да невеста у меня там, – не подумав ляпнул Женька и прикусил язык.
- Краля, значит? Она тоже в прислугах что ли?
Женька ухватился за эту мысль, кивнул.
- В прислугах. Мы из одной деревни. Её хозяин и мой – родственники. Галку там оставили, а меня – в деревню. Хотелось бы узнать, где она сейчас.
- Ну это ты на месте сориентируешься.
- А кто народ туда возит. И когда мы поедем?
- А вот как машины придут, так и поедем. Я  сопровождающим на одной из них буду.
- А можно, я с тобой поеду?
- Отчего же нельзя. Поедем. Что, Женька, любовь зла? – озорно подмигнул дядька Сергей. – Война окончена. Можно теперь  и про любовь думать. Меня тоже дома Тома ждет. Да три дочки. Тоже жду, когда увидимся. Пора в свои руки все брать. Устали наши бабоньки на себе все тянуть. Моя Антонина, почитай, всю войну на заводе прожила. И девчонки рядом с ней, на ящике спали. Вот такая была жизнь. Не горюй, парень. Увидишь свою зазнобу.
Женька широко улыбался. Радовался, что так удачно выплыл из разговора и что дядя Сережа подкинул ему дельную мысль. И не только подкинул, а еще и обещал с собой взять. А он уже вроде, как знакомый. А знакомый – это, считай, уже свой. Подьехала машина с большими кастрюлями.
-  А вот и каша приехала. Сегодня рано, - кивнул мужчина на подъезжающий транспорт. – Иди, Женька, зови народ.
- А где есть будем?
- Так прямо здесь и будем. На улице. Знаешь, как на улице вкусно.
Женька побег в дом. Громким голосом прокричал: «Каша приехала». Добавил потише: «Кто проспит, тот останется голодным». Народ зашевелился и  уже через минуту выстроился в очередь.
Порции были большие, к каше давали кусок ржаного хлеба. Все ели быстро и молча. Люди еще не верили, что можно есть досыта.
После трапезы народ зашумел, загалдел. Все мысли были о доме, о новых планах. Женька крутился возле дядьки Сережи, исполнял его небольшие поручения. Здесь с народом, где все говорили на русском и были все своими, ему нравилось. Он будто находился в предвкушении чего- то большого, важного, значимого.
Перед обедом пришли три машины. Было понятно, что все не поместятся. Всех, кто приехал накануне попросили остаться. Женька с надеждой смотрел на Сергея. «Залезай,» - велел он. Женька с радостью прыгнул в полуторку.  Яркое солнце грело,  зелень радовала глаз. Но ухоженные немецкие поля не воодушевляли, хотя настроение у всех было приподнятое.
Ехали долго. В городе было полно военных, кое где стояли танки. На вокзале было много народа.
 Дядька Сережа куда – то отошел, наказав никому не расходиться. Пришел, махнул Женьке, чтобы подошел.
- До записи нам еще не скоро, придется ждать. Давай, беги к своей зазнобе. Успеешь. 
Женька кивнул, бросился на улицу. Он знал адреса и где Ханна жила, и где работала. Немецкий он тоже знал. Только спрашивать было некого. Немцы на улицах попадались крайне редко. В основном были русские: и военные и гражданские.
Женька метался в поисках и даже проехался на городском транспорте. Немцы сохраняли порядок. Перед дверями вожделенного дома Женя появился только через час. Все это время он молился только об одном – чтобы Ханна была дома.
Она была дома. Вот уже неделю, как занятия прекратили, а госпиталь, в котором Ханна работала эвакуировали еще месяца два назад перед тем, как в город зайти русским.
Дверь открыла женщина.
- Я ищу девушку, ее зовут Ханна. Здесь проживает такая?
Женщина недовольно смерила взглядом молодого человека, и не закрывая дверь, пошла вдоль коридора. Вскоре появилась Ханна. Она с удивлением смотрела на Женьку. Радость озарила её лицо, она сменилась недоумением.
- Ханна, как я рад, что тебя нашел, - бросился Женька к девушке. та быстро приложила палец к губам, показывая чтобы тот молчал. Взяла его за руку и повела вдоль в коридора. Они оказались в просторной комнате.
- Женя, как ты здесь? Как ты меня нашел?
- Я уезжаю. Ханна, я за тобой. Я люблю тебя, я не могу без тебя. Мне без тебя свет не мил, - быстро шептал он. Он держал в своих руках её руки и убедительно говорил то, что давно лежало на сердце.
Ханна волновалась. Она даже предположить не могла, что Женя когда-то может появиться в ее доме. Совсем недавно она страдала от того, что больше его никогда не увидит. После того, как советские войска вошли в Германию и немцев охватил страх, Ханна уже точно знала, что Женю она потеряла. Она в который раз говорила себе, что правильно сделала, разорвав с ним все отношения. В складывающихся условиях у них не было будущего. Но во сне она видела его вновь и вновь, и каждый раз сердце сладко замирало.
В последние недели, когда не стало работы и учебу приостановили, она могла поехать домой, увидеться с Женей в последний раз. Она очень хотела его видеть. Но подумав, здраво решила, что не будет себя мучить. Лучше отсидится в городе. Она уже мысленно с ним простилась и старалась не думать.
Она хорошо относилась к Зое, и даже в некотором смысле с ней дружила, но когда обьявили капитуляцию Германии и Победу Советского Союза, Зоя не могла скрыть радости, прыгала и веселилась, как ребенок, а у Ханны текли слёзы. Конечно, она тоже была рада, что конвейер по изуродованию человеческих тел, наконец-то, остановлен и в госпиталь перестанут  поступать раненые, но Зоиной радости она не испытывала.
В первый же день Зоя побежала узнавать, когда можно возвратиться домой. Вернулась радостная и счастливая. Глаза ее горели, когда она говорила Ханне, что скоро поедет в свой Ленинград и увидится с мамой. Это чувство нескончаемого счастья были для Ханны так новы и неожиданны, что она недоумевала: «Неужели Зое было настолько плохо?»
Зоя обнимала Ханну, благодарила за поддержку и оставила свой адрес. Ханна отдала Зое некоторые свои вещи и продуктов на дорогу.
А теперь, как снег на голову явился Женя. С такой же радостью в глазах, как и у Зои, и одновременно с печалью.
- Ханна, пожалуйста, поедем со мной. Это последний шанс быть нам вместе. Времени на раздумья нет. Надо возвращаться на вокзал, скоро поезд.  Я не могу без тебя уехать. Я без тебя умру. Пожалуйста, не оставляй меня. Мы устроимся в каком – нибудь городе, ты будешь врачом. Я всегда буду любить тебя, - умоляюще смотрел Женька.
- Женечка, дорогой, но как же так? Я – немка, враг. Меня посадят в тюрьму.
- Ханна, я все придумал. Скажем, что ты моя невеста Галка. Нас вместе угоняли сюда. Это девчонка из нашей деревне. Она умерла в дороге. Никто же не знает. Из нашей деревни был еще Славка, но когда за нами гнались после побега с завода, его поймали. Таких беглецов отправляли назад на завод или в лагерь. Помнишь, какой я был, когда ты меня нашла. Славка был не лучше. Тогда ты меня выходила. А его выхаживать было некому.  Скорее всего, он погиб. Мы тогда были на грани смерти.
Так что никто даже не подумает, что ты немка. Ты хорошо знаешь русский язык. Про Галку я тебе все расскажу. Как только приедем, то сразу поженимся. А хочешь, мы скажем, что уже поженились?  Никто не помешает нам быть счастливыми.
- Женя, но я не смогу быть Галей. В твоей деревне ее знали.
-  Ханночка, ты не поверишь, но ты с ней очень похожа. Когда я тебя увидел в первый раз, то подумал, что Галка воскресла. Ты даже смеешься, как она.  Прошли годы, ты выросла и изменилась. Никому и в голову не придет, что это не ты. К тому же, я тебя в обиду не дам. Буду всегда рядом. Ты меня любишь?
- Я люблю тебя, Женя. И всегда думаю о тебе. Но я боюсь.
- Чего? Глупенькая. Будет всё хорошо. Война окончена. Мы теперь свободные люди. Собирайся, у нас нет времени. Я без тебя не поеду.
Он обнял ее. Осыпал поцелуями лицо, шею. Нежностью дышала каждая его клеточка, он задыхался. С трудом ловил воздух и вновь задыхался.
- Ханночка, ты сводишь меня с ума. Я готов сделать всё, чтобы только ты была рядом. Ханна, дорогая, любимая…
Ханна поддалась этому порыву. Как долго она мечтала об этой минуте. Как гнала мысли и снова мечтала. Сейчас  было спокойно и надежно рядом с ним.
- А как же дядюшка? Я не могу уехать вот так, не поговорив и не попрощавшись. Он заменил мне родителей и любит меня.
- Напиши ему записку. Потом пошлешь ему письмо. Ты сможешь приехать, увидеться. Думаю, что дядюшка поймет тебя.
- Женя, всё так неожиданно, а решение серьезное. Разве можно все решить за одну минуту?
- Ханна, о чем думать, когда мы любим друг друга? Мы можем быть вместе. Сейчас или никогда. Понимаешь, никогда. Пожалуйста, собирайся, у нас почти не осталось времени. Надо идти.
- Мне надо написать дядюшке.
- Давай ты напишешь ему с дороги. А сейчас просто оставь записку Томасу. И собирай вещи.
Ханна достала большой чемодан. Начала бросать в него вещи. Женька пытался складывать.
Потом она написала записку Томасу. Просила передать дядюшке свои глубокие извинения.
На душе было тяжело. Но крепкая рука Жени, в которой он держал девичью ладонь, придавала уверенности. Вот так, надеясь, веря, любя и лелея свою мечту, они шагнули в новую жизнь.
- Не переживай,- убеждал Женька. – Главное, ты по-русски хорошо говоришь. Про Галку я тебе все подробно расскажу. Сейчас мы на вокзал. Там  у меня дядя Серёжа знакомый. Он у нас пока главный. Сказал, что потом всех перепишут, и в вагон. Поедем домой.
- Женя, мне всё равно страшно. Вдруг кто нибудь поймет, что я не Галя?
- Ханна, ну кто поймет? Тебя никто не знает.
Женька прижал девушку к груди, поцеловал в волосы. Голова закружилась от этого запаха и осознания того, что Ханна теперь с ним. «Люба ты мне, очень люба,» - прошептал он.
Они опять помчались дальше по улице, оставляя прошлое Ханны в том доме и в городе.
Ближе к вокзалу народу становилось все больше и больше. Отовсюду слышалась русская речь. Женя крепко держал девушку за руку.
- Скажешь, что работала у своей хозяйки. Вроде как Зойка. А твоя хозяйка была родственницей дядюшки Лукоса. Вроде они были родные, иногда виделись, потому мы и знали немного про друг друга.  Скажи, что тебе хозяйка говорила, когда ты ее спрашивала. Фамилия у Галки была Никитина. Мать - Нина. Отца нет, умер,  утонул.  Он даже Капку не видел, без него родилась. Вовка тоже маленький.
Женька  остановился. Посмотрел на Ханну. Прочитал в глазах растерянность.
- Тебе имя не нравится? Галя, Галка, - вроде ничего. А? Когда будем одни я тебя Ханной буду звать, - он опять прижал ее к себе, крепко поцеловал.  – Ну что, пошли?
Ханна уверенно кивнула головой, будто подтверждая, в первую очередь,  сама себе, что делает всё верно.
 Они протискивались между людей, Женя пытался найти дядю Сережу. Его нигде не было. В толпе увидал синий платок. Когда ехали на машине, девушка была именно в таком. Дернулся за ней.
- Мы с тобой вроде в одной машине ехали, - поймал ее за руку. – Где все?
- Я тебя не помню. А народ вон там, иди за мной, - девушка пошла вперед.
Дядя Серёжа был там. Увидав Женьку, одобрительно кивнул: «Ну что, успел?»  Мельком взглянул на Ханну.
- Звать как?
- Галка Никитина, - ответил за девушку Женька.
Дядя Сережа достал свой листок, плюнув на химический карандаш, внес фамилию в список.
Через какое -то время все пошли на регистрацию. Из кабинета выходили на другую сторону, ближе к железнодорожной платформе. Женька  пропустил Ханну вперед себя. Очень переживал, когда она со своим чемоданом закрыла за собой дверь. Когда сам вошел в помещение, Ханны уже не было. Его спросили фамилию, имя отчество, когда был угнан, откуда. Похолодел, когда понял, что Ханне не сказал название деревни. Не выдержал: «А тут девушка была, с чемоданом. Она где?»
- Зачем спрашиваешь?
- Невеста моя, беспокоюсь.
- А чего за неё беспокоиться? Она получше каждого будет. И румяна, и вещей целый чемодан. Иди. Следующий.
Женька на деревянных ногах вышел в коридор, пошел, куда указал ему человек в военной форме. На улице в сторонке стояла Ханна.  Женька бросился к ней.
- Ну вот, теперь я стала Галей  Никитиной. Всё, дороги назад нет, - как то печально сказала Ханна.
- Тебя спрашивали, откуда была угнана?
- Спрашивали, я сказала, что из Березовки.
- Откуда ты знаешь про название? – с облегчением выдохнул Женька.
- Сам рассказывал, когда я выхаживала тебя.
Женька чмокнул ее в лоб. Кругом был народ,  чемодан притягивал внимание, все с любопытством разглядывали Ханну. Женька только сейчас, после слов военного, заметил, как Ханна выделялась на фоне остальных. Чистая, красивая, в хорошей одежде.
- Почему на меня все смотрят?
- Тебе кажется. Не смотри ни на кого. Делать больше нечего, вот и глазеют, - успокоил Женя.
- Томас, наверное, уже домой пришел, - проговорила Ханна. – Я даже вообразить не могу его мысли, когда он прочитает записку. Представляю, как будет расстроен дядюшка Лукас. Тетя Эмма его со свету сживет, будет говорить, какая ужасная у него племянница.
- Не думай об этом. Дядюшка взрослый, а тетя все равно будет говорить всякую  гадость.
Народ прибывал, гудел. Сидеть было негде, многие усаживались прямо на землю. С нетерпением ждали состав. Вдруг разговоры притихли. Тонкой струйкой в толпу вливались новые пассажиры. Это были исхудавшие, обессиленные люди в лагерных полосатых робах. Было не понять, кто из них  женщины, кто – мужчины. Все стриженные налысо, с номером на бирке. Живые скелеты. Ханна смотрела во все глаза, вцепившись в Женькину руку.
- А ну, товарищи, уступите место, - человек в военном просил освободить лавочки. Лагерные валились с ног.
- Женя, что это?
- Это люди из концлагеря.
Ханна плакала безутешно. Женька пытался ее успокоить, говорил, что все у этих людей уже позади. Главное, живы. А там – поправятся.
Состав подали к ночи. Люди быстро заполняли полки. Женька подсуетился , занял верхнюю. Велел Ханне залезать. Когда состав поехал, военные принесли хлеб и рыбные консервы. Все быстро поели. Легли. День выдался сложным, но радость не покидала. Каждый предвкушал встречу с родиной.
Ночь прошла тихо и быстро. Люди, намаявшись за день и получив пропитание, провалились на несколько часов в небытие. Ханне не спалось. Она видела, как Женька обняв ее чемодан, полусидя спит на полу. Ханна думала о дядюшке Лукасе. Чувство собственной неблагодарности не покидало ее. Единственно, что он будет знать, что она жива и по собственной воле сделала свой выбор. Она была уверена, что он никогда его не одобрит и в контексте сделанного Ханну не поймёт. Отказаться от благополучного будущего ради любви к врагу -такое и правда, понять и принять сложно. Она знала, как Лукас относится к Жене. Он не видел в нем равного себе человека. Женя вызвал интерес у Лукаса лишь однажды - когда Ханна восстанавливала парня. Но тогда, в глазах дяди, русский парень был в роли подопытного  кролика. Решение Ханны связать с этим подопытным свою жизнь будет  для Лукаса неприемлемым.
«Дорогой дядюшка, я очень люблю тебя. И очень тебе благодарна, что вырастил меня и переживаешь до сих пор. Но я сильно люблю Женю. Я готова за ним идти туда, куда он позовет. Я выбирала не умом, как ты всегда меня учил, а сердцем. По- твоему, при таком раскладе, я должна поплатиться. Возможно, ты прав. Только пока я ни о чем не жалею,» - Ханна вела с Лукасом  мысленный разговор. Возражала ему и успокаивала. К утру задремала.
Женька заботливой птицей кружил рядом, заботясь, что бы Ханну никто не потревожил. Поезд тащился медленно, скрипел рельсами, не торопился.
Народ начал просыпаться, завозился, заходил, загалдел. Начались разговоры. женщина постарше спрашивала, кто куда едет, и каким образом все попадут домой, если поезд один, а губерний, куда надо попасть – много. Она так и говорила – Губернии. А еще громко молилась и причитала, что теперь дома не работница, так как хозяин отбил ей всё и она теперь не может ни согнуться, ни разогнуться.
Вскоре она своими жалобами надоела и молодой мужчина сказал ей, что бы уже молчала, а сам завел песню. Неспешную и тихую. Ее подхватили и весь вагон зазвучал одним хором. Немного разношерстным, неспетым, но единодушным. За первой немного неуверенной и хрупкой песней полилась вторая, а потом третья.
В вагоне становилось жарко. Стали открывать окна, впускать свежий воздух. На душе у Жени было спокойно и радостно. Пожалуй, он впервые почувствовал, как невидимые оковы освободили не только ноги, но всё его существо. Дышал глубоко, свободно.
Затем в вагоне появился военный. Он обьявил, что скоро будет станция, и всем придется выйти. Предусмотрен обед и проверка личностей.  Затем людей распределят на поезда, каждый уже поедет своей дорогой.
- Вот видишь, скоро будем дома, - тихо говорил Женя Ханне. – Пойдем сядем подальше, я тебе про свою деревню расскажу и про Галку.
Подальше от людей сесть не удалось. народу ехало много. Но они все же нашли место, где можно было пошептаться.
Женька загнул рубашку и отцепил с внутренней стороны брошку с голубым глазком. Протянул ее девушке.
- Держи, это Галкина. Твоя, значит.
Ханна не знала, что с ней делать. Женька приколол ее на платье, закрыл кофточкой. «Тетя Нина, Галкина мама, её сразу узнает,» - сказал он  и взял Ханну за руку. Ему очень хотелось ее ободрить, внушить спокойствие и уверенность.
- Влюбленные что ли? – не выдержала давешняя шумная женщина и уставилась на пару.
- Можно и так сказать, - ответил Женька. – Приедем, распишемся.
- А мой Васенька не знай, жив ай нет. И деточки мои дочка да сыночек, живы ли? Меня то угнали, ироды проклятые, - запричитала женщина.
- Э, мать хватит слёз. Всем не сладко. Но ведь освобождение пришло, - оборвал ее парень.
- Правда твоя, сынок. Душа за детей болит, - согласилась женщина и умолкла.
Поезд стал замедлять ход и остановился у перрона.
- Выходим! – послышалась команда.
На улице было тепло и солнечно. Ожидания обеда не оправдались. Народ повели  в какое-то здание. От одного к другому побежало слово «Разнарядка». Пока оно не пугало.
Женя вспоминал всё новые и новые подробности из жизни и рассказывал Ханне. «Ты главное, не пугайся. Чего не знаешь, так соври, проверять не будут», - наставлял он. Ханна постоянно чувствовала его заботу.  Это грело. Было ощущение защиты, надежности, что она – не одна. Ханна влюбленными глазами смотрела на Женьку и была рада, что он и она теперь  вместе.
 
- Имя, фамилия?
- Галина Николаевна Никитина.
- Русская?
- Да.
- Как попали в Германию?
- Была угнана немцами.
Вопросы звучали нескончаемой чередой. От перенапряжения во рту сохло, пробивал кашель.
- Болеете?
- Нет.
- А кашляете? И вроде как акцент. Откуда родом?
- Просто я немного заикаюсь. 
Человек внимательно посмотрел на девушку. Сегодня за день она была уже из четвертого десятка, который шел через его руки. А день только – только перевалил за вторую половину.
- Дома кто ждет?
 - Маманя, брат с сестрой.
Человек устало закрыл глаза. У него был циркуляр: всех угнанных фашистами в Германию возвращать домой с первоначальной проверкой. Исключение –  подозрительные лица. Эта вроде была, как все.  Выглядела получше и вещи везла. Но вещи не возбранялись.
Он положил перед девушкой талончик на ужин, велел расписаться. Та поблагодарила, распрямив спину пошла к двери.
«Не похожа она на деревенскую, - мелькнула у проверяющего человека мысль. – И говорит не по-деревенски, и вроде, с акцентом. Проверить бы надо». Напротив фамилии «Никитина» поставил галочку. Подумал: «Пускай в эту Березовку запрос сделают. Бдительность не помешает. Так учил товарищ Сталин. А он вождь всех народов. Такую войну у тирана выиграл».
Идти до столовой было недалеко. Но Ханна решила подождать Женю. Голода она почти не чувствовала. Прокручивала в голове вопросы, вроде всё ответила гладко, правдиво. Девушка чувствовала, что она, и правда, вроде как уже не Ханна, а Галка.
Стоять устала, села на чемодан. Почувствовала дрожь в руках и ногах. «Женя что-то долго». Люди выходили из дверей, шли мимо нее. Не понимали, почему она тут сидит.
Женька выскочил взволнованный.
- Пойдем со мной, - подбежал ближе. – Пойдем, нас сейчас распишут. Женой моей будешь.
Она не стала ничего спрашивать, поторопилась. Он зашел в комнату в конце коридора.
- Товарищ Севастьянов, вот она, Галка моя. Извините, Галина Николаевна Никитина, - Женька вытянулся в струнку.
Человек в военной форме поднялся.
 - Ну что, властью, наделенной мне советским государством, объявляю вас мужем и женой. Живите и трудитесь на благо великой страны. Справку вам сейчас выдам. Даю тебе, молодой муж время до завтрашнего обеда. А к 13 – 00, как штык.
- Не подведу, товарищ Севастьянов. Буду. Спасибо вам.
Севастьянов пожал руку Ханне, потом Женьке.  Жестом показал, чтобы подождали. Вышел куда – то, вернулся с бумажкой в руках. Отдал Женьке.
Тот, подхватив чемодан, потащил Ханну на улицу.
- Ты теперь моя жена. Вот бумага, клади в чемодан. Ханна, ты только не расстраивайся, - Женька остановился и взял Ханну за плечи. Посмотрел ей в глаза.
- Понимаешь, тебе придется одной ехать дальше. Я буду служить, - он видел, как Ханна медленно меняется в лице. Он прижал ее к себе, поцеловал в волосы.
- Куда я поеду?
- Домой. Я напишу мамане, она тебя не обидит.  Ты теперь моя жена. Будешь у нас жить.
- Женя, но ты же говорил, что мы больше не будем разлучаться.
- Говорил. Но я и сам не знал, что так получится. Что меня служить призовут.
Ханна чувствовала, как слезы текут по ее щекам.
- Не плачь, родная. Я отслужу и вернусь. Война окончилась, я вернусь, - Женька держал в руках ее лицо, целовал глаза, щеки, губы. Чувствовал соленый вкус ее слез.
Они долго стояли на улице. Он обнимал, успокаивал, целовал. Вышел Севастьянов, который сочетал их браком.
- Это вы, молодые? Чего тут стоите. Не положено. Ужинали? А ну марш в столовую. Иначе сейчас закроют и останетесь голодные. А жена чего ревет?
- Расставаться не хочет? – Женька опять вытянулся в струнку.
- Мирная жизнь началась, а она недовольна. Не порядок.
- Сейчас исправим, товарищ Севастьянов.
Женька вытер Ханне слёзы: «Всё, поплакала и будя. Нечего привлекать внимание. Пошли есть, а то и правда, закроют».
Они черпали ложками суп, ели картошку. Она пахла вкусно, мясом. Женька вспомнил давнишний аромат мясной картошки, что маманя делала в печи на праздники. «Вот она, мирная жизнь. Всё наладится», - пришла мысль.
Ханна немного успокоилась. Съела всё до последней капельки, посмотрела  жалобно на Женю. У него опять в сердце поднялась жалость, нежность. Перед ним сидела невысокого роста девчонка, бледная, с впалыми щеками и красными от слез глазами. Такая несчастная, беззащитная.
Вышли на улицу.
- Пойдем, - Женька уверенно тянул Ханну вперед.
- Не знаю пока. Надо где-то переночевать. Здесь окраина, может, чего найдем. Вечером земля отдавала тепло, наполняла воздух терпким запахом. Женька глубоко втянул воздух: «Хорошо».
В каком – то полуразрушенном сарае валялась прошлогодняя солома.
- Иди сюда, здесь не замерзнем, - он ворошил солому, складывал ее в одну кучу. – Вот и постель готова.
Он упал в солому, полежал: Свежая солома пахла по-другому. Но за неимением лучшего и эта была годна.
- У меня там плащ есть. Можно постелить, - спохватилась Ханна.
Он целовал ее. Был на вершине счастья. Чувства взрывались разноцветным салютом. Искрились, уносили в звездное бездонье. Лелеяли, опускали на землю, чтобы вновь почувствовать вселенскую радость, и опять поднимали до небес. Он очнулся утром от звука проходящего где-то недалеко состава.  Проем двери был залит солнечным светом. В нем плавали мелкие частички, которые вне солнечного света были невидимыми.
Рядом посапывала Ханна. Белые руки, плечи, грудь, ноги выделялись в приглушенном освещении. Женька не дыша смотрел на жену. Мощная волна любви вновь поднималась в нем, заставляла трепетать каждую клеточку, прерывала дыхание. Он склонился к Ханне, слегка коснулся губами ее плеча. Почувствовал в поднимающейся нежности ее и свое единство.  Он боялся шевелиться, боялся ее разбудить. Хотел, чтобы она отдохнула.
Ханна открыла глаза. Увидела рядом Женьку, его любящий взгляд. Стыдясь и смущаясь обвила своими руками его шею, спрятала лицо у него на груди.
- Любимая моя, самая лучшая, зоренька моя, люблю тебя больше жизни. Всегда любить буду, никогда не обижу, - шептал он.
- И я люблю, - отзывалась Ханна.
Если бы не мысли о скорой разлуке, не было бы на всей земле их счастливей. Но даже расставаясь, они были благодарны судьбе за узнанную тайну великого единства.
- Ничего не бойся, -  шептал Женька. – Я буду жить для тебя, дышать для тебя. Я отслужу и мы будем счастливы. У нас будет долгая жизнь. Только береги себя. Прошу тебя, заклинаю: береги себя. Я не смогу без тебя. Теперь вся моя жизнь только для тебя.
Она старалась держаться стойко. Женя проводил ее на перрон, который весь был занят людьми. Большинство здесь ночевали и сейчас ждали дальнейшей своей участи.
Она знала, что сейчас он уйдет, и можно будет дать волю слезам. Но пока надо держаться. Ханна даже пыталась улыбаться, хотя глаза непроизвольно наполнялись слезами.
Он поцеловал ее, крепко прижал: «Я вернусь. Мы будем вместе. Я буду писать тебе. Любимая моя,» - прошептал он на прощание.
Он быстро пропал в потоке народа, который не прекращал движения. Ханна сидела на чемодане, плакала и не видела ничего вокруг. Ей казалось, что половина ее ушла вместе с Женей. Щемящее одиночество овладело всем ее существом. Она не знала, как жить дальше.
- Э, ты чего нюни распустила? – женские ноги в разбитых опорках остановились возле Ханны. Девушка подняла голову. Перед ней стояла плохо одетая особа, из под платка выглядывали лохматые волосы.
Особа оглянулась, потом  с недоумением посмотрела на Ханну: «Я вобще-то одна. Не видишь что ли?»
- Прости, - пролепетала Ханна.
- Странная какая-то. звать то тебя как?
- Галя Никитина я.
- Галя, значит. Я – Аксинья. Чего ревешь, спрашиваю. Я тебя в поезде видела. Ты вроде с парнем была.
- Была. А досюда доехали и его служить забрали,- Ханна опять всхлипнула.
- Плохо, конечно, но не беда. Не убьют, живой вернется. Война-то закончилась. Так чего плачешь то?
- Одна осталась.
- Как это одна. Вон народу сколько. Да и не маленькая уже, вон какая кобыла. Хочешь, давай вместе ждать. Там еще Олька . Мы с ней в поезде познакомились. Есть охота. Айда к нам.
У стены сидела белокурая девушка.
- Олька, я не одна. Это Галька, на чемодане своем ревела. А чего ревела, сама не знает. Жениха она в армию проводила. Забрали его служить. Придет, куда денется. Главное, сами домой едем. Эх, маманю скоро увижу, радость – то какая. Садись, чего стоишь. В ногах правды нет.
Ханна ничего не поняла про ноги, но поставила чемодан, села.
- Видать, хозяева у тебя хорошие были. С чемоданом едешь, - Оксинья умирала от любопытства.
- Хорошие. Дочка хозяйкина отдала мне свои платья, кофту, - пояснила Ханна.
- Повезло тебе, Галька. И одёжу везешь и жениха нашла.
- Нас вчера расписали, муж он мне теперь.
- Вот это да! – изумилась Аксинья. – Олька, слышишь, вот девке подфартило. Такого парня окрутила. А поглядеть, так ни кожи, ни рожи. Только и есть, что чемодан.
- Аксинья, хватит языком молоть, - решила приструнить подругу Ольга, и обратилась уже к Ханне – Не слушай ее. Она не со злобы. Просто одним всё, а другим – ничего. У меня вон тоже узелок имеется. Юбка с кофтенкой, да плисовая тужурка. А у Аксиньи – нет  даже платочка. Все жилы из неё эта немецкая рожа вытянула. Порота чуть не каждый день была.
- Ой, девки, чёйта народ куды потянулся? Пойду гляну, - Аксинья пошла за всеми.  Пришла минут через двадцать: Списки вывесили, кто в каком вагоне едет. У меня шестой.
- Пойдем, Галька, поглядим, - Олька  быстро поднялась.
У доски, на которую были прикреплены списки, толпился народ. Издали фамилий было не разобрать.
- Как твоя фамилия? – спросила Олька, и узнав, быстро орудуя локтями, пробралась ближе к стене. Ханну толкали со всех сторон, но подойти ближе ей не удавалось.
- У меня четвертый, а у тебя одиннадцатый, - объявила Олька, вынырнув из толпы. – Не повезло, все в разных вагонах. Да ладно. Какая разница, лишь бы домой быстрее.
Ханна не знала, хочет ли она быстрее домой. Что ее там ждет?  Чужие женщины – что её мать, что Женина, чужой дом, чужая деревня. Без Жени всё чужое.
Она пыталась убедить себя, что люди станут родными и она обретет свой дом. Но верилось в это слабо. Вспомнились слова дядюшки, когда он говорил, что даже в самом тяжелом случае, смертельном, никогда не надо терять надежду, и бороться за жизнь до конца.  И хотя сейчас речь шла не о болезни, слова оказались нужными. Ханна приосанилась  и подняла голову.
- Ой, девки, чёйта есть охота. Со вчерашнего дня в роту маковой росинки не было. Сейчас бы картошечки вчерашней, - Аксинья мечтая, закрыла глаза.
- В поезде дадут. Я разговор слышала, - откликнулась Олька. – Уж быстрее бы ехать.
Состав подали после обеда.  Все ринулись занимать места. Ханна шла в многолюдном потоке, искала свой вагон. Остановилась в недоумении, когда цыфру 11 увидала на вагоне без окон.
- Чего встала? – строго спросил человек, который стоял у двери. – Как фамилия?
- Никитина.
Человек посмотрел в список: «Есть такая, проходи».
Ханна нерешительно сделала шаг в вагон. Там не было ни полок, ни сидений. Просто грязный деревянный пол. Она отошла к стене и стала наблюдать за происходящим.
Народ в вагоне прибывал. Становилось шумно и тесно. Обсуждали, почему достался такой вагон, в котором раньше перевозили скот. Людей, конечно, тоже перевозили. Раньше, в войну. Но ведь война окончена.  Вот не знает товарищ Сталин, он бы указал кому надо и над народом больше бы не издевались.
Ханна устала стоять, села на чемодан. Ждали, когда поезд тронется. Принесли еду: по две отваренной картофелины и хлеб. Поставили бачок с горячей водой, кружку.
Ханна быстро все съела, как впрочем и все, кто был в вагоне. Наконец-то поезд начал свой путь.
Не смотря на ужасные условия, девушки( это был женский вагон) духом не падали. Настроение было бодрым. Говорили о доме, о том, кто там ждёт, рассказывали о работе в Германии. Большинство хозяев своих проклинали, вспоминали о пережитых ужасах.
Ханна слушала, в разговор не вступала. Думала, как возможно, что бы ее соотечественники, вроде такие порядочные и нравственные, могли так обращаться с девушками. Вспомнила тётю Эмму. Как она не хотела давать Жене никакой одежды, как он зимой ходил почти раздетый, не кормила. Да, пожалуй,  немцы не такие  уж и милые люди. Но и русские не понятные.  Их эмоции, их настроение иногда не поддаются логики.  «Ладно буду наблюдать и запоминать,» - решила Ханна.
Она прикрыла глаза. Думать ни о чем не хотелось. Укачивало. Хотелось  лечь, вытянуться, но пол был грязным, да и в вагоне тесно. Решила пока так, полусидя. Так и просидела всю ночь. Утром состав пришел на станцию. Почему – то дверь им не открыли. Ханна поднялась. Ноги держали плохо, затекли. «Надо стоять, иначе ходить потом будет тяжело,» - сказала себе Ханна. Девчонки смотрели в «окно», в стене была выбита большая доска. Ей тоже хотелось, но просить не смела. Попыталась подняться на цыпочки, что-то увидеть поверх женских голов, но роста не хватало.
- Эй, галки – сороки, уступите место, - женщина постарше стояла сзади Ханны.  Девчонки расступились.
- Иди, не бойся, - женщина подтолкнула Ханну к окну, само тоже сделала шаг вперед.
Станция была небольшая, но народу вдоль вагона ходило много. Ханна увидала знакомое лицо. Непроизвольно выкрикнула: «Аксинья!»  Девушка на улице услыхала, повернулась, сразу заулыбалась, видимо, Ханну признала сразу.
- Галька! А чего вас не выпускают?
- Не знаю. Здесь на полу спим.
- Плохо. Провинились что ли чем? Тут, как ваш, еще шесть вагонов. Их тоже не открывают.
Кто-то громко крикнул: «По местам!» и вскоре поезд продолжил путь.
Вагон нахмурился. Факт того, что на станции не открыли двери напрягал. Ничего хорошего из этого не следовало.  Приходило осознание, что двери не открыли не просто так. Да и вагон для скота тоже говорил, что к находящимся в нем есть претензии.
Ханна мало что понимала, но не замечать общего угнетающего настроения не могла. Ей стало страшно. В голову лезли тяжелые мысли. Приходили догадки, что ее раскрыли. И накажут. А Женя помочь не сможет. да он даже не узнает где она и что с ней.
Ханна чувствовала, как слезы текут по щекам. Она их даже не вытирала. На душе было тяжело и печально.
- Ты чего это, девонька, как раскисла? – женщина, которая давеча помогла ей пробиться к окну стояла рядом.
- Куда нас везут?
- На родину.  Не расстраивайся. Родина в обиду не даст. Мы и так натерпелись. Ты где в Германии была?
- У хозяйки работала.
- А я из концлагеря. Нас американцы освободили. Я тогда чуть ходила. Вышла на улицу – а идти не могу. Меня товарки под руки и на дорогу. Я даже не знаю, сколько мы прошли. А тут телега едет. Немец. Меня да еще одну такую же на телегу и к себе домой. Шесть человек нас. Старуха его поругалась, но не выгнала. Накормили, в сарай на сено пустили спать. Женщины, что покрепче на другой день ушли. А мы вдвоем недели две еще у них жили. Товарка моя разболелась, дело совсем плохо было. Не могла я ее бросить. Но ничего она оклемалась, хозяин нас отвез в большое поселение, а там наши до города на машине переправили.
- Меня, кстати, Валентиной зовут, женщина посмотрела на Ханну.
- А меня Галей.
- Ну, будем знакомы. Сима – то моя в другой вагон угодила. А тебе как жилось. Гляжу, чемодан у тебя.
- Хозяйка хорошая попалась. Вещи дочки своей мне отдала.
- А дома кто ждет?
- Маманя, да сестра с братом.
- А ты не русская что ли?
- Почему?
- Вроде как говоришь немного с акцентом. Или показалось.
- Показалось. Просто я заикаюсь.
- Тогда понятно. Вон место у окна освободилось, пойдем посмотрим на родную землю. Три года она мне снилась, думала, не дотяну, не увижу.
За окном бушевала светлая летняя зелень. И на ее фоне раскореженные и сожженные дома, разруха.
Валентина отпрянула от окна. Со страхом посмотрела на Ханну. Опять взглядом зацепилась за картину разрушений и страданий.
- Что же это здесь творилось? Вся земля снарядами изранена. Что же это за ироды такие, эти фашисты? И какая мать их только родила, будь она проклята, - шептала Валентина.
Ханна смотрела молча. Страшилась. От слов Валентины становилось не по себе. Они отошли от окна. Потом время от времени подходили, но что ни ехали, везде наблюдалась разруха.
- Как же люди такое вынесли? – спрашивала Валентина.
Под вечер опять была остановка, и опять вагон не открыли. К окну приходила Аксинья, велела крикнуть Галю. Та была рада, что хоть кто- то о ней помнит.
- Галька, не попадешь ты в деревню к своей мамане. Шепчутся, что вы неблагонадежные. Куда вас повезут – не знаю.  Но ты там сильно то не раскисай. Я это, хотела попросить тебя: дай мне чего из твоей одёжи. Тебе, наверно, не понадобится, а мне к мамане возвращаться стыдно. Хуже нищенки.
Ханна согласно кивнула, полезла в чемодан. Достала первое попавшее платье, отдала Аксиньи.
- Вот благодарствую. Дай Бог тебе доброго здоровья. Погоди, не уходи, - девчонка куда – то побежала, вернулась с большим куском хлеба. – Бери, я экономила, не ела, тете Марусе специально отдала на хранение, чтобы невзначай не съесть. Духом – то не падай. Тебе выжить надо. У тебя муж хороший, детей ему нарожаешь.
Ханна прижимала к себе хлеб. Глаза наливались слезами. Теперь уже сомнений не осталось – домой они скоро не попадут.
Приехали в какой – то большой город. Народу на вокзале – не протолкнешься. И здание вокзала большое, красивое, не разрушенное. Стояли недолго. Ушел состав на перепутье. Стояли всю ночь.  Тронулись к утру.
 Ехали долго, нудно, голодно. На вокзалах не останавливались, народ не видели. За окном картина сменилась. Разрушенных зданий уже не было.
- Немец сюда не дошел, - комментировала Валентина.
Приехали поздно. Стояли всю ночь. Только под утро открыли дверь.
Женщин встречал конвой. Молоденький солдатик казался не строгим, с доверчивыми глазами. Валентина подошла к нему ближе.
- Ты, касатик, не серчай и не ругайся. Скажи, куда нас привезли. Три года родины не видели, а тут на тебе – охрана.
Парнишка огляделся, убедился, что начальник в штатском далеко: «Здесь фильтрационный лагерь. Но жить можно. Бараки вроде теплые и кормят. Фабрика швейная большая, там будете работать. Вам еще повезло. Остальные поедут дальше. Там уже лагеря, как для врагов».
- Спасибо, касатик, успокоил, - прошептала Валентина. Ткнула в бок Ханну: «Ну что, Галька, не пропадем», и уже тише добавила: «Давай держаться вместе, так спокойнее».
Галька кивнула. Их строем повели в столовую, потом – в барак отдыхать.
- Бери койку верхнюю, а я внизу, под тобой, чтобы мы с тобой видеть могли и низ, и верх, - шептала Валентина.
Так и сделали.  Но  приехавшие вели себя тихо, права никто не качал. Были, конечно, кто пошустрее, но они не наглели, ни к кому не приставали. Да  и то сказать, не за преступления отбывали, а в Германии, насильно угнанные, работали.
Швейный цех оказался огромным. Валентина с Галей сидели за соседними машинами. Друг друга из виду не теряли. Гальке шитво сначала не давалось. Но постепенно к машине привыкла. Строчила уже быстро. Всё бы ничего, но спина затекала. А потом начало тошнить.
Каждое утро выворачивало наизнанку,  любой запах  вызывал позывы к рвоте.
- Ты чего это, девонька, не беременная ли?  - предположила Валентина.
Галька согласно кивнула. Прислонилась к стенке: голова кружилась, девчонка готова была упасть.
- Как это тебя угораздило? Мужика то когда найти успела. Или насильник какой?
Галька отрицательно покачала головой: «Муж. Его служить забрали, а я вот осталась». Дышала Галька тяжело, слова растягивала, заикалась. Валентина ее жалела.
За машинкой Гальке стало плохо. Побледнела, безжизненно повесила голову. Валентина набрала в рот воды,  прыснула в осунувшееся лицо: «Ты чего это, девка, удумала. А ну, пойдем на свежий воздух».  Ирина Семеновна, которая была и мастером и надсмотрщиком их отряда, тут же ринулась к женщинам: А ну на место, не положено!
- Девчонка беременная, разве не видно, что плохо ей. Я в концлагере сидела, там фашисты издевались. Но вы же не фашисты. Помоги лучше, видишь, идти не может, - Валентина говорила убедительно, громко, властно. Вера, что сидела рядом, быстро вскочила, подхватила с другого бока. Вышли на солнышко. Верка сбегала за водой.
Прохладная вода приводила в чувство, Галька уже могла соображать. Вышла Ирина Семёновна: Чего тут у вас?
- Вроде очухалась, - констатировала Валентина. – Снизьте ей норму. Видите сами, какая из неё работница. После немцев, да еще и беременная. Синяя вся.
- Норму никто не снизит. К Серафиме надо идти, хлопотать, чтобы питание увеличили.
- А поможет?
- Не знаю. Но с такой работницей далеко не уедешь. Вроде не видать, что беременна.
- Так срок маленький. В дороге расписались. Его – на службу, а ее вместо дома – сюда. Уж вот как неделя, её выворачивает.

- Что тогда толку кормить, если все назад? Только добро переводить.
Валентина посмотрела на мастера с презрением: будто сама не баба, не знает причуд такого положения. Вслух этого не сказала. Спросила только: «Ну так чего? Сходишь к Серафиме?» Та ничего не ответила, пошла в цех, крикнула от двери: «Оставь ее тут, пусть немного посидит, а сама – на место».
Галя приходила в себя. Потом пошла за машину. Тошнота время от времени подступала, но потом пропадала. Галя радовалась, что сознание теперь не теряет.
Она знала, что беременность может сопровождаться таким состоянием. Могли бы помочь лекарства, но где их тут взять? Даже травы заготовить и то нет возможности. Приходилось терпеть, рано или поздно токсикоз должен был пройти.
Валентина рвалась к Серафиме, начальнице их отделения, донимала Ирину поддержать ее в её просьбе. Та сдалась. Сказала, чтобы Валентина с Галей сами шли в кабинет и хлопотали. «Только вместо помощи, можете хуже сделать. Тогда все страдать будут».

Галя идти не хотела, Валентина подталкивала робкую подругу.
Серафима Ильинична была бой – баба. Высокая, крепкая, властная. В лагерь занесла ее судьба случайно, но место ей нравилось. Начальство лишними проверками не докучало, потому как знало, что у Серафимы всё всегда в порядке – и документы, и производственное задание.
Удивилась, когда две доходяги появились на пороге: Кто пустил? А если за нарушение дисциплины в  карцер?
- Ирина Сергеевна отпустила на пять минут, - пояснила Валентина. Принялась пояснять суть просьбы.
Серафима не дослушала, зашлась в жесточайшем кашле. Покраснела, пот выступил на лбу.
- У вас, похоже, бронхит. лечить надо, а то в воспаление легких перейти может, - не выдержала Галька, когда кашель отступил.
- Ишь, ты. А ты почем знаешь? – строго посмотрела на неё Серафима.
- Бабушка моя травы знала, а у хозяйки муж врачом был, я наблюдала за ним, - Галя озвучила первое, что пришло в голову.
- Он тебе прямо вот так все и рассказывал?- подозрительно спрашивала Серафима.
- Не показывал, я сама видела. Убиралась у него, травы собирала.
- Траву от кашля знаешь?
- Знаю.
- Тогда вечером в поле пойдешь. С Ириной. Она скажет когда.
- А что начет ее питания и работы? – заикнулась Валентина.
- Захотели. А где я ей это питание найду? У меня норма, все рассчитано.  И работать за нее никто не будет. Хотя, ты можешь в ночную оставаться, я разрешаю.
Работницы вернулись в цех. По их виду было понятно, что сходили зря. А вечером Ирина их еще и отругала: из-за вас придется в поле тащиться, траву какую – то рвать, будь она не ладна.
Ирина зашла за Галькой в барак.
-  Пошли, знахорша, мать тебя за ногу, - ругалась Ира, – вместо того, чтобы отдыхать я должна с тобой  по полям ходить.
- Ирина Сергеевна, возьми меня тоже. Нам вдвоем с Галей будет сподручней, - просила Валентина.
- Еще чего. Вдруг сбежать вздумаете. Я эту соплю одной левой перешибу. А двоих – если только стрелять. Да пистолета нет. Поэтому сиди дома, - ответила Ирина.
- Да  куда ж бежать – то? Воздухом бы подышать, да  на простор взглянуть.
- И здесь не задохнулась.
Вышли за ворота. Галя смотрела по сторонам. Невдалеке виднелось несколько домов. Но Ирина указала в другую сторону. Когда лагерь остался позади, открылся простор. Бескрайнее поле упиралось в горизонт. Сбоку виднелся лес.
- Там хвойные деревья? – спросила Галя.
- Не знаю. Не была. Рви тут чего надо.
- Хотелось бы в лес.
-  Нет, туда мы не пойдем. Серафима сказала, что только в поле. И здесь всякой травы полно, только рви. Давай, время не тяни, мне отдыхать надо. Вот тебе котомка, рви.

Галя рассматривала травы. Какие-то были не знакомы, какие-то еще не набрали нужной зрелости. Галя искала годные, собирала.
- Ты далеко не уходи, я вот тут присяду, - велела Ирина.
Галя набрала вместительную котомку. Поклажа была тяжелой.
- На плечо закинь, так нести легче, и шагай веселее, - учила Ирина Сергеевна.
Галя слушалась. До лагеря чуть дошла. Солнце уже клонилось к горизонту, крася небо малиновым закатом.
В бараке всю траву разобрала, Валентина разложила сушить. Девчонки спрашивали, какая как называется, от чего.
- Неужто не видите Галка чуть стоит. Завтра спросите, сороки.
Серафима с утра позвала Галю в кабинет, требовала лечения. Галка не стала возражать, что лекарство еще не готово.
- Вам бы еще массаж и молоко, масло, живицу, лекарства.
- Ишь ты, докторица нашлась. Где этот массаж взять. Сама умеешь?
- Видеть видела.
- Раз видела, делай.
Галя знала точки, массировала. Давала рекомендации.
- А лекарства какие нужны? Я попробую достать, -  спрашивала Серафима.
- Это лучше к доктору. Я видела в Германии, но там свои названия, я не знаю, - Галя говорила праву. Она не знала названий на русском языке.
- Да где его взять, этого доктора? Ехать надо далеко. Не до этого пока. Ты давай лечи.
Дней через пять Серафиме стало легче. Она приказала Ирке выпускать Гальку из цеха на улицу, когда той станет плохо. Дала лекарше кусок белого хлеба, намазанного растительным маслом.
Галя была рада, что сумела помочь.
Серафима маленько отмякла и через месяц разрешила сходить в лес. Правда, охранять Гальку приставила уже настоящего часового. Идти пришлось долго, но оно того стоило. В бараке пахло травами, а работницы теперь со всеми своими хворями обращались к Гале и звали ее не иначе, как «лекорша». Валентина стояла на страже спокойствия своей молодой подруги и придумала благодарность, которой нуждающиеся одаривали Гальку: те частично выполняли Галькину норму. Ирина Сергеевна смотрела на это сквозь пальцы. Во – первых, эта заика  частенько бывала в кабинете Серафимы и было непонятно, о чем они там говорили. Во – вторых, Ирина тоже иногда болела и пользовалась Галькиной помощью.

Сама Галя стала чувствовать себя лучше. К концу лета токсикоз отпустил, да и к новым условиям она немного привыкла. Хотя работа изматывала. Работали по 10, а часто - по 12 часов, питание имели скудное, на улице почти не бывали. А когда полили осенние дожди, в лагере начались допросы.
Представители особого отдела разговаривали с подопечными, рассылали запросы для подтверждения озвученных фактов. Если факты невиновности подтверждались, то человека выпускали на свободу.
Галя продумывала свое поведение и каждое слово, которое скажет. Ей очень нужно было попасть на свободу. Она хотела сама растить своего ребенка и видеть его каждый день.