Одно слово, которое греет всю жизнь

 

 Комплексы — это невидимые конвоиры. Они ходят за нами по пятам, нашептывая, что мы «недо-». Недотянули, недоросли, недохороши. Люди, утверждающие, будто у них нет комплексов, либо святые, либо виртуозно врут.

Мой конвоир рос вместе со мной с самого детства.

Я искренне считала себя бракованным мальчишкой в девчачьем теле. Нескладная, угловатая. Единственным человеком, который видел во мне не ошибку природы, а «шедевру», была няня Любтя. Папа увидел её на вокзале в Орше — грязной, запущенной, вшивой девчонкой-попрошайкой. Привёл в дом. Её отмыли, обогрели, и она стала частью нашей семьи. Моей хранительницей. Я родилась при Любте.

Она была совсем необразованной, говорила на своем колоритном западенском украинском, но её доброта не имела границ. Любтя обнимала меня и своим мягким, как тёплый хлеб, голосом напевно приговаривала:

— Ти здатна, здатна, дуже здатна…

В школе мальчишки держали меня за «своего парня». Я была для них надежным сейфом: они без стеснения вываливали передо мной подробности своих первых амурных похождений. Меня бросало в жар, внутри всё немело от ступора, но лицо оставалось каменным — я и виду не подавала.

Зато дома, наедине с собой, я постоянно кривлялась перед зеркалом, строила рожи и играла мимикой, размахивая своими худющими руками.  Мама, заставая меня за этими занятиями, ехидно как-то бросила:

— Актриска погорелого театра…

Дома я устраивала себе сеансы самобичевания. Садилась напротив шкафа с зеркальной дверью на жесткую табуретку (мне казалось, она хоть как-то расширяет мои бедра) и с отчаянием разглядывала врага в отражении. Мне ужасно не нравилось в себе всё: бесконечные худющие ноги, длинная шея, как у страуса, резко выступающие скулы. Я садилась напротив шкафа с зеркальной дверью на твёрдую табуретку — мне казалось, она хоть зрительно утолщает мои бедра — и смотрела на своё отражение с чистым отчаянием. Господи, если бы я тогда знала, что спустя годы захочу вернуть те самые тонкие ноги, без всяких нынешних «ляжек»…

Но однажды моя школьная подруга Инка Шабунина (светлая ей память) огорошила:
— Нелька, ты слепая? Ты разве не видишь, какими влюбленными глазами на тебя смотрят?

Я расхохоталась. Примчалась домой, уставилась в своё волшебное зеркало, пытаясь рассмотреть то, что увидели другие: зелёные глаза, русо-пепельные волосы, маленький носик. Ну ладно, в целом не такая уж и страшненькая. Но зеркало удовлетворило меня ненадолго — комплексы лечить оно не умело.

Тогда в поисках истины я пришла к маме. Она как раз входила в очередное жизненное «пике» и, занятая своими мыслями, отмахнулась от меня, как от назойливой мухи:

— Обычная. Как и многие.

И я примерила это «обычная», как серое глухое пальто. Так и жила с ним, пока однажды случайно не подслушала разговор своего тренера Миши Симоняна с чиновником от спорта. Тот кивнул в мою сторону:

— Эту красивую зеленоглазку нужно в сборную.

Я стояла рядом. Слушала. Пыталась поверить. Слово «красивая» обожгло. Неужели Инка была права?

К тому времени мне стукнуло аж четырнадцать. Тело наконец начало сдаваться под напором юности, появились вторичные половые признаки — первый размер груди. И я с облегчением перестала быть «доской с двумя сосками», как дразнил меня когда-то Коля Онищенко (пусть покоится с миром).

Подруг у меня почти не было, зато мальчишеская стая росла. Я дружила со всей баскетбольной командой «Динамо». Наш дом на Октябрьской улице в Нахаловке превратился в проходной двор. Ребята нагло и весело опустошали папин подвал. Домашнее вино и чача лились рекой, пока отец не урезал этот праздник жизни длинной, занудной лекцией о морали.

Слушать это было смешно и горько. Папа сам не был образцом святости: изменял маме со всем, что двигалось, а что не двигалось — пододвигал и... ну, вы поняли. Но удар я сдержала и технично перевела стрелки на своих «динамовских чуваков».

А в шестнадцать лет жизнь резко нажала на тормоза. После очередной тренировки — адская боль. Больница. Гангренозный перитонит. Операция. Кома. Шанс выжить — один на миллион.

Меня вытаскивали двое: Бог и антибиотик Сигмомицин.

Когда я открыла глаза и очнулась от липкого небытия комы, то не узнала палату. Она тонула в цветах. Оказалось, к моему больничному окну выстроился настоящий караул. Легендарный Миша Месхи (светлая ему память) приходил каждый божий день с охапками цветов. Медсестры шушукались: «Да кто эта девочка?!».
Мама плакала у кровати: «Нелька, я даже не представляла, как сильно тебя любят...».
А у меня в голове, сквозь больничную дымку, промелькнула циничная мысль: «Наверное, думали, что помру, вот и притащили венки заранее».

Выпускной бал прошел мимо меня. Пока одноклассники танцевали, я заново училась ходить. Экзамены сдавала экстерном.

Когда я наконец окрепла, ребята решили устроить сабантуй в честь моего возвращения с того света и окончания школы. Отец где-то раздобыл — то ли по блату, то ли чудом — два роскошных платья прямо у грузинской синагоги.

Я надела одно из них и вышла в комнату. Вся моя «краса» на тот момент — это прозрачные 48 килограммов, растянутые на 172 сантиметра роста. Привидение в шелке.

Отец посмотрел на меня. Его лицо, обычно жесткое и скупое на эмоции, вдруг дрогнуло.
— Какая же ты у меня красавица... — тихо сказал он.

И меня прорвало. Я разрыдалась — навзрыд, в голос, с соплями, как маленькая девочка, которой наконец-то разрешили быть любимой.

Это был первый и последний комплимент от моего отца. Он не умел любить словами, он любил как умел — сложно, по-своему. Но тогда, стоя  в новом платье, с раскрасневшимися от слез щеками, я поняла одну простую вещь.

Иногда человеку нужно пройти через ад, кому и тонны чужих сомнений, чтобы услышать всего одно слово. Слово, которое способно согреть целую жизнь.

Н. Л. ©