Из цикла мордовские посиделки 2. Ирина

Тоннель дружбы

Прапорщик, через которого я передал своей новой соседке кофе и конфеты, оказался тем, кого мы называем «ручным». Это я и предполагал. Пачка хороших сигарет стала лишь дополнительным стимулом — смазкой для хорошо отлаженного механизма.

Впрочем, мордовские менты — это особый вид прямоходящих, о котором можно говорить бесконечно и с которым у каждого свой счёт. Мы с ними по разные стороны баррикад — и в прямом, и в переносном смысле. Однако тухлый запах болот всё же роднит нас на время. Назойливая мошка и комары кусают всех одинаково, а кровь на тюремной робе арестанта и на форме конвойного — одного и того же красного цвета.

Мы все живём под одной крышей, дышим одним воздухом, и многие из нас вынуждены худо-бедно уживаться с «родственниками» поневоле.

Я привык общаться с самыми разными людьми. Жизненный опыт и некоторые азы психоанализа всегда давали мне то преимущество, которого зачастую не хватало моим сокамерникам, с кем сводила судьба. Вот и в этот раз я сразу попытался перебросить тот хрупкий коммуникативный мостик, который мог бы сделать общие дни если не радостными, то хотя бы взаимоприемлемыми и взаимовыгодными.

«Из минимума условий создать максимум комфорта» — этот принцип стал моим компасом, куда бы ни заносила меня судьба в столыпинском вагоне. И речь шла не только о бытовом уюте — о душевном тоже.

Ира уже ждала меня. Когда я пробил короткую чечётку в стену, она отозвалась сразу:

— Ира, привет! Тебе залетел груз?

— Да, Игорь. От души!

— Как себя чувствуешь? В камере холодно?

— Нормально. У меня сейчас процесса нет. Колеса горстями жру, ха-ха. Недавно мы, вичевые, попали под какую-то программу: дают очень сильный препарат, заграничный. Говорят: если будешь принимать — ещё поживёшь…

На несколько минут мы оба замолчали. Нас связал тоннель дружбы — двух совершенно незнакомых людей. Мужчины и женщины, обречённых бороться с тяжёлой болезнью, выживая в нечеловеческих условиях. Только голоса — без лиц и тел. А по разные стороны стены камеры на наших лицах теплились улыбки. Вполне осязаемо.

Два нехитрых правила я усвоил давно: слушать и слышать. Очень важно — слушать человека внимательно, не перебивая. И постараться услышать так, чтобы, если получится, понять.

Какая она? Как выглядит? Сколько ей лет? За что угодила на срок и где подцепила свои болячки? В принципе, я примерно догадывался: срок за кражу или наркотики, ВИЧ — от грязной иглы, а туберкулёз пришёл уже в сырой камере СИЗО, потому что иммунитет был на нуле. Мне очень хотелось её подбодрить. И пока мы ждали этапа, я решил узнать о ней побольше.

— Расскажи о себе, — попросил я, повернув лицо к мутному светильнику под решёткой над дверью. Я пытался представить её лицо.

— Я из Москвы. Вернее, из Подмосковья, из Пушкина. Двадцать четыре года. Не красавица, но и не страшная — хи-хи. Обычная, в общем. Стройная, но сейчас сильно похудела. — Она вздохнула. — Устроилась по модной статье, на «пятёрку»… Полтора уже отсидела под следствием.

Мне захотелось наладить с ней тактильный контакт — ту самую невидимую нить, что порой теплее любых слов.

— Посмотри вниз и просунь руку до упора в кабуру, — сказал я.

Послышался шорох — её рука тянулась навстречу моей. Мы соприкоснулись пальцами. Мне пришлось сильно напрячься, чтобы этот контакт состоялся. Нам повезло: мы обнялись указательными пальцами, скрестив их вместе, и снова замолчали. В этом странном, почти детском приветствии мы замерли, и каждый подумал о своём.

— Ирина, ты слышишь меня?

— Да.

— Всё будет хорошо. Я иногда вижу будущее. И когда я чего-то сильно хочу, это непременно сбывается. Ты мне веришь?

— Верю.

Человеку очень важно услышать именно то, что он жаждет услышать. Иногда это лекарство действует сильнее любого заграничного препарата.

Она вздохнула глубже и произнесла:

— Игорь, загони по возможности ноги, я хочу тебе подарить фото. На память.

На следующий день должна была случиться смена моего уже знакомого прапорщика, и я хотел попросить его передать фотографию. Но рано утром Иру увезли — в посёлок Явас, где находилась женская колония. Мы так и не успели обменяться тем, что не влезает в передачу.

Остался только тоннель. Тоннель дружбы, пробитый сквозь бетон. Два указательных пальца, скрещённых на мгновение, — как знак того, что даже в самом нечеловеческом месте можно остаться человеком. Хотя бы на несколько минут. Хотя бы на один вздох.