3 ч 9 гл Бражники

Часть третья Глава девятая

Бражники

Жил в посёлке Нельма такой старовер Бессонов, но какой он старовер — это ещё вилами на воде писано: ведь настоящий старовер не курит и не выпивает, а Бессонов этим грешил. И при каждом удобном случае повторял: «Староверы мы». Ну и что, что староверы, а где это видно? И как при советской власти в Нельме удержались староверы? Думаю, дядя просто для красного словца так говорил, а сам и курит, и выпивает, причём бражку собственного приготовления. А бражка у него была такая, что выпьешь треть кружки — и уже крышу начинает сносить. Иногда он забывал, будучи в подпитии, кто он на самом деле: старовер или старообрядец, а может, вообще поповец или ещё кто, по другую сторону славянских верований. Он иногда так напивался своей бражки, что не мог сложить персты, как было нужно в сторону земли Израилевой, за что над ним в посёлке посмеивались: какой же он, блин, набожный!

Как-то послал Назаров меня и Юрку Пиго в посёлок к Бессонову помочь разобрать старый дом на дрова. К тому времени в Нельме ещё оставалось несколько брошенных домов, ненужных бывшим хозяевам. Послал он нас не просто так, а с надеждой, что мы там не набухаемся, как другие ребята. Я за этим делом ими замечен не был, как и Пиго, и считалось, что мы абсолютные трезвенники. А вот мне где и когда бухать, когда я весь день занят под завязку с подъёма до отбоя, за исключением нескольких часов после обеда, которые я посвящал обследованию окрестностей? Так что при выборе — бухать или гулять по окрестностям — я выбирал, конечно, окрестности. Ведь торчать при кухне целыми днями — такая тоска, что впору вешаться.

Вооружились мы острозаточенными топорами, что нам выдал Назаров, и отправились на пристань к ДОСу, где была лодка. Остальные ребята, свободные от вахты, смотрели на нас с нескрываемой завистью: ещё бы, мы едем туда, где, возможно, встретим каких-нибудь девок. Дьяченко, схватившись по привычке за свой «бенс», мял его в руке сквозь штаны и завистливо улыбался, отсвечивая золотой фиксой.

— Баб пощупают, — мечтательно говорил коротышка.
— Да какие там бабы: продавщица да сумасшедшая бабка на краю посёлка, — сказал дизелист Андрей Гизбрехт.

На наши проводы из ДОСа вышел замполит Щегольщин, он деловито поинтересовался у Назарова, куда это мы едем. Получив ответ, он достал из нагрудного кармана маленький блокнотик и что-то записал в него.

— Оперу пишете, товарищ замполит? — спросил у него с насмешкой Назаров.
— Отмечаю время убытия, товарищ командир, — в тон ему ответил Щегольщин.

Обычно они не обращались между собой на «ты», а на людях были на «вы», подчёркивая свою, так сказать, субординацию.
— Товарищ старший лейтенант, ну они вдвоём же не справятся, а я всю жизнь с батей разбирал дома, — ныл Юрка под рукой Назарова.
— А сейфы ты там случайно не разбирал с брошками и колечками? — спросил дизелист Сашка Чадов.

— А ты иди отсюда вон: у товарища старшего лейтенанта лампочка на веранде уже тухнет, — ответил ему Дьяченко.
Чадов, отвечающий за работу дизеля, выдававшего для точки электричество, даже не посмотрел туда; он на слух определял, заглох его аппарат или нет.
Щегольщин повернулся удостовериться, горит ли лампочка, и сказал:
— Молодец, Чадов, музыкальный слух не пропьёшь!
— Товарищ старший лейтенант, ну, может, я им чем-нибудь помогу? — продолжал ныть Дьяченко, как застрявшая в ухе командира муха.
— А ты не волнуйся, для тебя тоже найдётся работа: вон, надо «Белый дом» подлатать, а то волнами все доски повышибало, а то, как сядешь срать, так тут тебя медведь за яйца и ухватит! — отвечал ему Назаров.
— Нет, не справятся, не справятся… — с досадой повторял Дьяченко, прохаживаясь мелкими шажками по берегу.
— Не ссать, Дьяк, справимся, — заверял Пиго, посмеиваясь над ним.
— Серж, а ты куда? Тебе же борщ варить надо! — заволновался Дьяченко, видя, как мы садимся в лодку.
Пиго специально долго рассаживался в лодке, задерживая наше отправление, явно издеваясь над фиксатым коротышкой. Он то перекладывал груз, то начинал вдруг шуметь носовой цепью, поправляя её под носовой лавкой.
— Товарищ старший лейтенант, а можно я буду на подхвате, ну там — подать, принести? — продолжал ныть Дьяченко.
— Всё, Юрка, валим отсюда, а то Назар передумает и пошлёт вместо нас кого-нибудь из других, а то и этого придурка, — сказал я тихо Пиго.
— Да я так, для понта, видишь, как Дьяк исходит на слюну, — тихо сказал мне Пиго.
Назаров догадался, что мы специально тянем резину, и, усмехнувшись, скомандовал отчаливать. Тут Дьяченко чуть не заплакал.
— Смотрите, они даже грести не могут!
— Тебе же сказали — не ссать, — сказал стоявший позади всех длинный, как жердь, Трипутин.
— Да много ты понимаешь! — огрызнулся на него Дьяченко.
Пока они там грызлись, мы выплыли на середину реки, где рядом с лодкой поднялся серый треугольник спинного плавника, а за бортом появился тёмный силуэт небольшой акулы. Конечно, лодку она не перевернёт, размер у неё маловат, но всё же, признаться, было как-то страшновато.
Юрка ударил её по спинному плавнику веслом, отчего акула рванула от лодки прочь и, поднявшись к поверхности метрах в ста от нас, продолжила своё патрулирование в поисках, вероятно, горбуши.
Было уже замечено, что акулы, заходящие в реку, без вреда для себя поднимались вверх по течению за косяками горбуши во время нереста, возможно — за икряными самками. Может быть, вкус икры им тоже был небезразличен, раз они плыли за косяками.
Заметив удар веслом по акуле, Щегольщин залез в катер и попросил, чтобы его оттолкнули от берега. Пока он возился с мотором, мы вышли на берег.
— Всё, Володя, давай обратно, — позвал его прапорщик Зверев, тоже заинтересовавшись нашими проводами.
— Оркестра не хватает, — сказал Пиго, глядя на собравшийся на пирсе армейский народ, и пошутил: — Щас пойдут отмечать, ещё бы — такое событие!
И то правда: не всякий раз кто-то отбывал на конкретное задание на другую сторону реки, не считая походов в поселковую пекарню, где для нас готовили хлеб, а тут такое, как сказал Пиго, событие. По этому поводу можно и на шару залить, если есть чем. Залить — из чего в роте всегда имелось, к примеру, огнетушители.
Это были отличные баллоны для браги. Лучшей тары для этого дела армия ещё не придумала, кроме отдельных индивидуальностей. Висит этот прибор в положенном месте, булькает сам по себе, трубка плюс бутылка с водой для отвода газа. Система сбраживания работает без сбоев. Специальный человек отвечает за это подпольное производство.
Бывало даже, что заправленный брагой огнетушитель висел прямо в казарме на определённом месте: ведь не спизжено. Главное, чтобы огнетушитель был всегда запылён и без следов прикосновений, чтобы не сомневаться, что его спалят отцы-командиры.
Кстати, в бане на чердаке кто-то на постоянной основе ставил брагу в огнетушителях, и все знали про это дело, сохраняя в строжайшей тайне. Причём сам Назаров мог запросто угоститься там с офицерами, выбирая баллон с дозревшим продуктом. Назаров при выдаче мне продуктов иногда меня спрашивал, где я беру дрожжи для банной браги, и я каждый раз включал дурочку.
— Товарищ старший лейтенант, я такими вещами — вы же должны знать — не занимаюсь, ну не пью я! — отвечал я, упирая на то, что он якобы должен знать, что я трезвенник. — Кто это делает, я не знаю.
— А кто там ставит огнетушители с брагой, если не ты!
— Ну, нельзя мне заниматься брагой, у меня от газированных напитков может начаться панкреатит, понос и рвота.
— Ты что же, никогда не пил водку? — с сомнением спрашивал Назаров.
— Вообще никогда, только вот в армии курить приучили, но я брошу, честное слово, — заверял я.

Назаров смотрел на меня с недоверием: как это — не пить водку? Вот поэтому он меня и направил на работу к Бессонову. Он так и сообщил ему, что, мол, пошлет двух бойцов — абсолютных трезвенников, — эти-то уж точно не подведут. И сомневаться не придется, и все будет чики-чики, а не то, что было в прошлый раз, когда загулявших солдат искали по всему поселку с факелами.
По прибытии по назначенному адресу нас встретил тот самый старовер Бессонов. Он проводил нас в дом, где мы закусили перед работой, а после отправились смотреть фронт работ.
— Мне Петр сказал, что вы приданы мне до вечера, или у вас есть еще какие планы? Но скажу сразу: девок в поселке нет, ну ни одной, всех вывезли на материк в институты.
Мы заверили, что нас интересует только работа.
— Ну вот и славно. Инструмент вон в сарайке: ломы, заступы, выдерги и много другого железа. Сначала лопатами собираете землю в мешки, потом складируете в сарайку. Земля хорошая, как раз на огород пойдет.
— А зачем землю на крышу, а почему не шлак? — спросил Пиго.
— От земли теплее, а шлак или другая какая дрянь тепла не держит, так-то вот, — объяснил Бессонов.

Он еще сказал, что после снятия земли с чердака нужно разобрать потолок. Доски класть отдельно, гвозди вытаскивать и складывать в ящик. Потом снимать бревна. Мох снимать аккуратно и складывать в мешки, он пригодится, чтобы не собирать его снова по лесам.
— Работенка немного пыльная, а ребята вы крепкие, думаю, сдюжите. В полдень приду звать на обед, — сказал Бессонов и отбыл восвояси.
В сарайке нашлась совковая лопата с огромным полотном, называемым в шутку «комсомольским», удобным для загребания большой массы, тогда как обычная лопата брала в три раза меньше. Земля на чердаке была легкой, как пух, вероятно, тщательно просеянной, без комков и камней. За час с небольшим мы сгребли весь земляной грунт в мешки и покидали их вниз. Но прежде чем их складировать, выгребли из сарайки всякий хлам, а потом занесли мешки с землей и бессоновский инструмент.
— А не сильно ли мы разбежались? — сказал Пиго, показывая на часы.
— Ага, сильно, а нам еще потолок ломать, — согласился я.
— Думаю, Назар нас на два дня не продаст, зашлет кого-нибудь еще, может, фиксатого. Тебе так-то надо вообще на кухне быть, может, оторвемся один-то раз, — сказал Пиго, намекая на выпивку.
— Если Бессон нальет, то чего отказываться?

Мы присели покурить, прикидывая, как бы кого заслать в магазин за цивильными сигаретами с фильтром, но улица будто вымерла.
— Странный посёлок: обычно народ тусуется, детишек как пиявок на болоте, а тут никого, — сказал Пиго, внимательно осматривая всю улицу.
Когда мы уже сняли половину потолка, на улицу выполз парень в телогрейке при тридцатиградусной жаре, на вид лет так пятнадцати. Он, услышав грохот сбрасываемых досок, подошёл к нам и стал навязчиво нас рассматривать; заметили и мы его.
— Слышь, приятель, а до магазина не слабо дойти? — спросил Пиго.
— А чего надо? — ответил он глухим мужицким голосом, отчего мы даже переглянулись: а пацан ли это?
— Сигарет болгарских, «Опал».
— А мне что будет?
— А чего тебе надо?
— Флакон водки.
— Ладно, ничего нам не надо, — сказал, удивившись, Пиго. — Плыви отсюда! Ну ты видел, Серж, флакон ему за сигареты!
— А за чекушку, — стал торговаться парень.
— Давай, вали.
— А денег много дадите на сигареты?
— А ну чеши, давай.
Парень, видя, что нас облапошить не получится, покрутился возле дома и пропал, а мы снова принялись за работу. Минут сорок спустя пришли другие малолетки в драных джинсах Levi Strauss & Co с расклешёнными цветными вставками и так же попросили за сигареты флакон. От них несло алкоголем.
— Это у вас такса такая? — засмеялся я. — А за конфеты купите?
— За конфеты пусть работает железный паровоз, — нарочито грубо ответил нам узкоглазый парень, из тех двух, видимо, из местных или пришлых удэгейцев, потому что на японца или китайца он никак не тянул. И волосы у него были до пояса при драных до бахромы в промежности джинсах — этакий хиппи поселкового пошиба.
— Тебя как зовут, наверно, Чиполлино? — спросил Пиго.
— Индеец Джо.
— Кто? — спросил, удивившись, Пиго.
— Ты, дядя, глухой, что ли? Индеец Джо.

Потом этот индеец попытался нам втюхать «пикульки» из скрученных листьев майского ландыша.
— А что это? — спросил я, рассматривая скрученные коричневые листья.
— Ну, типа гаванских сигар, только круче: курнул, и член до земли. Только затягивайся долго, она слабая.
Пиго заинтересовался и попросил затянуться на раз. Индеец Джо дал ему непочатую сигару и, подмигнув товарищу, стал с интересом смотреть, что будет дальше. Пиго помял и без того мягкую сигару и, прикурив и глубоко затянувшись, тут же выкатил по-рачьи глаза. Он открыл рот так широко, что казалось, будто у него в глотке застрял теннисный мяч. Он икнул и рухнул на колени, после чего его стало рвать пеной.
— Дыши медленно, — посоветовал ему индеец Джо, и Пиго стал дышать, но это ему давалось тяжело.
— Ну, я же сказал, что «пикульки» типа кубинских сигар, вон и член у него уже песок роет, — засмеялся Джо.
Когда Джо удостоверился, что с Пиго всё нормально, он дал мне ещё одну «пикульку» на память и ушёл с товарищем, подметая расклешёнными джинсами улицу.
— Жуткая отрава, — сказал Пиго, придя в себя. — Надо было фиксатого с собой взять, у него точно был бы до земли, а то ходит и дрочит. Я, пожалуй, угощу ею Дьяка, пусть тащится!
— Ты прав, надо быть полным идиотом, чтобы пытаться это курить, — согласился я, нюхая подаренную сигару.
После ухода индейцев к нам зашла поддатая барышня лет сорока и стала поднимать юбку, предлагая расплатиться бартером — флакон за две палки здесь и сейчас. Мы, конечно, глядя на её толстые, в мандариновых рубцах ляжки, отказались и поняли одно: ни за какие конфеты местная пьяная фауна трудиться не будет, им флакон подавай, и неважно, копеечная работа или нет. Флакон на бочку — и всё!
Сложив все потолочные доски в штабель, мы снова присели покурить, посматривая на часы, когда же нас позовут на обед. Я свои часы оставил на кухне, посчитав, что они мне будут не нужны, да и из боязни, что могу случайно сломать. Часы на точке, и тем более для повара, были на вес золота.
— Может, он забыл про нас? Уже половина третьего, — сказал Пиго.
— Я тоже думаю. А ну его к лешему с его обедом, пошли в роту!
Пока мы складывали инструмент в сарайку, на участке появился Бессонов. Окинув стройплощадку удивлённым взглядом, он спросил:
— И это всё, что вы сделали?
— А мы уже два раза пообедали, а сейчас пойдём в роту третий раз обедать, — заявил Пиго на такой бесцеремонный наезд.
Бессонов спохватился и сказал, что мясо долго варилось, а сейчас можно сходить пообедать.

— Вы бы нам купили сигареты «Опал», а то местные гонцы совсем обнаглели, да ещё включили сарафанное радио, мол, сигареты на флакон меняют.
— А что это за девушка очень пышных форм тут промышляет? — спросил Пиго.
— Ой, бегите от этой проститутки, а то подцепите всякие «скульптурные» болезни.
— Какие такие «скульптурные»? — удивился я.
— Ну, баба есть иностранная, безрукая, правда, не местная, Венерой называется; от неё, говорят, все такие болезни и идут, и за это ей руки-то римляне и отрубили. Так что не советую ничего ей совать, а то скульптурную болезнь и подхватите. Ну всё, пошли обедать.
Мяса в гуляше Бессонов нам не пожалел, рассчитывая, что до вечера мы примемся за работу с утроенной отдачей. Давно я не ел такого вкусного и наваристого гуляша.
— А что за мясо? — спросил я у Бессонова.
— Так зимой медведя на берлоге взяли, зажирел бродяга.
Мы как по команде перестали жевать, на что Бессонов понимающе сказал, что мясо проверенное, незаразное, а медведя почти уже съели давно. Назарову килограммов пятнадцать было отправлено ещё в начале декабря. Всё срубал — и жив, здоров; я же с вами его ем, и вот старуха моя тут же. Его жена расплылась в сладчайшей улыбке и закивала головой, мол, так всё и есть.
— А медведь не обидится? — пошутил Пиго.
— Этот — нет, мы с ним давно договорились, — сказал с улыбкой Бессонов и показал, как надо сделать на всякий пожарный: — «Ку, иди стороной, к нам не заходи, это тебя япона-мать обидела, ку!»
Мы тоже последовали его примеру, послав дух медведя куда подальше. Так, оказывается, делали все промысловики-медвежатники, и то, что было описано Федосеевым в его книге «Злой дух Ямбуя», — сущая непридуманная правда.
Вечером, когда мы пришли к Бессонову на ужин, он прежде нас сводил в баньку попариться под пихтовыми вениками. Вот где была благодать!
Потом, когда мы сидели у него в горнице, он рассказал мне, как нужно ставить правильную брагу.
— На пятидесятилитровую бочку берётся кипячёная тёплая вода, дрожжей щепотка, сахар — как полагается, а дальше сыпешь две горсти пшена, после кидаешь шесть ягод ландыша, но можно и без него.
— Извините, а для чего эти ягоды? — перебил я хозяина.
— Для крепости духа и ещё для дури.
— Типа наркоты, что ли? — спросил Пиго.
— Ну, типа того, но вам много нельзя — крышу снесёт, тут закалка нужна к этому яду; потом наливаешь разведённую банку сгущённого молока, чтобы убавить бражную пену, и ещё горсть брусники для вкуса и цвета этого киселя.
— И это всё? — спросил я, записав этот рецепт.
— Нет, не всё. Бочка обязательно должна быть деревянной, вон у рыбацкой артели можно взять новую, нецелованную, а вот из-под рыбы не советую — вонять будет. Ну а перед закваской бочку ставишь на бочок на жердочки поближе к печке, и крышка сверху. Накрываешь бочку платком и пробу снимаешь через полторы недели, а дальше, пока пробуешь, она и настаивается. Дальше — розлив в бутылки.
— А у вас есть что-то на пробу? — спросил нетерпеливо Пиго.

— Вы бы нам купили сигареты «Опал», а то местные гонцы совсем обнаглели, да ещё включили сарафанное радио, мол, сигареты на флакон меняют.
— А что это за девушка очень пышных форм тут промышляет? — спросил Пиго.
— Ой, бегите от этой проститутки, а то подцепите всякие «скульптурные» болезни.
— Какие такие «скульптурные»? — удивился я.
— Ну, баба есть иностранная, безрукая, правда, не местная, Венерой называется; от неё, говорят, все такие болезни и идут, и за это ей руки-то римляне и отрубили. Так что не советую ничего ей совать, а то скульптурную болезнь и подхватите. Ну всё, пошли обедать.
Мяса в гуляше Бессонов нам не пожалел, рассчитывая, что до вечера мы примемся за работу с утроенной отдачей. Давно я не ел такого вкусного и наваристого гуляша.
— А что за мясо? — спросил я у Бессонова.
— Так зимой медведя на берлоге взяли, зажирел бродяга.
Мы как по команде перестали жевать, на что Бессонов понимающе сказал, что мясо проверенное, незаразное, а медведя почти уже съели давно. Назарову килограммов пятнадцать было отправлено ещё в начале декабря. Всё срубал — и жив, здоров; я же с вами его ем, и вот старуха моя тут же. Его жена расплылась в сладчайшей улыбке и закивала головой, мол, так всё и есть.
— А медведь не обидится? — пошутил Пиго.
— Этот — нет, мы с ним давно договорились, — сказал с улыбкой Бессонов и показал, как надо сделать на всякий пожарный: — «Ку, иди стороной, к нам не заходи, это тебя япона-мать обидела, ку!»
Мы тоже последовали его примеру, послав дух медведя куда подальше. Так, оказывается, делали все промысловики-медвежатники, и то, что было описано Федосеевым в его книге «Злой дух Ямбуя», — сущая непридуманная правда.
Вечером, когда мы пришли к Бессонову на ужин, он прежде нас сводил в баньку попариться под пихтовыми вениками. Вот где была благодать!
Потом, когда мы сидели у него в горнице, он рассказал мне, как нужно ставить правильную брагу.
— На пятидесятилитровую бочку берётся кипячёная тёплая вода, дрожжей щепотка, сахар — как полагается, а дальше сыпешь две горсти пшена, после кидаешь шесть ягод ландыша, но можно и без него.
— Извините, а для чего эти ягоды? — перебил я хозяина.
— Для крепости духа и ещё для дури.
— Типа наркоты, что ли? — спросил Пиго.
— Ну, типа того, но вам много нельзя — крышу снесёт, тут закалка нужна к этому яду; потом наливаешь разведённую банку сгущённого молока, чтобы убавить бражную пену, и ещё горсть брусники для вкуса и цвета этого киселя.
— И это всё? — спросил я, записав этот рецепт.
— Нет, не всё. Бочка обязательно должна быть деревянной, вон у рыбацкой артели можно взять новую, нецелованную, а вот из-под рыбы не советую — вонять будет. Ну а перед закваской бочку ставишь на бочок на жердочки поближе к печке, и крышка сверху. Накрываешь бочку платком и пробу снимаешь через полторы недели, а дальше, пока пробуешь, она и настаивается. Дальше — розлив в бутылки.
— А у вас есть что-то на пробу? — спросил нетерпеливо Пиго.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 05.10.2026 г.