3 ч 10 гл Козявошки и козявки

Часть Третья Глава десятая

Козявошки и козявки — дембельский аккорд или веранда

Однажды Ваське-казаху пришла в голову самая глупая мысль, на которую были способны его куриные мозги и на которую повелись его друзья-старики. Дело в том, что я после приготовления обеда уходил отдыхать за гостиницу и любоваться морем, пока солдаты спокойно обедали. Хлеб нарезан, соль в солонках, горчица — ядреней не бывает, остальное они сами нальют и положат: зачем мне еще роль казенного официанта «подай и принеси»?

Так вот, этот ущербный казах не придумал ничего умнее, как сказать, что я не просто так отдыхаю, а издевательски жду, пока старики наедятся и свалят переваривать козявки повара. Народ у нас оказался мнительный и повелся на такую «плюху». Меня тут же позвали в столовую и попросили налить себе в тарелку суп. Я подумал: может, был он несоленый (так солонка всегда под рукой на столе) или еще, не дай бог, пересоленный, что у меня вообще исключено. Ну, налил себе супа, черпанул ложкой раз, другой — вроде ничего, вкусный, чего не хватает — не пойму. А старики обступили меня и смотрят, как я ем. А я думаю, что же они такое придумали против меня. Спокойно вычерпал всю порцию, а Васька мне подкладывает из своей тарелки котлету.
— Давай, ешь котлету.
— Да что случилось-то? — спрашиваю я, облизывая губы.
— Ты ешь, потом поговорим, — говорит Васька.
Ну, делать нечего, съел я его котлету и жареную картошку заодно.
— Компот твой тоже выпить? — спрашиваю.
— Пей! — торжествующе сказал Васька и глядит, выпью я или нет.
Я выпил приготовленный мной компот из полученных на складе сухофруктов и из собранных в лесу ягод.
— Может, кто-то тоже не хочет котлету? — спросил я, сообразив, что меня хотят на чем-то подловить.
Белов благосклонно разрешил съесть свою котлету, и я в процессе поедания изобразил на лице некое отвращение. После чего от котлет отказались и другие.
— Если суп не станете, так я его Азанову отдам, а то он весь день полуголодный ходит, жена-то у него в Свердловске, — сказал я, вставая из-за стола.
— Так может, мне и картошку ему отдать? — спросил я.
— А самому слабо ее съесть? — спросил Васька.
— Да чего вы ко мне пристали: «слабо», «не слабо»? — сказал я.
— Вот видели, он отказался, вы поняли, он отказался! Ну что я вам говорил? Нужны еще доказательства? — Васька показал на меня пальцем.
— Я не понял, какие такие доказательства? — спросил я.
— Васька говорит, что ты в суп козявки подкладываешь, а мы их едим, — сказал Аршавин.
— Кого?
— Из носа козявки с соплями! — крикнул мне в лицо Васька.
И тут до меня дошло, отчего они так на меня ополчились. Много я чего слушал в свой адрес от едоков, но про козявки — в первый раз. Вот идиоты!
— Ну, кому первому пришла эта мысль в башку? — спросил я, уже понимая, что это придумал Васька, только вот зачем — непонятно. — Вы что, стукнутые? Я целыми днями только и делаю, что ем, пробуя всю готовку от начала и до конца, чтобы вам угодить, чтобы было вкусно и сытно, а вы мне такое предъявляете. Да я сыт, пока готовлю! Всё, с меня хватит, не нравится — готовьте сами, больше я на кухню — ни ногой!

Я снял с ремня связку ключей и бросил на стол. И в гробовой тишине ушёл прочь сушить слёзы. Потом меня искали, а я слушал их взволнованные голоса, зарывшись в бараке в рыболовные сети. Я слышал, как старики спорили, где меня надо искать и где я могу повеситься. Слышал, как бегал с ними по всему пирсу, громыхая сапогами, Назаров с офицерами, как орали старики, призывая меня выйти. Выходить из барака я не хотел: просто было обидно выслушивать их обвинения насчёт чёртовых козявок.
Ночь я проспал под сетями, а утром отправился на кухню что-нибудь пожевать. У порога, в занавеси тумана, я случайно налетел на ведро, чем всполошил сидящих на кухне стариков — оказывается, никто не спал. Трипутин сунул мне булку хлеба подкрепиться, но я есть не стал. Васька, увидев меня, покраснел как рак и стал что-то мычать в своё оправдание.
Потом пришёл Назаров. Он не стал меня ругать, только сказал, что я поздно пришёл, потому что он ещё вчера, когда я ушёл в барак, отстучал в полк о происшествии. Позаботился, так сказать, о своих звёздочках: ведь если бы я свалил куда подальше, то с него сняли бы всё, что осталось на погонах, и — с «волчьим билетом» на улицу, в дворники. Ему это надо? Конечно, он был прав: оставление части — это ЧП. Ну и я был не вправе сваливать, а что мне было делать, если предъявляют такие обвинения? А я не оставлял свою часть, а просто отсиживался в бараке. Бежать, жаловаться — куда и кому? Знать бы раньше, я бы этому Ваське собачьи какашки в котлету подложил, чтобы он ел и облизывался, тварь!
На разводе мне объявили трое суток кичи, и ещё Назаров завернул, что я не хочу кормить роту. Получается, что Васькина выходка заглаживается, а виноват во всём только я один. Ну, я сгоряча пообещал, что накормлю всех собачьими какашками, и пусть тогда на меня никто не обижается.
Назаров, как это услышал, так побагровел; он ведь тоже иногда питался с солдатского котла, на что я ему говорил, что он не на нашем довольствии. На что он сказал, что я ведь могу что-то водичкой развести после того, как накладу ему. Ни фига себе: ему, значит, наложить густоты, а солдатам — пустоты!
В общем, деваться мне было некуда, и я стал готовить под присмотром филёров, следящих, как бы чего лишнего не кинул в котлы. Потом это всем надоело, и всё пришло в привычное русло. А что до кичи — так командир сказал: «Только так, сразу».
Стариковское время старослужащих подходило к концу, и они окуклились в дембелей. И по этому поводу от Назарова им поступил «дембельский аккорд»: строить веранду у входа в казарменное помещение. То, что дембеля нажрутся у Бессонова, Назарова уже мало волновало, просто он их предупредил: или кича, или спокойный отъезд домой.
Из чего строить — вопроса не было. На другой стороне реки стояли ещё живые остатки Нельминского рыбокомбината, правда, поселковые труженики его уже разбирали понемногу, начиная с самого его закрытия, на свои нужды, и особо не торопились. А тут, на их беду, приехал на службу Назаров, и, глядя, как он тащит всё, что попалось ему под руку, началась стремительная тяга строительного материала на личные нужды. А зачем пропадать брошенному бесхозному добру, когда отличным доскам место на командирском подворье? Назаров уже тогда про себя решил, что нужно успевать тырить то, что плохо лежит, а то всё украдут другие. Назаров с помощью солдат застелил досками свой земляной двор с возведением шикарной веранды с пограничной башенкой для своего пасынка, семилетнего очкарика Ромки. Назаров утвердил его в качестве пограничного наблюдателя с биноклем и докладом: кто куда идёт или плывёт. И Ромка усердно стучал, докладывая только тет-а-тет, потому что телефонный коммутатор прослушивался.
— Дьяченко куда-то нёс какой-то ящик, повар поймал чужую корову и доит её, Гизбрехт пьёт из бутылки… и в том же духе про остальных.
— Надо этому очкарику очки разбить, чтобы был слепошарым, — предлагал Дьяченко.
— Бинокль надо стырить! — говорил Пиго, тоже недовольный действиями малолетнего щегла.
— А может, его припугнуть? — предложил кто-то из радистов. — Изобразить лезущего на веранду медведя.
В общем, нужно этот вариант проработать, а то ведь этот очкастый прожектор везде достанет.

Обойдя остатки рыбокомбината, дембеля нашли то, что искали: рамы подходящего размера 1x1,5 метра с множественными остеклёнными секциями — как раз для веранды. Так что вопрос, с чего начать строительство, уже не стоял. Главное — осторожно перевезти рамы в лодке, ничего не сломав, а дальше — дело техники.
И вот, когда первые рамы были снесены на берег и пересчитаны согласно проекту, одну раму попытались украсть местные аборигены. Кражу, как мне рассказывали, заметили не сразу. Сначала думали, что обсчитались, и пересчитали ещё раз, а потом засекли двух подозрительных мужиков, копошащихся чуть поодаль. Когда к ним отправился Белов, то увидел украденную раму, накрытую кусками гнилой фанеры. Сашка поспешил всё рассказать своим, но пока те возились с досками, поселковые «туземцы» дали дёру, прихватив с собой раму. Заметив убегающих с их рамой мужиков, дембеля бросились за ними в погоню.
— Держите их! — непонятно кому кричали дембеля вслед убегающим.
Началась азартная погоня. Какая-то рама преследователей уже не волновала — цель была очевидной: догнать и навалять крепких тумаков. А так как в посёлке милиция отсутствовала, бояться было некого.
Скоро мужики выдохлись, не добежав до первых домов, и попросили сразу их не убивать. На них поплевали и предупредили: если ещё хоть раз подобное повторится, то им будет «крюк за кадык», и велели принести раму обратно. Мужики покорно всё исполнили, да ещё стали помогать солдатам сносить на берег доски для пола веранды.
— Мы же не знали, что это ваши рамы, вы только скажите, так мы сразу, — стали уверять мужики после пары глотков из бутылки с брагой, припасённой почти что на такой случай.
— Ну вы что, присосались у всех на виду? Сказано же: пить — за сараем, — сказал мужикам Султанбеков. — Вы же нас спалили!
— А кто пасёт?
— Да вон Назаров стёклами бинокля блестит за окном.
— А что нам Петя? Мы с Петей договоримся, — сказал один из мужиков.
Рамы решили перевозить по одной из-за большой их площади. С остальных рам, что остались на комбинате, решили снять стёкла в запас и послали туда мужиков с их инструментом, пообещав ещё одну бутылку с вкусным пойлом.
— Если выставить флягу, так весь посёлок сбежится на «стройку века», — сказал Назаров офицерам, наблюдая в бинокль за дембелями из окна канцелярии. — Надо заканчивать эти банные попойки. И вот мне непонятно, кто ставит на чердаке бани брагу в огнетушителях.
— А чем они тебе там мешают? Стоят, есть-пить не просят, — сказал старший лейтенант Азанов.

— Была бы брага какая, а то газировка даже дозреть не может как следует; пусть стоит, — поддержал его Щегольщин.
— Ага, или не дают, — сказал Назаров.
— С тобой дозреет, кажется. Сам-то тоже сосёшь втихаря от Нади, — засмеялся Щегольщин.
Под окном сбоку у канцелярии сидел Сашка Чадов и подслушивал разговор офицеров, доносящийся из форточки. У нас там так было принято — чтобы знать, что замышляют господа офицеры против своих подчинённых. Даже под полом было место для прослушки; правда, туда надо было ещё пролезть со стороны оружейки. Я сам до последнего времени не знал про тот ход, пока мне его не сдал Белов по старой дружбе в качестве преемника. Ход был выкопан путём отбрасывания земли по обе стороны траншеи под самый кабинет начальства. Лежишь на мешках и слушаешь все планы противника — благодать!
В роте, кроме меня, о ходе знал ещё один человек — «хрен с горы» Кохановский, заметивший, как я неосторожно вылез прямо на него, валяющегося от припашки стариков. Пришлось делиться секретом, хотя я хотел рассказать Сашке Чадову, но он был болтуном, и я подыскивал того, кто покрепче на язык.
Когда весь материал был перевезён и принесён к казарме, Назаров показал проект чертежа. Пол веранды должен был быть поднят до уровня входа в казарму, а выходом с веранды на улицу должна была служить лестница в две-три ступени, а там уж как получится. Старики сладили веранду довольно-таки быстро, всего за три дня, а я думал, что вся эта карусель у них затянется до осени. И даже красить ничего не пришлось: доски были уже окрашены в приятный светло-голубой цвет, только рамы чуть подкрасили. А я ещё хотел, чтобы и к входу в моё хозяйство тоже приладили такую же веранду, но Назаров заупрямился, типа не захотел списывать материалы — вот и получи. Как будто это мне одному надо!

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 10.10.2026 г.