3 ч 12 гл Подмена формы

Часть третья Глава двенадцатая

Подмена формы — чан для засолки рыбы

По прошествии некоторого времени я обратился к Назарову, напомнив ему, что мне пора выдать новый комплект формы. На что Назаров сказал, что так часто менять форму — это расточительство, можно что-то подобрать из подменки, а в той дрянненькой, в которой я хожу, можно ещё ходить. Я подумал, что он шутит, и приготовился к тому, что он отправится со мной на вещевой склад, но он сказал, что я свободен.
А я как раз уже донашивал первый из трёх сроков ношения обмундирования. Ведь китель и брюки для сапог выдавались по уставу три раза за два года службы. Третий раз немного заходил за двухлетний срок, потому что солдаты иногда переслуживали по разным причинам. Так же было и в моём случае, когда всё испортил пришедший с моря сильный туман, помешавший приземлению вертолёта, и я остался на точке свыше полутора месяцев, а потом пришлось улетать с остальными ребятами на самолёте Ан-2. И всё из-за часто приходящих туманов, а лётчики-вертолётчики опасались сажать машину в условиях «молочной видимости». А ведь по стечению обстоятельств я был одним из четверых дембелей нашей точки, кто должен был улетать с билетом на пассажирский самолёт, следовавший на Урал, но не случилось, и это было даже к лучшему.
В общем, мне самому пришлось думать, как добывать себе форму. Однажды я увидел, что вещевой склад открыт, и решил посмотреть, кто там находится. Я осторожно подошёл к входу и услышал разговор Назарова с местным рыбаком из артели: командир как раз торговался с ним по поводу каких-то вещей. Я осторожно просочился на склад и спрятался за висящими шинелями. Просидел я там недолго, дельцы скоро вышли, и Назаров закрыл складскую дверь на замок, предоставив мне возможность выбрать всё, что я захочу. Хотя времени у меня после обеда было вагон, я всё же поспешил взять то, что мне положено по праву.
Аккуратно перебрав все комплекты формы, я нашёл свой сорок восьмой размер с четвёртым ростом и примерил его. Новая форма пришлась мне впору. Потом я занялся сапогами, подбирая себе удобный сорок четвёртый размер, потому что не все они были подходящие для стопы. Случалось, что не все сапоги были сшиты как по заказу; были и криво сделанные, из-за которых можно было все ноги испортить.
Конечно, и форма, и сапоги были новые, но при умелом обращении их можно было «состарить» до неузнаваемости. Постирушка с малым процентом хлорки и дроблёным мылом смывает соломенную краску хаки до фронтового окраса, а последующая стирка в бензине смягчает цвет формы до «восьмимесячной» фактуры. Потом — опять стирка в горячей воде, чтобы вымыть бензин, потому что, если этого не сделать, работа возле печки может закончиться для меня плачевно. Частые случаи возгорания постиранной в бензине формы солдат чему-то всё-таки учат. И только после такой процедуры невозможно было отличить новую форму от старья. Разве что она была чистой и проглаженной, со стрелками на рукавах и спинке.

С сапогами так же поступают. Голенища валяют в грязи, каблуки немного стирают на носках и пятках, а саму подошву протирают наждачной бумагой, срывая весь верхний блеск «целки». Далее слой ваксы покрывает кожаную часть стопы, пропитывая её буквально насквозь, до синевы на портянках, чтобы просушить в печке над пылающими углями. Кожа в результате такой операции немного стягивается, не давая в будущем воде проникать внутрь, после чего натирается до кошачьего блеска, а с кирзой на голенище ничего не делается.
Если хочется сделать гармошку, то это уже индивидуально, но молодому солдату, по иерархической лестнице, не положено. Потом когда-нибудь, да и то при выходе в город, нужно сторониться патруля, а то сразу заграбастают в комендатуру — рвать сапоги на портянки. А здесь, на точке, «гармофан» был совсем ни к чему: баб нет, так что не перед кем фасонить в своих кирзовых лаптях.
Дьяченко тоже что-то там пытался сделать со своими сапогами — с гармошкой и каблуками, — но он был коротышка, и некоторый набор высоты за счёт подкладки под каблук был ему кстати. Но на таких высоких каблуках только себе позвоночник ломать, и я об этом даже думать себе запретил. Ходить на таких ходулях было неудобно, тем более по тайге.
Отобрав себе комплект формы, я положил его в прорезиненный мешок и, поднявшись по лестнице на чердак, вылез через слуховое окно на скат крыши со стороны моря. Зная, что резина подошвы оставляет чёрные полоски на шифере, я благоразумно снял сапоги, чуть съехал ужом к краю крыши и спрыгнул вниз, едва не поломав себе ноги о валуны в траве. Спрятав мешок среди валунов, я засыпал его прибрежным щебнем, чтобы забрать ночью, когда все улягутся спать.
Новую нестиранную форму я пока надевать не спешил, всё ждал удобного случая, чтобы меня пустили на склад порыться в «подменке», где я бы себе что-то нарыл из старья и сделал подмену формы на новую. И такой случай представился. Когда я получал продукты на три дня, Назаров приказал разобрать ящики с мясными консервами, но я сослался на то, что форма у меня одна, а подменки на хозяйственные работы нет. Тогда он, кряхтя от досады, позвал меня на вещевой склад порыться в «подменке».
— Мне ещё сапоги нужны, мои внизу, у голенищ, протёрлись, — сказал я ему.
— Ну так выбери, но новые не трогай!
Я, конечно, порылся, набрав целый мешок всякого тряпья и сапожной обуви, присмотрев ещё себе, на всякий пожарный, белый полушубок. Если распороть его на части, то можно было отправить по частям в посылках через вертолётчиков домой или попросить начальника аэродрома Васильева с тушкой горбуши для запаха, что нам разрешалось. Но дело в том, что если отправить посылку в полк, то там её вскроют, возможно, сожрут содержимое и обнаружат факт хищения. И поэтому мало кто так рисковал, и все свои посылки мы старались отправлять через третьи руки. Даже на Назарова не было никакой надежды: этот долговязый сам был не дурак порыться в чужих посылках и почитать чужие письма, изображая какую-то сверхсекретность.
— Куда столько-то? — удивился Назаров, проявляя и в этом свою прижимистость, когда я появился перед ним с огромным мешком тряпья.
— На тряпки, на хозработы… для себя нашёл кое-что из хорошего, что оставили дембеля, попробую привести в порядок.
— Да там есть из чего выбрать… постирай, повесь на чердаке, чтобы крысы не поели, и больше не проси.
— А когда выдадите новую форму? — спросил я.
— Ещё не время, потом.
Получив продукты, я оставил командира списывать то, что он уже решил продать своим добытчикам зимней пушнины, и ушёл на кухню готовить подобие своей будущей формы.
Спустя какое-то время я занялся тряпьём, взятым на складе, и демонстративно стал стирать при кухне на виду у всех. А потом, заменив комплект новой формы на это гнильё, продолжил обработку дроблёным мылом уже под видом старой. После стирки прополоскал в бензине и снова в горячей воде с мылом, до «фронтовой белизны». Сушка на пропеллере дизеля выбила все остаточные запахи бензина. Всё это было продумано ещё до меня до мелочей, и развести командиров на такую «плюху» было делом техники.
Скоро я как бы случайно засветился в новой форме, чему Назаров несколько удивился.
— Ну вот, я же говорю, что из того тряпья можно что-то себе подобрать. Дембеля сдают на склад почти новое, выбирай — не хочу, а тебе свою форму ещё носить и носить. А то ходите, стоните: форму вам новую подавай!
Решив проблему с формой, я занялся старыми сапогами, всячески показывая, как я их привожу в порядок, чтобы потом надеть уже новые, украденные и доведённые до ума, как я уже описывал выше. Сапоги Назарова тоже смутили: с непротёртыми голенищами. Правда, каблуки я немного потёр, чтобы не казались слишком новыми, и успел погулять в лесу в сапогах, слегка пообтрепав их по кустам.
А вообще, в Советской армии экономили на солдатах очень жестоко, отчего они просили выслать из дома какую-то дополнительную одежду. Шерстяные казённые носки в армии я никогда не видел и не слышал, чтобы их кому-то выдавали. И что такое трусы и майка по два комплекта на год — позорище! Посмотрел бы я, как министр обороны Советского Союза щеголял в одних «семейниках» целых полгода с протёртыми дырами на шарах! И спросил: «Ну как оно там всё, нормалёк, не жмёт?»
Однажды я прогуливался по пирсу в надежде попросить рыбаков привезти мне какую-нибудь диковинную рыбу, чтобы изготовить сувенирную поделку на дембель. На мою просьбу откликнулись и посоветовали попробовать поймать на закидушку морского бычка, похожего на морского чёрта, с широкими грудными плавниками и большой головой.
И ещё показали на большой засольный ангар на десять тысяч центнеров рыбной продукции, где располагались огромные деревянные чаны для засолки рыбы. Также сказали, что когда-то Нельминский рыбный комбинат, или, как его ещё называли, консервный завод, обслуживали девять МРС. Эти суда покрывали территорию вылова от Александровска до Владивостока.

А насчёт всякой диковинной рыбы сказали зайти в засолочный цех: там, мол, в тазу плавают всякие чудища, выловленные из ловушки. Я посмотрел, но половина страшилищ уже померла, а те, что были ещё живы, оказались слишком массивными и на сувенирную обработку не годились, и я, пока они совсем не дали дуба, выпустил их в бухту. На выходе из ангара, проходя между чанами по узкой дорожке, я поскользнулся и свалился в чан с ледяным тузлуком. И хорошо, что чан был неполный (чтобы доски не рассыхались), а залит только наполовину, но и этого мне хватило: при высоте до трёх метров я там не утонул. Наоравшись, зовя на помощь, я охрип и только мог колотить руками по стенкам. Скоро я задубел и уже не мог шевелиться, и тут, на моё счастье, кто-то прошёл от входа вглубь ангара, и я, собрав последние силы, что-то прокричал. Зашедший рыбак подошёл ко мне и, посветив фонарём, спросил:
— Ты что там делаешь?
Но, сообразив, что я вот-вот отдам концы, позвал товарищей; они меня вытащили и унесли к краю пирса, где надели на пояс верёвку с петлёй и столкнули в воду, чтобы я прополоскался от соли. Я, испугавшись патрулирующих под пирсом акул, стал барахтаться и кричать, насколько позволили охрипшие связки. Но рыбаки только держали верёвку, полагая, что мои дёрганья в петле помогут мне хорошо отстираться. Акулы, стоящие напротив меня, были молодые и на меня никакого внимания не обратили, зато я так испугался, глядя на метровых хищников, что согрелся собственной мочой.
Потом я грелся возле горячего дизеля и отхлёбывал из кружки налитую рыбаками водку.
— Почаще бы ты нырял в чан, — сказал Дьяченко, допивая остатки водки.
Ага, какой молодец: я ныряю, а он водку пьёт! После того ныряния я в ангар с чанами без сопровождения никогда не заходил, разве что когда была там работа во время путины. После прогрева я отправился на кухню, где уснул за столом.
Старлей Азанов, спустившись с ПРЦ, по привычке зашёл на кухню попросить булку хлеба и, толкнув меня, ощутил крепкий запах водки. Хорошо, что Юрка, сидевший в теньке возле кухни, сказал ему, что это мне рыбаки дали водки после моего нырка в чан. Азанов посмеялся, но Назарову ничего не сказал, а после тот и сам узнал от рыбаков, как я барахтался на верёвке, но уже намного позже.
А своего первого чёрта я потом поймал и засушил над печкой, предварительно расправив ему плавники с помощью ниток и спичек. После брызнул на него пылью бронзовой пудры и покрасил художественным прозрачным лаком, который мне дал по этому случаю Бессонов. Это он подсказал мне, что обычный строительный лак для этого не годится, и выпросил бутылёк у местного художника. Как-то я выловил саргана с огромными глазами и длинным, узким, как и сама рыба, ртом, усеянным острыми иглами зубов. Так эту рыбину у меня слёзно выпросил замполит Щегольщин, как будто сам не мог, живя у моря, сделать такое же чучело, что и подтвердило, что у офицеров нет рук. А ведь я её хотел привезти маме, но бес попутал — отдал этому безрукому коммунисту.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 10.10.2026 г.