Пермская городская аномалия

Приготовьтесь: сейчас мы с вами отправимся на самое дно. Триста миллионов лет назад на месте Перми плескалось огромное солёное Пермское море. Лучше бы оно плескалось там и дальше.

А пока едем, расскажу правдивую историю — вроде страшной сказки. Только не разбегайтесь сразу.

Сказочному герою положено три испытания; мне хватает одного — зато несколько раз в год.

Могу выбрать путешествие с женой, чтобы отдохнул уставший я. Могу согласиться на совместную поездку, чтобы развлеклась прекрасная она. А третий вариант звучит так: отвлечься от надоевшей семейной жизни — непременно вместе. Так что выбор у меня есть.

Начиналось всё стандартно. Наманикюренный палец несколько раз ткнул в карту России, пока не попал в нужную ему точку. В каком-то городе будет какой-то фестиваль.

— В каком? — из вежливости спросил я.

И вздрогнул. Бывал я там. И возвращался счастливым — от того, что вернулся.

Пермь. Сухая ветвь человечества. Нелепость величиной с город. Рваться туда — всё равно что при жизни спешить на приём к патологоанатому.

Но баки заправлены, мотор ревёт, кофе нетерпеливо вибрирует в стаканчиках — вперёд, за курсором навигатора!

Я подозревал: узнав о моём визите, город опять попытается меня извести. Как случалось в прошлые приезды.

Во рту возник привкус ядовитого шоколадного ликёра, которым угощали меня дембельнувшиеся танкисты-лейтенанты в поезде Екатеринбург — Пермь. Тридцать лет назад. Организм мой был как новенькая «Волга» с конвейера: крепкий, надёжный, железный. Спать мы свалились быстро — зато старинными друзьями. До Перми целая ночь: успеем протрезветь и похохотать утром над вчерашними приколами. Надо бы обменяться адресами. Никогда до того вечера похмелье не настигало меня раньше, чем опьянение.

И сразу тьма. Без границ, без формы. Тьма, какой она была до начала времён.

В той тьме возник крик.

— Подъезжаем! Пермь! Сдавайте постели! Туалеты закрываются через десять минут!

Этот голос гремит во мне и сегодня, а тогда он пугал соседние деревни и, возможно, будил само светило: время было рассветное, около пяти утра. До Перми оставалось ещё два часа моего законного сна.

— Сдавайте постели!

Лейтенанты-отравители нагло спали: они в танке, им не слышно. Меня качало, поезд качало, Земля под нами тоже качалась, пытаясь соскочить с орбиты. Выяснилось, что организм не расщепил ни грамма вчерашнего ликёра: шоколадная дрянь застряла в каждой клеточке. Напиток был несовместим с жизнью. Больше я с военными не пил.

— Сдаём постели! Туалет закрывается!

Чтоб тебе чаевых не видать! Чтоб у тебя титан прогорел! Чтоб тебя командировочные не любили!

В следующий раз я рискнул поехать в Пермь на своей машине — всего-то часов шесть пути. Дороги в привычном понимании не оказалось. Что-то угадывалось под колёсами, что-то было заметно американцам со спутников, но ничего конкретного. При советской власти эту дорогу хотели нарисовать на картах — и нарисовали; хотели построить — и не стали. Зато памятные кресты справа и слева верно указывали направление движения.

Тогда, в девяностые, я развозил по области товар и собирал за него деньги. Бизнес по-пермски — он такой: скромный, исчезающий. Аккуратно скомканные доллары мне отдавали в полуподвальных магазинах.

— Держи, здесь двести, всё, что есть. Торговли нет.
— Тогда возвращай товар.
— Не понял. Ты о чём, братишка? Товара нет.

Человек вроде не глухой, но говорить с ним бесполезно: аудиосигнал распространяется только в мою сторону. Тогда я впервые заподозрил у пермяков системную проблему со слухом.

Как я ни уговаривал жену взять купе или лучше СВ, мы твёрдо решили ехать на машине. А мне… как же мне хотелось показать язык той проводнице!

За тридцать лет я не успел соскучиться по Перми, а пермяки не успели доделать неначатое и исправить несделанное. Они поставили вдоль узкой трассы дорожную технику, сгрузили строительные вагончики в грязь и исчезли. Как обычно.

В Пермь едем, понимать надо.

Любые трудности пути — ерунда, если вы в машине вдвоём, а навигатор в руках у неё и перевёрнут. Так, постоянно удаляясь от цели и удивляясь новым свойствам пространства, мы всё-таки настигли Пермь — кажется, против её желания.

Этот город неприлично молод — всего триста лет от роду. По историческим меркам ему ещё не положено ни собственного имени, ни отдельного упоминания в хрониках. И Москва — ей всего-то девятьсот лет — тоже пока не заслуживает внимания: столь юное поселение может исчезнуть в любой момент, незачем иероглифы тратить. Так масштабно мог бы думать китаец, воспитанный в даосском монастыре.

Но как даос я никакой: я рождён в СССР, и мне всё кажется вечным. Я сижу на берегу своей реки и нервничаю: точно ли труп моего врага проплывёт здесь мимо меня? Или застрянет в прибрежной тине? Да и кто мой враг сегодня?

Эта мысль не даёт мне покоя всякий раз, когда я смотрю на мелкую, несчастную екатеринбургскую Исеть. В самом тихом течении мою Исеть можно перекрыть ладонью. Нет, труп здесь не пройдёт. Обидно. Зря, получается, я расселся?

Кама, на которой стоит Пермь, напротив, широка и обильна водой; она вполне могла бы называться Лимпопо, если бы решила течь где-нибудь в южной Африке. Вы скажете мне: эти сравнения глупы и притянуты за уши. Именно так — глупы и за уши. Сами про уши напомнили, а мне того и надо.

Я уже говорил про странную глухоту, поражающую пермяка, как только речь заходит о деньгах? На то есть причина. Дикая, неэстетичная причина: поговорка «Пермяк — солёные уши». Каждый раз, услышав её в детстве, я представлял огромную бочку, а в ней — многие тысячи чьих-то ушей, плотно упакованных и засоленных. По городу ходят толпы пермяцкого народа, главная примета которого — гладкие участки кожи там, где должны быть слуховые отверстия. С пяти лет я знал про этот город и заранее его не любил. Вот вырасту, думал я, потирая своё целое ухо, и не поеду в Пермь.

Но у судьбы хватает весёлого цинизма: она может обидеть даже ребёнка.

Оказалось, что Пермь теперь — культурный центр. Чего? — спросите вы. Ничего. А всей России.

Ежегодный Пермский музыкальный фестиваль — на него съедется пол-Европы. А я тут буду случайно. И ненадолго. Это приятно. Приобщиться к музыке можно по-разному: кто-то в детстве ходил в музыкальную школу, кто-то в юности слушал «Битлз», а мне выпало проникнуть в этот мир через жену-музыканта. Сам-то я двух нот связать не могу: Создатель решительно ограничил мой функционал, ибо негоже мне быть во всём равным ему.

Думаю, читателю уже понятно, с каким минорным настроением я въезжал в Пермь. Вернёмся ли мы? Стоят ли наши жизни нескольких удачных адажио?

Мне предстояло то самое испытание, про которое я упоминал в начале. Требовалось развозить жену: три-четыре концерта в день. Мимо дырявых теплотрасс, свистящих натужным паровозным фальцетом, через целые октавы пустырей с серыми клавишами пятиэтажек, между которыми мечется бедное, много раз отражённое эхо.

Гениальная находка: использовать разруху как фон для исполнения классики. Я сбросил скорость до тридцати, ибо помнил: местные ямы не дремлют. Они точно прыгнут мне под колёса, чтобы пробить покрышку, а потом, собравшись в кучу, вызывающе захихикать.

В прошлый приезд, ещё в девяностые, они разрушили подвеску представительской «Ауди», которой прежде не мешали ни бордюры, ни государственные границы.

Действительность оказалась странной и даже пугающей. Как будто живой водой окатили нелюбимый мной город. Площади, скверы, архитектура. Всё качественное, часто красивое. Не пермское.

Сомнения усилились, когда я вышел из машины и стал присматриваться к местным жителям. У всех уши на месте. У каждого.

Мосты, дворцы, променад, речной вокзал. Всё вымыто и блестит, как духовые в провинциальном оркестре, — и всё тревожит мой глаз. Везде горделиво сверкает надпись «Пермь». Не верю! Пусть это Пермь, но альтернативная.

Старинные улицы кто-то тщательно отреставрировал. Древние трамваи, помнившие ещё раннего Брежнева, кто-то поменял на новые. Люки в асфальте не выпирают чугунными грибами и не зияют чёрными дырами. На трамвайных путях позвоночник не хрустит от ударов. Так бы и ездил через рельсы туда-сюда.

Или это шутки перевёрнутого навигатора — куда он нас завёз? Или игры сверхразума. Почём нынче такое благополучие?

Откровенно жалко денег, брошенных на восстановление этого города. Я точно знаю, как их можно было потратить с пользой: у меня во дворе детские качели не смазаны — скрипят.

Подумалось: если сей пассаж опубликовать, меня не выберут мэром Перми. Именно за это я буду вечно благодарен судьбе.

Поселились в гостинице. Поели. Стало лучше.

На второй день мы взяли гида и немедленно пожалели. Гид уморил нас перечислением десятков забытых имён этого пересоленного города, не опускаясь до обобщений и исторического анализа. Все эти Солоницыны, Солонцовы, Сольниковы, Соловаровы растворились в глубинах моего мозга, не успев понравиться.

«…в конце улицы мы видим характерный архитектурный ансамбль начала — середины девятнадцатого века». Про Каму было сказано, что это транспортная артерия. Тут я убил несчастного. Обрушил на него ложноклассический портик, чтобы утих. Тело сбросил в воду в знак извинения перед рекой. Оглянулся: не видел ли кто? Нет, кругом лишь Пермь. И он стоит — наш гид, опять живой. Ему ничего: может вещать дальше. Река не приняла жертвы. Незачем приличной реке такие подарки.

Мотнув головой и сбросив наваждение, я остановил экскурсию в самом интересном месте — у ресторана. Поели мы в благостной тишине, без свидетелей. Всё-таки хороший экскурсовод должен уметь молчать.

А мудрец, который сообщит миру, что знаменитая фраза про «солёные уши» пошла от местного соляного промысла, пусть сам пишет обзор моего следующего путешествия. Думаю, про Барнаул.

Мысленно вернёмся на дно — то есть в пермскую городскую аномалию. Пора было покидать опасную зону, пока этот город меня не вычислил. Прекрасная царевна Пермь в любую секунду могла вновь обернуться болотной лягушкой — и тогда конец. Проглотит.

Но легко сбежать нам не дали. Всю строительную технику бдительные пермяки разом выкатили из лесных засад и принялись изображать на ней ремонт. Перегородив своё бездорожье, они организовали пробку на двенадцать часов, в которой вместе с нами оказались тысячи ни в чём не повинных людей. Ладно, ребята: очередная попытка извести меня — мимо. Незачёт.

Все двести пятьдесят лошадей под капотом старательно вращали колёса: они тоже мечтали добраться домой живыми. Вот доеду, сяду за компьютер и отомщу.

Или я уже отомстил?