3 ч 13 гл Антон Палыч приехали!

Часть третья Глава тринадцатая

Коровий холодец — Антон Палыч приехали! — Придурочный спортсмен — Прощай, Козёл -Трипутин — Постоялец трактира Адмирал Бебноу — Драка с Чеховым — Чехов в Лягушатнике — Могила для Чехова — Сифилис в обмен на водку — ВСК — Как ушли трусы... — Бурундуки 

По обыкновению после обеда солдаты рассаживались в теньке слева от входа покурить и перетереть новости. Я в этих разговорах участия не принимал, так как работы у меня было выше крыши: убрать и перемыть посуду, наколоть дров, подготовиться к ужину, а после я был свободен, когда все давно разошлись по своим делам.
Оставалось только задать корм ручному бурундуку Ваське, жившему в норке у родника. Если ему хотелось перекусить вкусной подачкой, он выбегал на край трубы и свистел. Перекусив, он убегал обратно к своим друзьям. И за весь день я с ним пересекался только тогда, когда ему хотелось перекусить. Он не кусался, не царапался и вёл себя достаточно дружелюбно, совсем как кошка. Любил, чтобы ему чесали брюшко и за ушком. Других он не признавал и прятался, как и от лайки Волчка, хотевшей его всё время поймать. Так они и носились: собака за ним, он — от собаки. Иногда Васька пробегал по трубе родника до конца и свистел Волчку, замирая на месте, и глупый пёс никак не мог его найти, неподвижного; а когда полосатый грызун разворачивался, чтобы удрать, их беготня возобновлялась.
Кстати, окраска шкурки местных бурундуков отличалась тем, что у них она была почти чёрная в белую полоску на спинке, что необычно. У материковых же зверьков всё было наоборот: она была рыжая с белыми полосками. Так было и с белками — здесь они были чёрные, а не серо-рыжие. И у других животных мех был темнее, как это бывает у горных животных.
По утрам перед завтраком на столбики забора садились маленькие серые совы — сплюшки. Они склёвывали приготовленные для них кедровые орешки и кусочки жареной рыбы. Правда, к ним бесцеремонно подсаживались чёрные вороны и отбирали завтраки. Приходилось применять срочные меры: обстрел камнями. Самое интересное, что вороны пугались и улетали, а совушки сидели как приклеенные.
Бывало, что я их брал рукой, и они, то ли уже привыкшие ко мне, то ли всё ещё сонные, даже не пытались вырваться и улететь. Вороны, напротив, как только я приближался, смешно подпрыгивали и отскакивали в сторону, выжидая, что будет дальше: или будут кормить, или пора делать ноги.
Дальневосточные вороны были интересны своим поведением: они переняли у белоплечих орланов тактику ловли рыбы на лету лапами, и неважно, что рыба была тяжелее их самих: они кое-как дотаскивали добычу до берега, а дальше волочили прятать в солдатский огород среди ботвы. Запоминали ли они место своего клада — трудно сказать, но иногда я находил полуистлевшие части рыбы, когда ходил за овощами в огород.

Была у меня ещё одна стратегия ленивой добычи рыбы: когда я замечал, что ворона летит к нашему огороду с рыбой, чтобы спрятать её на чёрный день, я дожидался, пока она спрячет свою заначку, и забирал её себе. Что тут начиналось! Ворона возмущённо шла за мной по пятам, распустив крылья, и мяукала. Да-да, именно мяукала, потому что местные вороны почти не каркали, а кричали: «Мао, мао, мао». На что местные рыбаки говорили, что вороны снюхались с товарищем Мао.
Однажды Назаров привёз из полка для подсобного хозяйства четырёх поросят: двух самок и двух хряков — для размножения и увеличения поголовья. А чем их кормить, он даже не подумал; с моей кухни кормить было нечем, ведь всё съедалось едоками вплоть до вылизывания тарелок. Редко когда кто-то что-то недоедал, и тогда свиней приходилось подкармливать комбикормами. Но двое из свиней были некастрированными хряками, годными только для размножения, а великий ветеринар Назаров, не зная этого, решил готовить их на убой. Ему говорили про это, но он упёрся, как ишак — и ни в какую.
С утра голодные свиньи шли за коровой, а та выполняла роль тарана, рогами бодая сетчатую дверь, насквозь извещая, что пришла за добавкой после дойки. Тут же суетились собаки — и свои, и поселковые, давно узнавшие это рыбное место для кормёжки. Наевшись, моё зверьё разбредалось кто куда, и даже когда я звал Волчка почесать за ухом, он неизменно удирал со своими приятелями. А когда приходил пообедать или поужинать, то виновато щурился, мотал хвостом и подлизывался. А ведь этого хитрого пройдоху и дома кормили, так нет — он ещё и на солдатскую кухню приходил чего-нибудь перехватить на зубок.
Корова Светка после завтрака переплывала реку и присоединялась к колхозному стаду, совершенно не боясь, что её схватит за ногу какая-нибудь озверевшая акула. В стаде у неё был свой купец для амуров — здоровенный бычара, смотревший на меня с каким-то подозрением, когда я ходил в посёлок за хлебом. На обратном пути я угощал гулявшую Светку хлебом, размоченным в молоке, что давали мне на пекарне, и под тяжёлым взором того же быка шёл к реке. Чего он там себе думал, не знаю, но несколько раз пытался на меня нагнать страху, так что приходилось браться за дубину.
Скоро наши свиньи сообразили, где ещё им можно перекусить. Как-то мне показали свинью, сосущую молоко у нашей коровы, отчего я пришёл в ужас: так вот кто ворует наше молоко, а я думал, что надои стали падать естественным образом, а тут, оказывается, вон какой скрытый враг присосался! И тогда я, схватив дубину, стал поколачивать ею этих присосавшихся пиявок.
Когда Назарову вздумалось пустить подросших свиней на мясо, хряки, видя, что их подруг валят из автомата, проломили загон, кинулись в бега и до самой зимы прятались в лесу. По выпавшему снегу их выследили и убили. Вот так закончилась эпопея Назарова по выращиванию свиней для подсобного хозяйства без поросят. Таких идиотов, как Назаров, надо ещё поискать в нашей армии, и, возможно, они где-то ещё остались как невымершие реликты. Он и нашу корову Светку приказал завалить, оставив солдат без молока. А ведь корова, по словам приезжего ветеринара, носила телёнка, и он её и его убил с помощью своего подручного — бывшего курсанта военного училища Трипутина, сосланного к нам на два года.


А когда Назаров принёс холодец, сделанный из её головы, никто к нему не притронулся. Все переживали гибель нашей коровы. Часть мяса Назаров разделил между офицерами, остальное отправил домой своим родителям.
— Ешьте тушёнку и хватит горевать, не маленькие, — сказал он нам.
И как вот уважать такого командира? Да никак. После этого случая народ настроился против командира и Трипутина, называя последнего меж собой не иначе как Козлом. И даже в столовую ходили после того, как он поест; он понял это и держал дистанцию. Он даже, с благословения командира, выгнал из санчасти санинструктора Алиева, чтобы спать там, так как начал опасаться за свою шкуру. Ведь ему в постель кто-то шутя подбросил ночью ужа — вот он обделался! Ощущение не из приятных, когда по телу кто-то ползает. А ведь действительно, горячие головы хотели подбросить ему гадюку. Он даже форточку забил на гвозди на всякий случай: мало ли что…
А когда садился в вертолёт, чтобы лететь на дембель, на крыше казармы уже белела надпись, сделанная известью: «Прощай, Козёл Трипутин!». Кто так постарался, я не знаю, но сделал он это правильно. Дождь-то всё смоет, но только не память.

Чехов
Все знают писателя Чехова, но мало кто знает лейтенанта Чехова! Интересный, знаете ли, человек; правда, он всё больше оперу писал для Назарова. Чуть где узрел что-то эдакое — тут же писульку. Назаров и ему, наверное, обещал, как и мне, увольнительную в посёлок «по бабам», хотя кто-то говорил, что у нашего «Антона Палыча» своя мадам имеется.
Когда он прибыл на МРС, Юрка Дьяченко, показывая на него пальцем, воскликнул:
— Глядите, Антон Палыч приехал!
Лейтенант лицом, конечно, не сильно был похож на знаменитого писателя, но какое-то сходство имел: усики и бородку клинышком, очки-пенсне на переносице — вылитый молодой Чехов.
Было смешно слышать, как он называл свои очки вместо пенсне почему-то «пян-се». Это ещё до приезда к нам на точку кто-то ему успел положить лапшу на уши, что настоящее название очков на пружинке именно «пян-се», а не пенсне. Лейтенанта Чехова и местные стали так называть — Пян-се, пока ему не разжевали, что «пян-се» по-корейски, на самом деле, — пирожок с мясом и капустой, на что он жутко обиделся.
Лейтенанту отвели временное жильё в гостиничном доме на краю мыса Безымянного. С чьей-то лёгкой руки дом тут же окрестили трактиром «Адмирал Бенбоу» — а что, вполне даже похожая картинка: кровожадный пират, напротив — море и ожидание гонцов от одноногого Джона Сильвера…
А мне так вообще хотелось постучать в дверь и сказать:
— Ваш ром, мистер Боунс!

Раз ко мне на кухню заявился наш постоялец из «Трактира Адмирал Бебноу» лейтенант Чехов и спрашивает:
— А почему вы не ходите на зарядку?
На что я удивился и сказал, что никогда здесь этим не занимался и что у меня и без зарядки есть чем заняться для физической подготовки, например, распиловка и колка дров.
— Но это не физподготовка, и на каком основании вы от неё уклоняетесь? — продолжил гнуть свою линию лейтенант.
На что я ему ответил, чтобы он не вмешивался в мои дела и что мне людей кормить надо, а не бегать, наматывая километры. Такое отношение к нему как-то задело самолюбивого лейтенанта, и он стал грозить мне, что напишет докладную командиру за грубость к офицеру. «Ладно, — думаю, — устрою я тебе показательную порку», — и отправился с ним на физзарядку.
Только я увидел в этом некоторую странность: те, кого он собрал, разошлись, не дожидаясь этого ненормального. Чехов, покрутившись по казарме, никого не нашёл и решил отыграться на мне, предложив сделать с ним индивидуальную физзарядку.
Мы сделали несколько растягивающих и разогревающих упражнений, потом стали бегать по маршруту: куда Чехов, туда и я. Мы сбегали, громыхая сапогами, до бани мимо ДОСа и обратно, потом обежали все наши склады и завершили марафон на пирсе, куда этот спортсмен затащил меня умываться холодной водой. После всей этой экзекуции этот придурок приказал мне являться к входу в казарму на зарядку к шести часам и ушёл к себе в «Трактир Адмирал Бебноу».
— Серж, ну как, понравилось? — я поднял голову и увидел, как из проёма чердака высовываются несколько смеющихся голов.
Оказывается, пока мы бегали, эти черти за нами наблюдали и смеялись. К слову, мы на точке даже строевой подготовкой никогда не занимались — некогда было это делать, да и ни к чему это при службе в тайге. Но Чехов это поначалу не понял и всё норовил кого-нибудь отловить и поставить в строй махать ногами и руками. Было видно, как ему в военном училище вдолбили в голову, что по утрам надо делать зарядку, а не заниматься, например, колкой дров или возиться с дизельными агрегатами. И, конечно, мы относились к этому «козлотуру» с некоторой иронией: как набегается, так и успокоится.
С завтраком я сильно опоздал, за что получил от командира нагоняй, после чего объяснил, почему так получилось.
— А почему сразу не сказал? — спросил Назаров.
— А зачем? Я думал, это вы ему приказали.
Ну, тут он и выдал Чехову по первое число, отругав в канцелярии. Отчего народ торжествовал.
На другой день постоялец «Трактира Адмирал Бебноу» с жалким видом приплёлся ко мне на кухню и попросил, чтобы его поставили на довольствие.
— Это командир должен решать, что с вами делать. У меня продукты выдаются только для солдат по норме, и то не хватает, — сказал я ему.

На что он сказал мне, что не хватает, потому что это я их объедаю. Я, конечно, вспылил и, неожиданно для себя, ударил его в челюсть, отчего он брякнулся на пол. После этого он, конечно, побежал ябедничать к Назарову. Тот пришел ко мне и начал распекать, мол, как я могу бить советского офицера. Да за такое со мной могут сделать такое — ну просто не описать что, в общем, четвертуют.
Я, конечно, в запале тоже не стал сдерживаться и тоже дал волю матерной энергии, послав на хутор Назарова и всю нашу ****утую армию.
— Ты кого послал на х...?! — крикнул мне Назаров и ударил меня своим костлявым кулаком в плечо, но не сильно. Я ответил тем же, но сильнее, и мы сцепились.
На наш крик прибежали остальные офицеры и стали нас растаскивать, потому что дело дошло до драки. Мне в таком запале терять уже было нечего, тем более после обвинений Чехова, что я кого-то объедаю!
Наоравшись, я ушел дуться за чеховский трактир, оставив этих психопатов одних. Что они там выясняли меж собой, я не знаю. Потом послали за мной — я не пошел, и тогда Назаров сам пришел и сказал, что лейтенант еще не въехал в службу, а я должен был ему ее объяснить. Во как повернул: это я, солдат, должен что-то объяснять офицеру, а не сам командир. И в этом была вся хитрожопость Назарова. Все виноваты, только не он!
Потом Чехов снова стал борзеть, пригласив в канцелярию, так сказать, тет-а-тет, и в отсутствие Назарова потребовал, чтобы я носил ему в трактир завтраки, обеды и ужины, на что я опять его послал.
— Убирайтесь отсюда оба! — заорал Назаров, указывая на дверь.
Вечером в канцелярии Чехов сказал мне тет-а-тет, что я трус и прикрываюсь командиром. Сказал он это нарочито громко, слегка приоткрыв дверь, чтобы слышали все, кто был в тот момент в казарме. Дальше я не стал слушать монолог из его оскорблений и вышел вон.
Спустя некоторое время Чехова поставили на довольствие, и, когда он понял, что кормится с моей руки, стал относиться ко мне сдержаннее. Но опять стал домогаться своими физическими упражнениями.
Однажды он где-то задержался и не успел к обеду. Ну, я его не стал ждать и его обед отдал кому-то из молодых: пусть подкрепятся. Спустя пару часов явился Чехов и уселся в столовой, очевидно ожидая, когда я ему принесу его обед. Но я это проигнорировал и занялся просеиванием сухой глины, чтобы подмазать дымящуюся в некоторых местах печь.
— Солдат, где мой обед?! — раздался голос из столовой.
— Я вам не солдат, я повар! — в тон ответил я ему.
— Повар, я жду свой обед!
Я молчу и работаю. Тогда он подходит ко мне и спрашивает опять, где его обед.
— Согласно предписанию, по прошествии двух часов невостребованные продукты отдаю поросятам во избежание порчи и предотвращения кишечных заболеваний у личного состава.
— Но это же саботаж! Свиньям можно, а мне нельзя? — возмутился Чехов.
— Ну вы же не свинья, и вообще, согласно приказу Минобороны, готовые блюда хранятся на остывшей плите не более двух часов. Мармита у меня нет, как и холодильника. Так что все претензии — к министру обороны. Кто у вас там министр?..
Чехов не нашел, что сказать, и вышел скорым шагом из столовой, потом вернулся и сказал с видимой обидой:
— Скоро прилетит ответственный за физическую подготовку, вот тогда посмотрим, как вы подготовлены для сдачи норм по комплексу ВСК и на вашу закаленность, — сказал он, не оставляя своего намерения сделать из нас гладиаторов.
— Ну, тогда, может, вы и в море искупаетесь? Водичка там щас не очень теплая, как раз для вашей закалки, если вы не трус, конечно, — съязвил я.
Чехов посмотрел на меня, потом на море и сказал, что может и искупаться.
— Только получите сначала инструкцию у командира.
— А зачем мне инструкция? Я что, маленький?
— Ну, тогда вам лучше поплескаться ладошками в лягушатнике на мелководье, на том пляже, где бухта, — я показал ему на пляж на другой стороне реки.
Чехов, видимо, был уязвлен мной и решил доказать, что он не трус, и мы отправились на пирс к рыбацкой артели. Конечно, я не собирался его отпускать на глубину, но хотелось посмотреть, сдрейфит он или нет.

Чехов попросил артельщиков переправить его на другой берег, где прошёлся по пляжу и стал раздеваться.
— Чего он это делает? — спросил меня один из рыбаков.
— Служба не в радость, топиться, видать, собрался.
— Так там же акулы плавают!
— Ну так идиот же! — ответил я.
Рыбаки стали кричать Чехову, чтобы он не купался. Тот подошёл к устью и спросил, почему нельзя.
— Там мако!
— Какое мако? — спросил Чехов.
— Акула-людоед! Всё, давай сюда, хватит, поплавал! — крикнул я ему.
Чехов повернулся в мою сторону и выразительно посмотрел на меня. Было видно, как его лицо пылало свекольным цветом от ненависти ко мне, но он сдержался на людях, а потом стал смотреть на набегающие на песчаный берег волны. Одевшись, он отправился на прогулку по пляжу, собирая цветные ракушки.
— Ты, что ли, ему подсказал, где купаться? — спросил бригадир артели Сороколетов.
— Так я сказал, что в лягушатнике, и на глубину не ходить. Всё равно там вода холодная.
Чехов, узнав, что я по своей дурости купался с акулами, сказал, что лучше бы они меня сожрали, на что я парировал:
— А что же вы не пошли купаться в лягушатник?
— А вы что, хотели, чтобы меня съела мако?
— Так я же вас предупредил, что плескаться надо у берега ладошками, а вы собрались сразу, как Хемингуэй, на глубину; конечно, вас там могла и косатка ухватить.
— А тут что, и косатки водятся? Вы что же, их видели или разыгрываете меня? — удивился Чехов.
— Да почему же? Вон у рыбаков спросите, они вам скажут. Было раз, косатку штормом выбросило, так местные из посёлка все зубы повырезали на сувениры. И на соседних точках так же было.
Когда народ узнал, что к нам едет ревизор по физической культуре, то в казарме стали рыть яму.
— Кому могилу роете? — спросил замполит Щегольщин, увидев, что солдаты копают большую яму прямо в казарме.
— Да тут одному умнику, — пошутил Пиго.
— Кому?
— У кого звёзд на погонах меньше, чем у вас.
— Чехову, что ли? — засмеялся замполит.
— Алиев говорит, что скоро загнётся. Крышак поехал, последняя станция.
Замполит ещё пуще засмеялся и пошёл в канцелярию.
Потом к нам вышел Назаров, он посмотрел в яму, сказал, чтобы её сделали пошире.
— Для чего? — спросил Пиго.
— А вот тебя тут закопаем и... — он посмотрел на солдат и показал на Дьяченко. — Я вам покажу, как офицеров оскорблять!
— Да кому он нужен, ваш Чехов? Он сам себя скоро в могилу сведёт, всё-то ему надо!
— Не ваше дело!
Почему в казарме копали яму? Дело в том, что высота турника не позволяла крутить в казарме упражнение «подъём с переворотом» и тем более «солнышко». Вот и придумали низ турника углубить на метр и высоту потолка поднять настолько же. Всё это обшили досками и покрасили. Правда, неудобство было в хватании за перекладину самого турника, и приходилось подпрыгивать сбоку. Иногда срывались и падали вниз. Конечно, коротышам помогали, поднимая за бёдра. Всё это делалось на зимний период.

Я перед отбоем иногда подтягивался, но в основном, как заходил в казарму, так и падал на койку. Днём между делами делал нормы ВСК выше казармы, в лесу, где между сосен была установлена штанга. Кто там оборудовал то место, я не знаю, но это было лучше, чем крутиться под носом у Назарова на стадионе. Вот туда и ходил. У нас на точке спортом никто не занимался, считая это пустой тратой времени.
А вот обследовать скалистый берег для меня было поинтереснее всяческих физических упражнений. Я раз выловил бутылку с запиской на японском языке. Прочитать не смогли, но поняли по рисунку, что нас послали... Да много чего вылавливали: бутылки с алкоголем, парфюм и всякие плавающие безделушки. Раз на берегу нашёл коробку с японскими красными иероглифами, показал бригадиру рыбаков Сороколетову. Он покрутил её и, найдя какой-то хитрый приём, открыл, а там лежало увесистое золотое кольцо со вставленным маленьким бриллиантом.
— Обручальное, наверное, — жених выкинул, расстроился, дурак, что замуж не взяли. И как ещё коробка не утонула!
И предложил мне за кольцо деньги: типа, зачем мне оно, тем более что чужое, а ему сгодится. Я согласился и взял 200 рублей. При этом он сказал мне, чтобы я помалкивал, а то сразу на кольцо найдутся свои охотники. И, кроме того, посулил отправлять через него маме посылки с красной икрой.
— Чего ещё найдёшь ценного — бегом ко мне, будь спокоен, не обижу, — сказал он мне.
Скоро, с прилётом «белых мух», Чехов показал всю свою дурость, на какую был способен, когда меня позвали на физические упражнения с обтиранием снегом. Присоединившись к раздетым до пояса ребятам, я раздеваться на холодном ветру не спешил. Наоборот, смотрел вытаращенными глазами, как этот очкастый кретин сунулся в сугроб и стал весело обтираться снегом.
— Он что, совсем больной? — спросил я у ребят, увидев, как Чехов барахтается в снегу.
— Он не больной, он отбитый на всю голову, — тихо сказал Пиго.
— Завтра начнёт гнить заживо, — сказал Дьяченко.
— Все натираются и закаляются, — приказал Чехов.
Я посмотрел на этого стукнутого, повернулся и ушёл на кухню.
После завтрака на кухню пришёл Чехов; он начал меня распекать за то, что я ослушался приказа и ушёл с физподготовки.
— Вы как давно служите на Дальнем Востоке? — спросил я у него.
— А что такое?
— Климат здесь сырой, а снегом здесь натираться опасно, нужно хотя бы год прожить для адаптации организма.
— А вы меня не пугайте, я закалённый!

И тут я на полном серьёзе понёс такую пургу, отчего у Чехова задымилась голова.
— Ну смотрите, скоро будете гнить... А если будете распространять сифилис, вас определят в таёжный лазарет при лепрозории на Единке: там как раз таких идиотов, как вы, лечат в принудительном порядке. А вообще, нет такой венерической болезни, как сифилис. Учёные доказали, что грязный снег вызывает на коже инвазии, и человек заболевает... сифилисом. На самом деле эта инфекционная болезнь не связана с половым влечением между мужчиной и женщиной. Это было предположение врачей, но оно почему-то утвердилось в массах, и даже Ленину приписали, что он им болел. Так что на вашем месте нужно срочно натереться водкой, чтобы смыть ещё не начавшуюся инфекцию. Вы чего так на меня смотрите? Все солдаты это прошли, и офицеры, и прапорщики, и их жёны, и дети. Не вы первый, не вы последний. Все местные жители периодически так делают. А то смотрите — нечем будет молодую жену радовать, отпадёт. Водка продаётся в поселковом магазине; если поедете себе покупать, берите сразу бутылок десять впрок. А продавщице скажите, что хотите сделать настойку на местных травах. Но я вам ничего не говорил, и ещё: купите мне пару штук тоже на всякий случай для натирки, а то мой запас почти кончился. Но это — между нами. Договор?
Чехов подумал и медленно сказал, согласившись, всё ещё переваривая сказанное мною.
— Договор.
— Ну тогда, как купите, так и деньги отдам. И поспешите, пока лёд на реке не встал, а то потом поздно будет. И никому о своём горе не рассказывайте, а то смеяться будут.
На другой день Чехов купил водку и принёс мне две бутылки, я расплатился и посоветовал водку в доме не держать, а спрятать на чердаке, зарыв в землю. И сказал: я не вор, чтобы красть чужое, и чтобы он помалкивал, что купил мне водку, а то, если Назаров узнает, он его прибьёт.
Чехов, несмотря на нашу с ним ругань, молчал долго, а когда узнал, что я ему всё наврал, обижаться не стал и пообещал меня так же разыграть.
— Зачем же предупреждать? — подумал я про себя. — Кто предупреждён, тот вооружён!
— А водка у тебя ещё осталась или ты её всю выпил? — спросил я у него.
— Осталось то, что закопал на чердаке, а что?
— Так я бы купил её у тебя, чего ей зря пропадать.
Чехов подумал и сказал, что получается, он мне её и купил, так что ли?
— Ну, так или деньги, или пусть она там лежит.
Чехов согласился продать три бутылки, остальное он пустит на настойку на травах. Я ему принёс деньги, и мы пошли откапывать водку. Как Чехов её закопал, так она там и лежала в целости и сохранности.
— Екатеринбургские купцы во время революции 1917 года не стали ждать, когда гегемон придёт с обыском, и закопали свои накопления кто куда — временно, конечно; ведь как там всё обернётся, никто тогда не знал, надеялись, что Советы падут и всё вернётся обратно. Чердак с земляной подушкой, по их мнению, был надёжным временным местом. И только единицы поняли, что Советы пришли навсегда, и, пока границу не закрыли, сорвались, увозя свои сокровища на сохранение в иностранные банки. Так что если придут с обыском, то бабло лучше на чердаке не прятать, а в тайге схоронить.

В общем, Чехов понял, что я сделал его сообщником; еще и сам лично купил мне водку! И злился на меня из-за этого еще больше, а ведь считал себя умнее меня.
Водку, которую купил мне Чехов, я со своими ребятами не пил, чтобы не было вопросов, где я ее взял. Я ее употреблял с прапорщиком Зверевым. Иногда он покупал чекушку, которой хватало за глаза, а пол-литра — это был уже перебор. Так мы по очереди и угощались, пока не выпили все мои пять бутылок.
Скоро Чехов всем объявил, что прилетел ответственный старлей по физической подготовке и всем нужно сдать нормы ВСК. Стали собирать народ. Прилетевший старлей показал свои бумажки с описанием норм, стал смотреть, кто на что способен, и тут же начал выписывать удостоверения с красной звездой и вручать значки. Под конец вспомнили обо мне, а я как раз на колке дров трудился. Ну, послали за мной и говорят, что надо сдавать нормы ВСК, а как мне сдавать — я весь потный и устал как собака!
А этот хренов тренер давай меня гонять, а потом и говорит, что ваш повар только жрать и умеет, а сдать норму как следует не может. Тут я обиделся, ну и послал его подальше и ушел. Старлей — в крик. Потом командир ему все объяснил, показал кучу дров, но тот уперся: как же, рядовой послал его нах, и выдать значок первого разряда отказался, дал второго. Потом я свой значок называл «сдача нормы по колке дров второй степени».
— Ну что, не сдал на первый разряд? — язвил Чехов. — А ты вместо ****ежа сам бы поколол кубометр дров, а потом без отдыха полез на перекладину и выполнил всю норму первого разряда ВСК хотя бы без кросса, вот бы мы посмотрели, какой ты герой! Ну что, слабо?
Чехов покраснел и говорит, что колоть он дрова не разучился и, если надо, так сделает.
— Ну так сделай!
Чехов аж весь вспыхнул и спросил, есть ли чурки. Я показал ему сложенные чурки на дворе кухни, мне их попилили два Юрка, и он, сняв китель, приступил к рубке двадцати чурок.
— Давай на время, без отдыха, — сказал я ему.
Чехов и так был весь злой, сказал, чтобы я не крутился у него под ногами и что он докажет, что сдать на ВСК он может даже с кроссом, и приступил к рубке.
Пока он колол дрова, я сходил к Назарову и сказал, что Чехов решил проверить, сможет ли он потом сдать на первый разряд ВСК. Назаров только посмеялся и выдал свое любимое:
— Чудаки вы оба!
Но посмотреть из-за угла на Чехова он все-таки сходил.
— Завтра болеть будет, — усмехнулся Назаров.
Когда Чехов закончил рубить дрова, меня в казарме уже не было, я ушел на пирс к рыбакам за камбалой, откуда присматривал, как Чехов ищет меня возле казармы, чтобы сдать норму ВСК.
— Вот придурок! — ухохатывались рыбаки, когда я им рассказал, что нашел себе рубщика дров.

Потом Чехов узнал, что я опять его надул, и не разговаривал со мной, наверное, недели две — так он на меня обиделся.
Спустя некоторое время я появился перед ним со знаком классности 1-го класса. Он посмотрел и только презрительно фыркнул, съязвив, что для полного счастья мне не хватает ещё комсомольского значка.
— А зачем он мне? Я и пионером не был, — парировал я ему.
Ну, вероятно, он был в доску идейный, раз отправился к замполиту спрашивать, почему я не комсомолец. Я уже имел беседу с замполитом на тему, почему я до сих пор не комсомолец, и он сказал Чехову, что если повар не был пионером, так как же его принять в комсомольцы?
— А-а, так тебя выгнали из пионеров? Теперь понятно, почему ты такой дерзкий, — сказал Чехов.
— Дурак ты! Из пионеров меня выгнали из-за того, что я в пионерском галстуке продавал аквариумных рыбок. Учительница из нашей школы увидела и пожаловалась директору.
— Не может быть, чтобы из-за этой ерунды выгнали из пионеров, — сказал Чехов.
— А вот так было на самом деле. Выгнали за то, что я торговал на Шарташском рынке аквариумными рыбками, и дирекция нашей школы сочла, что я спекулянт. А я помогал маме: нас у неё было трое парней, я был младший. А папа мой «погиб геройски на Севере» — так гласила легенда. А потом я сам себя «принял» в пионеры: надевал почти каждый день галстук (цена его — 45 коп.) взамен снятого, и отстали. Это я на деньги от продажи рыбок покупал галстуки — пошёл на принцип! Ой, да много чего было у нас в школе несправедливого, можно часами рассказывать. Вот пойду на пенсию и напишу про всё, что было в армии, и как ты мне колол дрова. Всё по правде. Чтобы твои дети узнали, каким был их папочка, а внуки — дедуля!
— Я тоже напишу в своих мемуарах...
— Так ты можешь только Назарову жаловаться да депеши писать особисту Щегольщину.
— А он особист? — удивился Чехов.
— Ага, завербует, и будешь ему стучать, а в армии стукачей не любят, и, как выражается Назаров, «скалы у нас высоки, а пропасти глубокие: пошёл человечек погулять — и нет человечка, то ли медведь, то ли волна слизнула».
Чехов, наверное, подумал, что я ему сделал предупреждение, но к Назарову жаловаться не пошёл.

Последнее время я с Чеховым после наших бурных перепалок был на «ты», когда мы оставались тет-а-тет, а на людях, конечно, на «вы», чтобы не задеть его юношеского самолюбия. Хотя мы с ним были почти ровесники, о чём я ему не раз говорил, а он всё время пытался доказывать, что он старше меня.
— Встретил бы я тебя на гражданке, точно бы дал по шапке! — говорил я ему.
— Да ты трус! Ну ударь меня, ударь! — предлагал он, разводя руками.
Ага, я его ударю, может, фонарь поставлю, а меня за это — на «дизель». Вот дурака нашёл! Всё простить мне не мог, как я его надул с водкой. Напротив, я ему стал делать мелкие пакости, о чём он и не мог знать — кто же это над ним так издевается. Да и одного удара ему в лицо сгоряча, видать, не хватило, раз он так настойчиво приставал ко мне, сообразив, что только так он мне может крепко насолить, а я ему специально не стал давать повода, чем только бесил его ещё больше.
Все они, офицеры в армии, смелые, находясь выше солдат. Чем и пользовались, унижая подчинённых, не имевших возможности ответить на кулаках, а очень хотелось бы отвесить хорошую оплеуху.
— Да ты трус! Ну ударь меня, ударь! — отдавалась у меня в ушах настойчивая просьба недоумка Чехова.
Помнится, первое моё «соление» в его адрес было сделано, когда он повесил на верёвку постиранные майку и трусы. После ребята заметили, как он пристально смотрит с обрыва на скалистый берег, что-то там выискивая. Ему Пиго тогда сказал, что, если он хочет найти какую-нибудь раковину, так это надо на пляж идти. Чехов от досады только махнул рукой и отправился на поиски пропавших вещей вниз.
— Куда это он полез? — спросил я Юрку.
— Ракушки искать.
— Там же скалы.
— А ты объясни ему, придурку.
Чехов терпел жизнь без трусов три дня до банной субботы, а как натягивать галифе при офицерах без белья? Тут он и дал слабину: пришёл весь зарёванный к Назарову посоветоваться, что ему делать. Тот, скрепя сердце, выдал ему майку и трусы и посоветовал сушить бельё дома, мол, ветра у нас тут сильные, так что может вместе с прищепками унести в море. И самому у обрыва не болтаться.
— Так повар же там ходит, а почему мне нельзя? — удивился Чехов.
— А вы на него не смотрите, он же стукнутый! Он и с акулами плавает!
— Как это плавает? — удивившись, спросил Чехов.
— Так он же Ихтиандр, ёшкин корень!
После ужина на посиделках у печки на кухне парни выкладывали, кто что услышал и увидел, делились последними новостями, а я мотал на ус.
— Да ты трус! Ну ударь меня, ударь! — слышалось мне откуда-то издалека, когда я засыпал после напряжённого дня.
Как выяснилось, наш бурундук Васька (жаль, нет его фото) был очень редкого тёмно-чёрного окраса с белыми полосками, что в природе встречается крайне редко: обычно чёрные бурундуки полосок не имеют. И, как выяснилось, численность таких зверьков учёным неизвестна. Значит, Васька был уникум.
Я совсем забыл про другого бурундука — Славку, вероятно, брата Васьки. Его приручили уехавшие домой дембеля, и он, заскучав без своих друзей, появлялся у родника реже, а может, женился.
А вообще известны самые распространённые мутации бурундуков: агути (обыкновенный), кремовый (бледный белый), корица (рыжий, циннамон). Есть несколько вариаций по цвету: белый с рубиновыми глазами — альбинос, пегий и серебро. Бурундуки, как и белки, очень прилипчивы к тем, кто их приручил.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 10.10.2026 г.