3 ч 14 гл Морепродукты

Часть третья Глава четырнадцатая

Корниловщина — камбала — одержимый палтусом — гребешки — осьминог — крабы — акулёнок — рыба с присоской

Пока вышеупомянутый лейтенант Чехов старается привить нам снежную закалку и утреннюю физзарядку, мы, то есть я, автор этого труда, и вы, мои читатели, пойдём в другую тему, где никто никого не заставляет заниматься всякой ерундой.
Когда при очередном получении продуктов на три дня я попросил у Назарова фасоль (а то горох уже приелся):
— Нет у меня фасоли. Мне доставляют то, что положено, а не то, что я прошу. А ты не должен ограничиваться только кашей, придумай, чтобы всё было неожиданно и сытно, — сказал Назаров.
— Не понял: то придумай, а то нельзя. Что-то у вас, офицеров, как-то всё просто: сделай из того, чего нет!
Назаров так на меня посмотрел, словно я для него был как застарелая головная боль.
— Да в ****у ваши головняки: то давай, а то нет! — рявкнул я со злости.
— Ты на кого тут голос повышаешь? Осмелел! — крикнул на меня Назаров.
— А ты кто мне тут, пахан, что ли, чтобы на меня орать? — крикнул я.
Мы постояли, глядя друг на друга, а потом Назаров, перехватив мой взгляд, посмотрел на стоявший в углу пожарный лом и, смягчившись, сказал:
— В магазине есть всякие крупы, если так надо, можешь скататься…
Я не ответил и отправился осматривать склад и остывать от нахлынувшей ярости.
И как раз так получилось, что Назаров окончательно доконал прапорщика Корнилова, и тот попросил перевод на другое место службы — подальше от этого тирана. Прапорщик уже давно стал готовиться к отъезду и собирал вещи в коробки. Я заходил к нему в гости, и он потихоньку от командира давал мне всякие азиатские специи и крупу, накопившуюся у него от пайка. А однажды утром, когда я пришёл на кухню, он уже поджидал меня с мешком белой фасоли.
— Это из моих запасов. Есть ещё, но вечером, когда этот Душман (Назаров) отправится после развода спать.
Потом, после отъезда Корнилова, я приготовил неожиданно вкусное блюдо и подал на стол. Все были довольны. Затем я сделал фасоль с томатным соусом. Когда Назаров узнал про фасоль, то пришёл в бешенство:
— Как ты мог? Это же корниловщина! С этого дня всё по меню, и никаких котлет! Фасоль — на помойку!
В ответ я наорал на него при офицерах и чуть было не вцепился в него. Хорошо, Щегольщин вовремя перехватил меня.
— Спокойно, Серёжа, спокойно! — сказал он.
— Ну и гнида ты! — с некоторых пор я в запале начал распускать язык, видя по отношению к себе хамство.
Назаров, наоборот, стоял и улыбался, глядя, как я беснуюсь, зная, что за моими угрозами ничего нет, а сам он был в роли хозяина положения.
— Попался бы ты мне на гражданке, я бы тебе всю морду разбил! — говорил я ему.
— Да знаю, знаю. Я таких, как ты: чуть дембель подкатит, ноги в руки — и на поезд. Свистун!
Я выбрасывать ненавистную Назарову «корниловщину» не стал, и мы её потихоньку съели.
Я потом узнал, отчего Назаров так ругался: он, видите ли, где-то прочитал, что употребление сырой фасоли вызывает затяжную диарею, спазмы удушья и головную боль. И это правда, когда она сырая, но сколько надо её съесть, чтобы получить отравление? Да и какой дурак пойдёт на это, когда её можно отварить и готовить из неё всё, что захочется. На все мои стоны Назаров говорил: «Разнообразь солдатский стол, рыбы в море навалом», а потом набрасывался на меня, почему я не согласовал с ним готовку из какой-нибудь рыбы, доказывая, что в море есть ядовитые рыбы. А на фига мне какие-то ядовитые? Что, я камбалу от рыбы-кочегара отличить не смогу? Или ядовитого щитомордника от миноги?
Он любил обзывать меня чудаком по любому поводу, а однажды у входа в казарму у меня сорвалось на его «чудак» — «сам ты мудак»! Отчего он весь покраснел, как краб. Ладно бы мы ругались с ним один на один, так при нас находился командир пограничной заставы. От услышанного у него глаза полезли на лоб, а Назаров сказал:
— Повезло, что у тебя нет таких бойцов, ты бы повесился!
— Ну, боец! — только и сказал капитан-пограничник.
— А здесь, товарищ капитан, бойцов нет, и Красной армии тоже!
И я, не отпрашиваясь, пошёл прочь.
— Ну ты видел, а! — сказал Назаров.
— А он у нас стукнутый, больной, — услышал я голос Трипутина; он выглядывал в окно и всё слышал.

Я пришёл в казарму и попросил у него болотные сапоги для ловли камбалы в устье Нельмы. Трипутин, назначенный врио старшины роты, развёл руками: нет и не будет.
— Сам ты стукнутый, — сказал я ему.
Сказав ему ещё тогда, что подслушивать нехорошо и выслуживаться тоже, я увидел, что Трипутин сначала вскинулся на меня, а я ему ответил, что у меня ещё есть много «черпаков». Он остановился и сказал, чтобы я шёл — и очень далеко. И больше я у него никогда ничего не просил, а потом придумал ему презрительную кличку и написал левой рукой на входной двери казармы мелом: «Устроить „Козлу“ бойкот» — и, как ни странно, все на это пошли с удовольствием, сообразив, кто этот «Козёл» на самом деле. Об этом узнали и офицеры, а Назаров спросил у меня, кто это всё придумал.
— А вы у Чехова спросите, он наверняка знает.
— Ну, Чехов, наверное, всё знает, — передразнил меня Назаров.
Обычно я ловил молодую белобрюхую камбалу в речке Нельме, у устья, в месте впадения её в бухту, где речная вода перемешивается с морской. Молодые акулы, пасущиеся там, целыми днями находились в пресной воде; многих я уже знал по облику и по засечкам на плавниках. Возможно, они там находились временно, но никаких отклонений, указывающих на то, что им там плохо, я не заметил. Даже если им было бы некомфортно, они могли свободно уплыть в море. Акулы, преследуя косяки горбуши, нередко поднимались высоко по течению и так же скатывались обратно, если только не забредали на мелководье, где нерестилась горбуша. Там, на мелководье, выжить у них шансов не было.
Ловлю молодой камбалы я осуществлял следующим образом. Заметив характерную полоску на песке, иногда с еле заметной воронкой, где плоская рыба подныривала под него, чтобы пройти под тонким слоем и вынырнуть впереди глазом вверх, я её острогой накалывал. Глупая рыба думала: раз она спряталась под песком, то никто её не увидит, а вот про полоску, оставленную на песке в месте заныривания, она, вероятно, и не знала. И тогда, зачем ей был нужен глаз над песком — непонятно. Никакого эволюционного соображения!
Разделывать такую рыбу просто: надо под углом срезать одновременно желудок и голову. Класть на политую маслом раскалённую сковороду спинкой с циклоидной частью, а светлым брюшком вверх. У некоторых видов твёрдую панцирную часть спинки удаляют, но белобрюхая камбала жарится со спинкой; в этом случае она вполне съедобна, и какой-то особой жёсткости не заметно. Жарят белобрюхую камбалу с обеих сторон до оранжевого цвета, мясо становится очень нежным и вкусным. После жарки мясо освобождается от костей и кладётся на хлебный ломоть, так что такой деликатес уходил влёт, ещё не дойдя до стола столовой. Поедался едоками возле печки с моего разрешения. Всяких вольностей на кухне без меня я патологически не терпел.
Однажды мне повезло выловить небольшого палтуса с помощью закидушки с толстой леской, которую мне дал Сороколетов — половить чего-нибудь на ужин, потому что не всегда рыбаки выходили на лов, а рыба для ужина нужна была свежая.
— Как мне выловить палтуса и что мне для этого нужно? — спросил я у рыбаков из артели, прежде чем попробовать что-то поймать.
— Здесь тебе на малых глубинах его не поймать, нужно его брать со ста метров и более, но вряд ли возьмёшь руками: рыба тяжёлая и бойцовская. А камбалу можно и на малых глубинах, если её кто-то другой не перехватит.

— Здесь, у берега, местами глубина примерно до десяти метров, дальше — понижение до двадцати; куда добросишь с учётом того, что наживка должна упасть на дно? И не факт, что вытащишь палтуса: там твою наживку может перехватить кто угодно.
Получив такую информацию, я отправился к бригадиру рыбаков за снастью. Он поначалу ничего путного мне не сказал, и я ушёл от него, намереваясь придумать что-то своё.
И вот, чтобы достичь глубины хотя бы пятидесяти метров, я решил забросить леску с самой верхней точки скалистого обрыва Нельминского хребта. Но где взять такую длинную леску, я и понятия не имел. Я опять пришёл к рыбакам и стал выпрашивать длинную леску. И тогда мне решил помочь бригадир рыбацкой артели Сороколетов: он удивился моей упёртости и сказал, что необязательно забрасывать леску с такой высоты — достаточно закинуть с обрыва, где находился трактир адмирала Бебноу. Но к концу лески нужно привязать капроновый шнур, закреплённый за скальный обломок, чтобы добыча не утащила всю снасть на глубину. Он отмотал мне кусок толстой лески и подарил несколько здоровенных крючков.
— Это на камбалу, если повезёт, то подцепишь другую рыбу. Это же океан: бывает, и не знаешь, что попадётся. Главное — терпение, — сказал Сороколетов.
— А если рыба сорвёт крючки? — спросил я.
— Ну, ради такого дела ещё дам. Вы ведь на путине нам помогаете, так и я тебе помогу. Только смотри: если попадётся тяжёлая рыба, шнур на руку не наматывай — утащит в море, лучше позови кого-нибудь на помощь.
Сколько я ни забрасывал леску с приманкой — кусочком сала, — ничего вытащить не мог: то ли невкусная наживка была, то ли под мысом рыба не водилась. Но в один из дней Сороколетов дал мне бутылочку с жидкостью — замочить в ней приманку. И дело сразу пошло. Я вылавливал всё что угодно, только не палтуса. Очень часто на закидушку попадались сарганы, скумбрия, кочегары, бычки, мелкие акулы, камбала и другая неизвестная мне рыба. Я уже знал, что и среди рыб бывают ядовитые гады, и забирал только проверенные временем экземпляры. Это было как сбор грибов в лесу, но всё было не то, что нужно, хотя каждая выловленная рыба была желанной добычей.

Помимо своих попыток выловить что-то особенное, я почитал у Сороколетова некоторую литературу с техническим уклоном по вылову морепродуктов. Я уяснил некоторые факты: палтус может достигать целых 4,7 метра и весить 360 кг. Но, как правило, большинство особей не достигает и 1,5 метра, и всё оттого, что в океане есть много хищников, способных закусить таким огромным куском мяса, и поэтому до гигантских размеров доживают немногие.
Обычно молодого палтуса ловят в промышленных масштабах специальными ловушками, а не так, как я придумал.
Как-то раз Сороколетов прицепил конец лески с крючками к баркасу, чтобы оттащить её подальше от берега, примерно на один кабельтов (185,2 м), — вот тогда, может быть, я что-то ценное и поймаю.
Конечно, никто из них не думал, что я смогу вытащить что-то серьёзное, и только посмеивались над моими стараниями — лишь бы я не плакал. Мне даже показали отверстие в камне, куда я мог вставить специальную автолебёдку на трубе для облегчения вытаскивания чудо-юдо-рыбы. Главное — держать крепко ручку. И предупредили, что такая штука может сработать один раз, а другого заброса надо только ждать.
Когда рыбаки отправились к ловушкам за рыбой, баркас отвёз леску с крюком и наживкой от берега, где её сбросили за борт. Меня предупредили заранее, чтобы я подождал минут двадцать, прежде чем начать вытаскивать какую-нибудь добычу. Наживка как раз к этому времени опустится на дно, и, возможно, кто-то там, внизу, начнёт к ней принюхиваться.
Принюхался к моей приманке кто-то мне неизвестный, и он показал мне, где раки зимуют, своими рывками, так что я думал, труба, на которой крепилась лебёдка, переломится. Ко мне подошёл один из рыбаков, отдыхавших на пирсе, помочь в ловле чудо-юды. Он перехватил ручку и стал потихоньку вытягивать тросик. Крутили мы поочерёдно, и скоро на камни выполз самый настоящий палтус, правда, небольшой, но мне и метра за глаза хватило. Правда, при рассказе о том, как это всё происходило, он увеличился удивительным образом до полутора метров. Но его глаза были, конечно, с тракторное колесо.


Рыба была слишком большой, чтобы её съесть за один присест, а холодильник отсутствовал; чтобы её хоть как-то сохранить, пришлось приготовить жареные куски. Часть рыбы я отдал Волчку, остальное, чтобы не протухло, — поросятам. Назаров, узнав, что я вот так распорядился рыбой, сказал, что надо было отдать её офицерам, до чего я как-то не допёр. И тут же распорядился ловить нового палтуса, а Сороколетов, узнав про аппетиты Назарова, забрал машинку, сказав, что хорошего понемножку.

Ещё я любил гонять гребешков, находящихся под охраной государства в лице рыбинспектора Гесса, но где государство, а где я. Но однажды он меня застукал и, пожурив, сказал, что запасы гребешка давно равняются нулю. И тут же объяснил, что ловят «скачущие ракушки» специальными сачками-ловушками, а не так, как я, — бегая за ними по отмели. Бессонов дал мне попользоваться такой ловушкой, и дело пошло, но солдатский народ не оценил этот деликатес, и я собирал его для себя.

Особенно мешают ловле гребешка травяные крабы: они сидят в прибрежной траве или прячутся в листьях ламинарий, сорванных штормами с камней и выброшенных волнами на отмель. Если такие листья оказываются на берегу, то начинают разлагаться и неприятно пахнуть, источая йод.

Готовить гребешков проще простого: достаточно вырезать крайнюю плоть по кругу, оставляя внутреннюю часть — так называемый «язык» или «почку», — и запекать на противне. Мясо запекается махом. После кладём на хлебушек и едим. По чесноку, я мясо гребешков сначала не очень любил, как-то не очень вкусно у меня это получалось, но после того, как мне их дал попробовать Бессонов, я обалдел. Оказывается, я их готовил неправильно, а надо было запекать с маслом!

Осьминог — тоже интересное существо для особой кулинарии. Мясо этого морского монстра я сначала принял за фиолетовое, забыв, что его щупальца нужно отделить в первую очередь. А я начал кромсать ножом его, ещё живого — откуда я знал, что он живой, — лежит себе и лежит. И от воздействия ножа он взял и обмарался своими чернилами. Это мне рыбаки потом объяснили, как его готовить.

Сначала нужно его убить, чтобы он в процессе приготовления не укусил своим мощным клювом и не внёс инфекцию. Со мной такое уже было, когда я выловил руками маленького, с ладонь, осьминога; так этот негодяй, распластавшись всем телом на руке, порезал кожу своим острым клювом, да так, что к вечеру место укуса опухло, как будто по нему стукнули молотком. После соответствующих уколов и принятия таблеток всё прошло благополучно, без тяжких последствий.

Ну так вот, перед приготовлением осьминога нужно зарезать и отсечь все его щупальца. И вот тут, как мне рассказали рыбаки, отрезанные щупальца могут жить какое-то время и присасываться, но ненадолго; их можно отнять без вреда для себя! Конечности щупалец отварить, а пару часов спустя они будут совершенно недвижимыми. Потом щупальца режут вдоль, как резиновые шланги, на кусочки, после чего обжаривают в масле со специями. Мясо в этом случае становится чуть розовым и по вкусу похоже на мясо варёного кальмара.

Почему нужно сделать моллюска недвижимым? Дело в том, что в его порезанном теле долго продолжают сокращаться мышцы, и присоски могут прилипнуть в любом месте пищевода человека и устроить засор, от чего может наступить удушье. И это в том случае, если вам вздумается начать есть кусочки щупалец сырыми, на манер азиатов. Если такое случится, вы можете дать дуба, прежде чем к вам приедет скорая помощь. Так что знание приготовления и осторожность — прежде всего.

Крабов варёных я поначалу вообще есть не мог — тошнило. Но потом втянулся и пропадал целыми днями на охоте за ними на пляже бухты, где они лежали на отмели, собирая погибшую рыбёшку. Поначалу охота никак не задавалась: я просто не мог их догнать, несмотря на кажущуюся их медлительность, и они быстро удирали на глубину. За ними забегать дальше, чем на метр, я боялся: там, на мелководье, патрулировала мако, но метр меня страшил, так что поджилки тряслись. И тогда я придумал длинные ширмочки из палок и водорослей, чтобы напасть на краба, выскочив неожиданно из-за такого укрытия с коротким багром для удара по панцирю. Так я и охотился, подкрадываясь со стороны посёлка.

Возле нашего мыса Безымянного территорию берега патрулировали королевские крабы — с шипами, красавцы среди себе подобных. Ещё там таились раки-отшельники, хоронясь в ракушках. Я собирать крабов под мысом не любил: там вечно брызгалась набегающая волна, и я ходил мокрый. Другое дело — пляж в бухте: там крабы, хоть и таились от меня, но я всё же их догонял. Раз один такой шипастый мерзавец схватил меня за палец и так сдавил, что я от дикой боли чуть не потерял сознание. Хорошо, что подоспевшие парни сломали ему панцирь и открутили клешню, а то бы он просто переломил фалангу на две части. Палец у меня болел несколько дней, прежде чем всё пришло в норму. Рыбаки мне подсказали, что у краба самое нервное место — это внутренняя часть его клешни, которой он удерживает добычу. Если бы у него там были зубья, то никакая помощь мне бы не потребовалась. Это как нёбо у крокодила с его нервными рецепторами: чуть задел — и пасть с лязгом захлопнулась, и началось бы бешеное верчение.
С акулами так вообще лучше не связываться. Раз поймал маленького акулёнка сантиметров сорок, поиграл с ним, так он меня своей плакоидной чешуёй поранил. А кожа у него — как хорошая наждачная бумага, состоящая из множества мелких лезвий. Шаркнет раз по коже человека — так сразу лоскут сорван или остаются глубокие царапины, потом всё долго болит и может начаться заражение крови. То же касается и черноморских катранов: их тоже пытаются ухватить за хвост купающиеся «ихтиандры» и пошалить.
Как-то, прогуливаясь по побережью рядом с нашей вертолётной площадкой, я заметил в воде какой-то батончик, болтающийся в такт приливной волне. Зайдя по колено в воду поближе, я увидел, что это была рыба с маленькими плавниками, похожая на дыню-торпеду. Рыба розового цвета с оранжевыми точками. Я попытался её схватить и вытащить, но она была как приклеена к камню, у которого плавала. Осмотрев её, я увидел, что она прицеплена к камню небольшой белой присоской. Я позвал на помощь Дьяченко, возившегося в куче автометаллолома. Когда он увидел такую диковинную рыбу, сбегал в казарму и позвал всех, кто там находился.
И тогда я пожалел, что позвал этого клоуна. Общими усилиями они оторвали рыбу от камня и понесли на кухню изучать это чудо-юдо.
Пока я ходил звать кого-нибудь из офицеров подивиться такой находке, Дьяченко прирезал рыбу и стал её потрошить. Из офицеров в канцелярии был только Назаров, но я ему ничего не сказал и вернулся обратно. Икра у рыбы была сиреневого цвета и очень мелкая. Народ тут же постановил, что икру нужно посолить и съесть с хлебом. Я в этой авантюре участвовать не стал и других отговаривал: а вдруг это рыба фугу!
— Я что, фугу никогда не видел? — храбрился Дьяченко, но право отведать икры уступил Пиго.

Тот сразу откусил кусок с икрой и вскоре закатил глаза, изображая, что ему плохо. Потом вцепился зубами в намазанный икрой хлеб и начал, давясь, его есть.
— Это у меня на нервной почве, — сказал он, улыбаясь.
Дьяченко молча перекрестился и тоже вкусил хлебушка с икрой.
Назаров заинтересовался нашей беготнёй по трапу перед окном его канцелярии и отправился посмотреть, что мы там такое придумали. Он к той поре только отошёл от ругани по поводу немыющегося дизелиста Сашки Чадова и только подтрунивал над ним, что тот даже шею не моет.
— Чадов, ты чай пьёшь?
— Пью.
— А мочу ослиную ты пьёшь?
— Не пью, — ответил угрюмо Сашка.
— А шею мыть надо!
Заходит, значит, Назаров на кухню, рассматривает потрошёную рыбу с присоской, дивится такой находке, а потом замечает сиреневую икру на кусочках хлеба и, багровея, говорит:
— Кто это ел?
Те, кто пробовал, отвечают, что они, и тут над нами разверзлись небеса под потолком от громового крика Назарова:
— Вы что, сволочи, решили меня под трибунал подвести? Ведь это ядовитая фугу! Самая ядовитая, с присоской, — вон отсюда и блевать, блевать, идиоты!
Конечно, я знал, что командир ещё тот артист, но тут он так сыграл, что все, кто попробовал икру, побежали блевать во двор.
— А вы чего тут торчите и не блюёте? — спросил он, обращаясь ко мне и сидящему за столом Латипову.
— А я был против.
— Молодец, хоть у тебя с головой всё в порядке. Кто эту рыбу сюда вообще притащил, ты, Латипов?
Тот только выпучил глаза и промямлил, что он рыбу вообще не ест.
Я пожал плечами, изобразив глухонемого Никулина.
— Выброси эту дрянь и скажи им, чтобы писали письма родителям. Жить им часов пять, а потом пусть идут уличный сортир чистить в последний раз. Я лично проверю, чтобы, значит, языком…
С одной стороны, командир прав: нечего тащить в рот всё, что попадётся. И чёрт его знает, что можно поймать в море и не отравиться. Это не наши реки, где и так всё понятно: подлещик — на уху, окунь — на сковородку.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 10.10.2026 г.