200 лет со дня рождения поэта И. С. Никитина

3 октября 2024 года исполнилось двести лет со дня рождения русского поэта Ивана Саввича Никитина (1824-1861). Это о нём с глубоким уважением отзывался великий русский писатель и современник воронежского поэта,  Лев Николаевич Толстой (1828-1910): «Никитин, ещё не оценён в достаточной мере. Его оценка в будущем, и с течением времени его будут ценить всё более и более. Никитин, переживёт многих, даже более крупных поэтов» («Дон»,1899 г. №105).

Иван Саввич Никитин родился в Воронеже 3 октября (21 сентября по старому стилю)  1824 года в семье успешных воронежских купцов Саввы и Прасковьи Никитиных.  Родители поэта занимались производством и продажей свечной продукции. Савва Евтихиевич владел свечным заводом и торговой лавкой на главной площади города – Соборной. Стоит сказать, что ещё дедушка Ивана Саввича, Евтихий (Евтей) Никитин, после выхода из духовного сословия и переезда с семьёй в Воронеж из своего родового села Казачье, что в Задонском уезде (ныне село Верхнее Казачье, Задонского района, Липецкой области), в скором времени занялся торговлей и стал купцом 3-й гильдии. Савва пошёл по коммерческой стезе отца, выбрав свечное дело, и случилось это неспроста.

 Свечи в XIX столетии занимали в быту важное место. Они освещали помещение (такие свечи назывались сальными). Их изготовляли из продуктов животного происхождения. Восковые свечи, напротив, предназначались исключительно для религиозных обрядов. Воронеж после канонизации в лике святых первого Воронежского епископа Митрофана (1832 г.) и открытия Митрофановского мужского монастыря (1836 г.) сделался одним из центров паломничества в России.  Большой наплыв богомольцев заметно увеличил свечную продажу.

Савва торговал свечами не только в Воронеже, но и на крупных донских и украинских ярмарках. По воспоминаниям первого биографа Никитина М. Ф. Де-Пуле, ежегодная прибыль Саввы Никитина составляла до 100 000 рублей ассигнациями, что в свою очередь могло перевести Никитиных в разряд купцов 2-ой гильдии.

В краеведческой литературе бытует прочное мнение, что свечной завод Саввы располагался в подвальной части деревянного дома на улице Ильинской (ныне Шевченко 19), где прошло детство поэта. А приобрели они тот дом в феврале 1828 года. Иван Саввич отразил свои воспоминания детских лет в стихотворениях: «Воспоминание о детстве», «Детство весёлое, детские грёзы…», и поэме «Кулак».
И вот тут-то возникает вопрос: как можно было в подвальном помещении изготовлять большие партии свечной продукции? У Саввы Евтихиевича были заняты наёмные мастера-кустари (1 мастер и 9 рабочих). Подвал – закрытое помещение, никакой вентиляции, вряд ли в таких условиях люди могли долго выдержать. Процесс же изготовления свечей был весьма трудоёмкий. А органы власти, надзиравшие за пожарной безопасностью города, вообще не имели права разрешить пожароопасное производство в подвале деревянного дома, да и ещё на жилой улице.
 
Немаловажен и вопрос о том, каким был завод – свечным или воскобелильным. И тот, и другой заводы упоминаются в различных публикациях о поэте. Сам же Иван Никитин в своих воспоминаниях ничего не говорит о месте расположения семейного производства, а упоминает всего лишь старика-сторожа отцовских свечных складов. Информация о том, что свечной заводик находился в подвальном помещении дома на Ильинской, стала известна со слов ближайших родственников поэта только в начале XX века, то есть к этому времени прошло более 40 лет со дня смерти Никитина и более 60-ти со дня продажи этого дома – приблизительно в 1840-е годы. Так что за такой большой временной период многое могло быть забыто и стёрто из памяти.
Скорее всего, Никитины изготовляли восковые свечи. Но даже если это был воскобелильный завод, то вряд ли его устроили в подвале деревянного жилого дома. По видимости, отец поэта владел отдельно стоящим свечным заводом, а на территории их дома находились обычные складские помещения. Тем более в подтверждение данного мнения служит книга С. Н. Прядкина «Жизнь и творчество Ивана Саввича Никитина», вышедшая в Воронеже в 1911 году. В ней автор говорит, что свечной завод Саввы Никитина находился в лесу и скорее всего близ реки, куда и бегал маленький Ваня слушать сказки старика-сторожа (см. стих. И. С. Никитина «Лесник и его внук»).
 
Взаимоотношения между сыном и родителями были, мягко говоря, не слишком «тёплые». Отец с матерью не проявляли к своему единственному ребёнку должной любви. Они часто отсутствовали дома или устраивали всевозможные кутежи с компаньонами. Тем более, что по своим характерам они оставляли желать лучшего. Савва завсегдатый городских кулачных боёв и буйного нрава, а Прасковья тихая, безвольная женщина, терпевшая всевозможные выходки своего мужа.  Литературовед Александр Григорьевич Фомин пишет: «Нельзя отрицать, что отец любил сына, дорожил им, но эта любовь принимала своеобразную форму… он любил сына и в то же время угнетал его, обезличивал… Любила поэта и мать, но эта любовь была инстинктивной, ограниченной лишь заботой в материальной сфере: накормить, одеть и прочее». Родителей Ивану заменили няня («Помню я: бывало, няня…»), да старик-сторож свечных складов. Иван Саввич в одном из своих писем с горестью вспоминал годы, проведённые в родительском доме: «…Если бы Вы знали, какие сцены меня окружали с детства, какая мелочная, но тем не менее страшная драма разыгрывалась перед моими глазами, драма, где мне  доводилось играть роль, возмущавшую меня до глубины души!»

В однодневной газете «И. С. Никитин», вышедшей к столетнему юбилею со дня рождения поэта, воронежский историк Николай Валукинский приводит данные исповедной ведомости за 1834 год, в которой перечисляются жильцы дома Никитиных. Помимо Саввы и Прасковьи упоминаются мещанин Алексей Хлебников и его жена Ксения Дмитриевна. Случаем, не эти ли персоны были для литератора – няней и лесником?
Своё первое образование Иван Никитин, как он сам, смеясь, вспоминал, получил от какого-то старика-сапожника, слывшего в Воронеже грамотеем. В возрасте девяти лет Савва отдал сына в Воронежское духовное училище – сразу же во 2-й класс. Неужели простой сапожник смог так подготовить ребёнка? Вряд ли, просто Савва Никитин нанял для своего сына хорошего домашнего учителя, чтобы подготовить мальчика к поступлению.

Для пущей надежности воронежский купец замолвил словечко перед архиепископом Воронежским и Задонским Антонием (Смирницким). В частично уцелевшем архиве училища долгое время хранился документ: «Из правления Воронежской духовной семинарии смотрителю Воронежского духовного училища кандидату Ивану Фёдорову предписание:…города Воронежа мещанин Савва Никитин взошёл к Его Высокопреосвященству Преосвященнейшему Антонию архиепископу Воронежскому и Задонскому и 1-й степени св. Анны кавалеру с прошением о принятии детей их… Ивана Никитина… На сем прошении резолюция Его Высокопреосвященства последовала такая: принять».

После училища Иван продолжил обучение в Воронежской духовной семинарии. Есть сведения, что отец поэта, якобы, мечтал видеть в своем сыне священника и считал семинарию лучшим местным учебным заведением. Сам же Иван хотел после бурсы поступить в университет и связать свою жизнь с врачебным делом.  Поначалу семинарист Никитин отличался примерным поведением. В сохранившихся семинарских документах о Никитине сказано: «…способностей хороших…поведения – довольно хорошего…». Известно, что именно в духовной школе юный Иван Никитин начал писать стихотворения. Единственным учителем, который разглядел в семинаристе Никитине поэтический талант, был преподаватель словесности Николай Степанович Чехов, всячески поддерживавший молодое дарование.

Но на 4-м курсе он вдруг ни с того ни с сего начал систематически пропускать занятия и в итоге был отчислен из семинарии? Что же могло произойти  в жизни Ивана Никитина? На этот вопрос есть несколько ответов, отражённых в многочисленных биографиях о поэте. 

Известно, что Иван страдал какой-то болезнью, которая препятствовала ему посещать занятия. Да и мать поэта, Прасковья Ивановна, кажется, не очень хотела, чтобы её сын после учёбы покинул Воронеж. Она даже просила своего мужа, чтобы тот женил скорее сына и посадил его в торговую лавку. В стихотворении «Исповедь» Иван Никитин фактически описал, как он занимался по воле отца свечной торговлей в лавке и не посещал занятия:
Эх, крут был мой отец!
Держал меня он в строгости.
Богатый был купец;
Он взял меня от азбучки
И в лавку посадил;
Проклятой этой лавочки
Теперь я не забыл…
 Причиной отчисления Ивана Никитина могло стать и разорение родителей поэта из-за монополизации свечного производство церковью. Савву начали обкрадывать торговые служащие, а кредиторы перестали платить долги: « В зажиточный раньше дом Никитиных заглянула нищета со всеми ее тяжелыми сторонами, вплоть до стоптанных, дырявых сапог». В результате родители Ивана ищут  утешение на «дне стакана».

Есть и иная версия отчисления. Ко времени обучения Ивана Никитина на 2-ом курсе Воронежской семинарии, духовное учреждение переживало   времена упадка.  Связано это было с проведением в России реформы духовных школ, продавленной обер-прокурором священного Синода Н. А. Протасовым. Протасов настаивал, чтобы церковная мысль была солидарна с государственной системой.
Тенденция, предложенная обер-прокурором как нельзя, кстати, совпала с взглядами воронежского правящего архиерея Антония 2-го (Смирницкого) (причислен к лику святых в 2003 г.). Смирницкий являлся ярым приверженцем церковности, и именно им новая духовно-учебная реформа незамедлительно была введена в Воронежскую семинарию.

Естественно, что не здравые порядки, царившие в семинарии, привели Никитина к разочарованию. За время своего обучения он столкнулся со многими реалиями семинарского быта. Бессмысленная зубрежка, формализм, предосудительное поведение некоторых педагогов, телесные наказания вызывали в Иване Никитине протест и «охлаждение к богословским наукам». В будущем  поэт разразится антиклирикальными стихотворениями «Ах! признаюся, воля Ваша…», «Ах, прости, святой угодник!», «Моление о чаше». Также заметки о семинарской жизни отразились в его поэме «Кулак» и автобиографической повести «Дневник семинариста».  В целом Иван Саввич будучи сыном зажиточных торговцев позволял себе вольнодумство, что не вписывалось в новую систему семинарии. Забегая вперёд скажу, что непростые отношения Ивана Никитина и профессуры воронежской семинарии сохранятся до конца жизни поэта. Позднее, в  письме к поэту Аполлону Майкову Иван Саввич написал: «…профессора Воронежской семинарии называют меня: «распрасукин сын мещанин». Всю последующую жизнь он  стремился «сгладить с себя печать семинарского образования».

Несколько слов нужно сказать о семинарских друзьях поэта. Сложившееся у некоторых краеведов мнение, что у Никитина в юности не было устойчивого круга общения, кажется неверным. Первым об этом заговорил друг литератора Михаил Фёдорович Де-Пуле: «Никитин редко выходил из дома… Товарищей  и друзей у него не было, к себе никого из товарищей-семинаристов не приглашал… Единственною подругою его детских игр была двоюродная сестра Аннушка, дочь его тётки (по матери), бедной женщины, жившей с Никитиными по соседству». Справедливо отмечал литературовед Александр Фомин, напротив, говоря: «Когда Никитины жили близ Спасской церкви, в доме их бывали семинаристы Матвеевы, дети дьякона Покровской церкви. Один из них нам передал следующее: был он с другими семинаристами у Никитина. Стали спорить о том, кто сильнее, и решили помериться силами, поставив условие, что тот сильнее, кто поднимется по лестнице аршин  пяти высотою на сенник с привязанными к рукам и ногам пудовыми  гирями. В состоянии был преодолеть это препятствие только один Никитин». Весёлые, надо сказать, забавы – забираться на 3,5 метра с тридцатью двумя  килограммами груза.

По воспоминаниям одноклассников Никитин «был очень красивый юноша, с изящными, до известной степени, манерами и большой франт». Рядом с таким модником невольно будешь вести себя робко. Не будем забывать, что большинство воспитанников семинарии были сельскими жителями, чье финансовое положение оставляло желать лучшего. Таким образом, Никитин сам выбирал круг своего общения.
 Именно в это тяжёлое время отчисленный с 4-го курса семинарии Иван Никитин попытался проявить себя в торговле. Известно, что после закрытия свечной лавки он выходил и торговал с лотка оставшимися восковыми свечами, ладаном  и стеклянной посудой. В дальнейшем Иван Никитин в своей поэме «Кулак» живо, во всех деталях опишет открытие воронежской ярмарки. Но этот самостоятельный коммерческий опыт продлился не долго. Из-за систематических унижений и насмешек бывших конкурентов его отца он бросил начатое дело и решил себе найти постоянную работу, но и здесь потерпел неудачу.

В 1843 году умерла мать  Прасковья Ивановна и торговые дела отца окончательно рухнули. Помимо финансового разорения Савву обуяла депрессия по потере жены, чтобы заглушить боль утраты он систематически уходил в запои. Стоит сказать, что поэт не посвятил ни одного своего произведения  матери, за исключением стихотворения «Лампадка», в котором упомянет умершую мать. Несмотря на все моральные трудности, ушлый купец Савва Никитин нашёл в себе силы выйти из нищеты. В июне 1844 года он приобрёл «захудалый» постоялый двор на улице 2-я Дворянская (ныне Никитинская 19А, Дом-музей И. С. Никитина).
Постоялым или заезжим двором в России XIX века называли недорогие гостиницы, подобно современным хостелам. На усадьбе обычно находилась изба для постояльцев, амбары, сараи, сеновал, навесы для саней и телег, баня, колодец,  а также дом хозяина, прозывавшегося дворником. В Воронеже к 1860 году насчитывались десятки постоялых дворов.  Но по неведомым причинам двор Никитиных не был указан в «Памятной книжке Воронежской губернии» за 1856 год наравне с другими дешёвыми гостиницами.

Первоначально Никитины сдавали его в аренду, а сами жили на усадьбе во флигеле. Далее вновь возникают закономерные вопросы. Откуда же Никитин-старший добыл капитал на приобретение постоялого двора и строительства дома? Одни исследователи настаивают на том, что после разорения Саввы им были  проданы его завод восковых свечей и дом на Ильинской. Другие говорят, что Никитины заложили только свечной завод вместе с оборудованием или только свечную лавку. Некоторые судачат, что на продажу могли выставить сразу всё недвижимое имущество: и дом, и завод, и лавку. 

Какова же была доходность постоялого двора? Во многом это зависело от местоположения объекта. Почему-то считается, что харчевня Никитиных находилась вдалеке от воронежских рынков. Но, стоит только внимательно присмотреться к планам  Воронежа XIX века, и станет ясно, что гостиница Саввы Евтихиевича располагалась в выгодном месте близ  Щепной и Соборной торговых площадей. Да и сама улица Кирочная, как тогда называлась 2-я Дворянская, не была безлюдной. В стихотворении «Ночлег извозчиков» лирический герой наблюдает целые вереницы проезжающих мимо обозов, «везущих рыбу в Москву из Ростова». Вряд ли Савва Никитин, прослывший ловким торговцем, купил бы недоходный двор. Точно можно сказать одно, что дело это носило сезонный характер:
Ну вот, я дождался рассвета,
Гляжу в окно — всё нет добра!
Чёрт знает! Ни зима, ни лето…
Беги хоть с горя со двора!
Мой друг! Скажите, ради Бога,
Когда ж падёт надёжный снег,
Окончится езда телег,
Настанет зимняя дорога?
Напрасно я за ворота
Спешу, обозов поджидая, —
Безмолвна улица пустая,
Двор пуст, в кармане пустота!..
В возрасте двадцати лет Иван Никитин решил самолично управлять гостиницей. Прежде всего, уволил арендатора. А чтобы привлечь больше постояльцев, Иван Саввич предпринял оригинальный коммерческий ход. Во-первых, он внешне подстроился под мужиков: «…волосы подстриг в кружок, сапоги надел с голенищами до колен, летом носил простую чуйку, а зимой нагольный тулуп». Во-вторых, в  меню был добавлен сюрприз от заведения – бесплатный чай. И хотя у Никитина немало денег уходило на угощения, всё возвращалось старицею. За чаем следовали разносолы:
Куда ж это, Господи, всё уложилось!
Баранина, щи, поросёнок и гусь,
Лапша, и свинина, и мёд на заедки…
Ну, я же по-своему с ними сочтусь».
Доход шел  за счёт продажи овса и сена для лошадей, постояльцев. Немаловажным было и то, что Никитин-младший старался привечать каждого постояльца. Мужики за такое обращение ласково и с почтением называли поэта «Савеличем». Своим он оставался всю жизнь  для извозчиков, крестьян, бурлаков, лавочников, кобзарей, останавливающихся в гостинице Никитина.

Через два года от продажи дома на Ильинской и доходов от постоялого двора Никитины на усадьбе выстроили для себя отдельный дом на каменном фундаменте и с каменным полуподвалом. Сруб был бревенчатый, обмазанный глиной и окрашенный охрой. Три окна фасадной стороны выходили на Кирочную; четыре боковых и два окна задней стены – во двор. Крыша была четырехскатная, железная, красного цвета.
Литературный дебют Ивана Никитина состоялся поздно, в двадцать девять лет, благодаря настойчивости и поддержке близкого друга  Ивана Ивановича Дуракова. В газете «Воронежские губернские ведомости» 21 ноября 1853 года было опубликовано стихотворение  Никитина «Русь». На волне патриотического подъема, связанного с началом Крымской войны (1853-1856) поэт сразу же стал популярен в кругах читающей публики, а 11 декабря того же года «Русь» перепечатали «Санкт-Петербургские ведомости» с такими словами о Никитине: «Не правда ли, что-то знакомое слышится в этом стихотворении, в чувстве, которым оно проникнуто, в приёмах, фактуре стиха? Неужели в г. Никитине суждено воскреснуть Кольцову?». Забегая вперёд скажу, что сравнение литературными критиками никитинских стихов с кольцовскими преследовало Ивана Саввича до конца его жизни, что  поэтом воспринималось болезненно.

Но, несмотря ни на что, популярность нового поэта в России с каждым месяцем только росла, особенно в среде учащийся молодёжи не только Воронежа, но и других губернских городов. Так, литератор Александр  Шкляревский (1837–1883) вспоминал:  «Мне было тогда семнадцать лет, и я приехал в Воронеж держать экзамен на звание учителя. Имя Ивана Саввича Никитина гремело, стихотворения его читались молодежью с жаром, переписывались и твердились наизусть. Я был одним из величайших поклонников Никитина и, приехав в Воронеж, старался во что бы то ни стало увидеть Ивана Саввича, но это мне не удавалось…». Мемуарист всё же увиделся с литературным кумиром, был приглашен им на чай в лучший городской трактир, мало того, получил от поэта на память черновой автограф стихотворения.
После славы и признания Иван Савич был приглашён советником Воронежского губернского правления, историком и этнографом Николаем Ивановичем Второвым в городское историко-этнографическое общество -  «Второвский кружок», объединявший в себе весь цвет провинциальной интеллигенции, ставившей себе задачи по исследованию местной истории, археологии, фольклора и литературы.
Именно среди них занял почётное место новый участник кружка поэт Иван Саввич Никитин, который стал близким другом для многих участников общества, а в особенности для Николая Второва. Иван Саввич предстал членам общества гладко выбритым, в новом сюртуке, «с непослушным вихрем на голове».

В 1856 году на средства графа Дмитрия Николаевича Толстого, ставшего через некоторое время воронежским губернатором, был издан первый сборник стихов Ивана Никитина тиражом в 1000 экземпляров. За эту книгу на поэта обрушился шквал критики со стороны революционного демократа Николая Чернышевского (1828–1889) и «буржуазного» писателя Фаддея Булгарина (1789–1859). Парадоксально, что тогда же Никитин получил памятные подарки от императорской семьи: золотые карманные часы с цепочкой и два золотых перстня с бриллиантами. Подарки вручил лично воронежский губернатор на то время Юрий Алексеевич Долгоруков. «Днём к скромному домику Никитина подлетели вдруг два кровных рысака… Губернатор вошел  с чиновниками в дом Никитина… Поэта в комнате не было. Его стали искать и, наконец, нашли на сеновале, куда он частенько любил забираться, ища уединения, читал книги и разрабатывал там, в тиши, свои произведения. Узнав, что его, спрашивает губернатор, поэт в большом смущении слез с сеновала, взволнованный, явился к ожидавшему его сановнику, который объявил Саввичу о величайшем внимании к нему и тут же передал пожалованные ему, Ивану, подарки».
Восторгу не было предела: «…представь: кроме перстня и рескрипта великого князя Константина Николаевича, я имел удовольствие получить полное собрание сочинений Пушкина от генерал-майора Комсена из Кременчуга и «Мёртвые души» Гоголя, в золотом переплёте, от другой почтенной особы…Книжку стихотворений тебе посылаю, насилу отыскал: было 150 –  все дотла распроданы… Вчера вечером я имел счастье получить от государыни императрицы Александры Фёдоровны золотые часы с таковою же цепью».

Вместе с популярностью росли и доходы Ивана Саввича: появилась возможность завести личный экипаж, нанять приказчика для гостиницы, оплатить услуги кухарки.  Через некоторое время поэт вышел из мещанского сословия и перешёл в купеческое: «…Ура, мои друзья! Прощай, постоялый двор! Прощайте, пьяные песни извозчиков! Прощайте, толки об овсе и сене! И ты, старушка Маланья, будившая меня до рассвета вопросом – вот в таком-то или в таком-то горшке варить горох, потому что на двор приехало вот столько то извозчиков, –  прощай, моя милая!... Спасибо доброму А. Р. Михайлову. Он принял на себя хлопоты об увольнении меня из мещанского общества…».

В 1858 году Иван Никитин опубликовал в журнале «Современник» свою поэму «Кулак» и тогда же на деньги друга – купца Антона Михайлова (300 руб.) издал это произведение отдельной книгой в Москве. Поэма была раскуплена читателями менее чем за год и принесла Ивану Саввичу положительные отзывы маститых критиков, в том числе  Николая Добролюбова (1836–1861).  Молодой художник Иван Крамской (1837–1887) примчался в Воронеж, чтобы лично познакомиться с автором поэмы «Кулак». Прибыль от продажи издания составила 1500 рублей серебром.
В 1859 году Иван Никитин по совету мецената и петербургского ростовщика Василия Кокорева подготовил к изданию второй сборник стихов. Книга вышла в Санкт-Петербурге в количестве 4000 тысяч экземпляров. Недавно хваливший «Кулака», Добролюбов холодно отнесся к никитинскому сборнику. Зато начинающий литератор Фёдор Михайлович Достоевский (1821–1881) обвинил последнего в давлении на поэта и посягательстве на его свободное поэтическое развитие.
Венцом литературной и общественной деятельности Ивана Никитина стало открытие в Воронеже книжного магазина и первого публичного читального зала. Не в горделивом запале, а в спокойном раздумьи Иван Саввич писал: «…Если в дни моей молодости я не задохся, не погиб в окружающем меня воздухе, если я сгладил с себя печать семинарского образования, если я вошел в круг порядочных людей,  – всем этим я обязан самому себе».

Жизнь на постоялом дворе угнетала Ивана Никитина: песни пьяных извозчиков, постоянные хлопоты о постояльцах, ссоры приказчика и кухарки, распри с родным отцом: «Моя единственная цель, моё задушевное желание – сбросить с себя домашнюю обузу, отдохнуть от ежеминутного бегания на открытом воздухе в погоду и непогодь, от собственноручного перетаскивания нагруженных разною разностью саней и телег, чтобы поместить на дворе побольше извозчиков и угодить им, отдохнуть, наконец, от пошлых полупьяных гостей, звона рюмок, полуночных криков и прочего… Бросить свой угол я не могу, потому что старик мой уже начинает слабеть глазами… В Воронеже нет таких людей, которые подали бы мне руку, хотя бы и могли это сделать… Мне нужно не менее 1500 рублей серебром для открытия порядочной книжной лавки… Дрянных книг я не буду покупать, хотя сбыт их и лишит меня некоторой выгоды. Открыв при книжной лавке библиотеку для чтения по дешёвой цене, получая все лучшие современные журналы, я мог бы, если не ошибаюсь, действовать на известную часть публики, действовать на молодёжь семинарии, проводя в неё всё лучшее; по мере моих сил мне хотелось бы заплатить добром за зло этому отупляющему учебному заведению…».

Просьба Ивана Саввича была услышана – недостающую сумму ему одолжил всё тот же Василий Кокорев – один из богатейших  людей России XIX века. Иван Никитин сразу же приступил к поискам помещения для магазина. Его друг Иван Придорогин уступал место в гостинице полковника Сергея Шванвича (Дом со львами), но поэт взял внаём комнаты в доме часового мастера Соколова по Большой Дворянской. 22 февраля 1859 года здесь была торжественно открыта книжная лавка.  Литератор квартировал помещение не долго. Вскоре он подыскал на той же улице более удобный дом, принадлежавший  врачу Кирсанову.

Иван Саввич с головой  погрузился в новое дело. Друзья заволновались: «Пропал наш Савка, окончательно пропал! Торгаш и кулак стал совершенный!... Нет, этого нельзя допустить…к чёрту магазин!...» .  Несмотря на сетования друзей имевшихся в ту пору в Воронеже книжных магазинов Никитинский сделался самым популярным в кругу учащейся молодёжи. В магазине поэта всегда наличествовала востребованная, современная литература и классика: произведения Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Алексея Кольцова, Николая Гоголя, Ивана Тургенева, Александра Островского, Фёдора Тютчева, Генриха Гейне, Виктора Гюго. Имелись в ассортименте и лучшие журналы той эпохи, а также литература для детей. С художественной литературой соседствовали исторические, политико-экономические, научные труды: сочинения историка Николая Костомарова, физика Франсуа Араго, агрохимика Джеймса Джонсона и других. Однажды его помощник прислал книги из Санкт-Петербурга. Иван Никитин возмутился: «…для чего он присылает мне книги, о которых я его не прошу? Например, он пишет мне, что купил для меня сочинение: «Молочные коровы», – черт знает что такое! Ведь я – не фермер; разве пойдут подобные книги в Воронеже? И пусть бы они были 5 копеек за экземпляр, а то…».

Русскую литературу Иван Никитин продавал с наценкой всего лишь в 5 –10% от закупочной стоимости, иностранную литературу (французских, немецких, английских классиков) – дороже. Слава о воронежском книжном магазине гремела в столичной прессе. Писатель и журналист Николай Лесков (1831–1895) в своей «Корреспонденции» писал о Воронеже: «…я слышал от одного достойного всякого уважения воронежского книгопродавца Ивана Саввича Никитина, что некоторые книги в провинции нельзя продавать без возвышения цены несколькими процентами, и помню, что сам заплатил ему 15 копеек серебром дороже объявленной цены за сочинение Л. В. Тенгоборского «О производительных силах России»; но такая переплата в провинции за сочинение, на которое немного требования и которое несколько лет стоит на полке магазина, не возвращая затраченного на нее капитала, и понятна, и естественна». И хотя Иван Никитин продал Николаю Лескову одну книгу по завышенной цене, он нисколько не обиделся на воронежского поэта-предпринимателя.

На прилавках Никитинского магазина можно было увидеть не только книги, но и всевозможные атласы мира, карты России и Европы (на французском языке), нотные тетради, обои. Продавал Иван Саввич также импортный товар: принадлежности для письма, сургуч, почтовую бумагу, конверты. На этом, собственно, и держался экономический успех дела – больше половины выручки.  Объясняется это тем, что  для Воронежа эти товары были в диковинку и раскупали их бойко, несмотря  на большие накрутки со стороны продавца.

Книголюбов в магазин Никитина привлекала первая в городе публичная библиотека – «кабинет для чтения». Это было платное удовольствие: входной билет стоил 10 копеек или по абонементу – 12 рублей в год. Людям бедным и учащимся давали рассрочку. И магазин Ивана Саввича «постоянно бывал переполнен народом». Известно, что для читального зала Никитин заказал портреты известных литераторов. Помимо прочего появилась и другая идея: «…да, чуть не забыл! Мысль Общества распространения чтения устроить при магазине нечто вроде кондитерской для привлечения публики – очень хороша, но для этого нужны деньги, и нужно их немало: порядочная прислуга дёшево не возьмёт, порядочная мебель дёшево не продаётся, а мысль очень хороша… Чтение, с помощью кондитерской, вошло бы в большую моду – это верно». Даже по прошествии полвека литературовед Александр Фомин не переставал удивляться: «…Такого продавца, каким рисуется по сохранившимся материалам Никитин, очень редко можно встретить и в настоящее время, уже не говоря о той эпохе, когда жил поэт».

Вокруг книготорговца Ивана Никитина сформировался новый студенческий кружок – участники Никитинских суббот: «Здесь читалось всё написанное своими и всё присылаемое из других мест. Спорили, рассуждали, решали, что принимать и чего не печатать. Здесь Никитин, бодрый и здоровый, являлся совершенно иным человеком. Всё прежнее, «дворническое» и болезненное, с него как рукой сняло; его шуткам и остротам не было конца; его взгляд на вещи стал необыкновенно трезв, его жизненные силы казались неистощимыми…». Более всего Ивана Никитина боготворили питомцы Воронежской семинарии – многие из них мечтали приобрести заветную книгу из рук мастера.

В эти же годы Никитин продолжал писать замечательные стихи, сочинил две поэмы «Тарас» (1860), и «Городской голова», (последнюю не успел закончить) (1860) и прозаическую повесть «Дневник семинариста» (1860). Отметился Никитин и на общественном поприще. Он принял деятельное участие в составлении первого воронежского литературного сборника «Воронежская беседа на 1861 г.», вызвавшего большой читательский спрос. Здесь впервые опубликована тетрадка пословиц и поговорок, собранных поэтом Алексеем Кольцовым (из личной библиотеки Ивана Никитина). Также  Никитин написал несколько экономических статей: «Нечто о причинах упадка торговли скотом в Воронежской губернии» и «Статью в прозе об извозчиках» (не сохранилась). Поэт Николай Некрасов (1821–1878) предложил Никитину сотрудничать на постоянной основе в его журнале «Современник» за любой денежный гонорар.  Но Иван Саввич из-за плохого здоровья вынужден был отказаться.

Несмотря на некоторую простоту в общении, Иван Никитин не прочь был над кем-нибудь подтрунить и покритиковать. Порою объектом иронии становился редактор известного в то время журнала «Филологические записки» Алексей Андреевич Хованский (1814–1899). Он являлся преподавателем Михайловского кадетского корпуса и активно сотрудничал с участниками Второвского кружка и друзьями Никитина. Но Иван Саввич его творчество почему-то невзлюбил. «…какая литературная деятельность пробудилась у нас с некоторого времени! Все сделались прогрессистами, все пишут и о всем пишут. Г-н Хованский написал: «Молитвы за усопших», Гарденин их напечатал и продает православному люду. Но «Филологические записки», издаваемые г. Хованским, находятся при последнем издыхании. Знаете ли, он, между прочим, хотел напечатать в них разбор книги Гумбольдта, кажется, «О влиянии организма на язык» и прочее... Представьте себе Хованского, разбирающего книгу Гумбольдта, чем, подумаешь, черт не шутит!..».

Еще одним раздражителем для Ивана Никитина был Никанор Васильевич Гарденин, имевший в Воронеже свой книжный магазин с музыкальным салоном, картинной галереей и кабинетом для чтения, своего рода торговый конкурент. Эта конкуренция порой перерастала в заочную словесную перепалку. Так читающий Воронеж разделился на «никитинцев» и «гарденинцев».

В свободные от литературных занятий дни  Иван Саввич  занимался общественными делами, так, он ратовал за открытие в городе дешёвых школ, гимназий, публичных библиотек. Именно Иван Никитин со своими друзьями стал первым организатором в Воронеже благотворительных литературных вечеров. На одном из таких вечеров поэт прочитал свое стихотворение «Хозяин» (1861), чем вызвал недовольство губернатора. Касса мероприятия составила 372 руб. 83 коп., и 20 августа 1860 года на эти средства  была  открыта вторая по счёту воскресная школа в Воронеже.
Много сил Иван Никитин употребил на открытие городской (Мариинской) женской гимназии. Поэт искренне полагал, что девушки разных сословий должны иметь доступ к образованию. По этому вопросу он даже вошёл в столкновение с губернатором Дмитрием Толстым: «Толстой был того мнения, что следует брать никак не менее 25 рублей серебром с тою целью, чтобы дочь какого-нибудь повара или кучера не занимала места рядом с дочерью лица, принадлежащего к высшему слою общества. Как же иначе? С своей точки зрения он прав. – Такое неслыханное равенство, в самом деле, было бы обидно для людей благородного происхождения». Гимназия была торжественно открыта 26 августа 1861 г.

Рассматривая круг интересов поэта, не нетрудно догадаться, что с детства любимым занятием для Ивана Никитина было чтение. Первыми прочтенными книгами были переводные сочинения «Мальчик у ручья, или Постоянная любовь» немецкого писателя Августа Фридриха Коцебу, и «Луиза или Подземелье Лионского замка» английской «королевы готического романа» Анны Радклиф. В духовном училище и семинарии Ваня Никитин запоем поглощал произведения отечественных классиков: особый интерес проявлял к творчеству М. Ю. Лермонтова и своего земляка А. В. Кольцова (с которым, живя в одном городе, так и не успел познакомиться лично, но мог его видеть).

В зрелые годы любимыми книгами Ивана Саввича стали произведения немецких классиков: Фридриха Шиллера, Генриха Гейне, Иоганна Гёте. Поэт читал их в оригинале.  Одно время Никитин увлекся «Le dernier des Mohicans» («Последним из могикан») Фенимора Купера. Читая, он представлял, как бродит вместе с героями по девственным лесам Нового Света, осматривает прерии и водопады. Из французских авторов Иван Саввич предпочитал произведения Андре Шенье и Виктора Гюго.
Из  отечественных новинок  Никитин с восторгом отмечал сочинения Павла Мельникова-Печерского, стихи Аполлона Майкова, Якова Полонского.  И, конечно, Иван Саввич был большим поклонником и в тоже время критиком Николая Некрасова. Водилась в его домашней библиотеке и запрещенная литература. Поэт специально вёл тетрадку, в которой отмечал «неблагонадёжные» литературные произведения. С юных лет Иван Никитин был последователем либеральных идей Виссариона Белинского и современных ему  «западников». Он яро ненавидел  крепостное право, отстаивал идеи назревших в России реформ.  Среди друзей поэта по «Второвскому кружку» ходила из рук в руки первая русская революционная газета «Колокол», издававшаяся Александром Герценом (1812 – 1870). Была она в доме поэта.
Незадолго до смерти Иван Никитин интересовался материалами о епископе Воронежском и Задонском Тихоне. А итоговой книгой стало Евангелие, которое «не сходило с его стола», но о своих размышлениях о Боге Иван Саввич предпочитал не распространяться.

Мало кто знает, но Иван Никитин не только сочинял стихи. «…Воронежские старожилы рассказывали, о необычайной силе поэта, унаследованной от отца, и это, как он, например, с пудовой гирей в каждой руке взбирался по лестнице на крышу своего дома».

Имея в своем арсенале ружье, поэт некоторое время увлекался охотой. Но стрелять зверя он не любил, а больше наслаждался видами воронежских просторов.  Иван Саввич превосходно играл на гуслях и гитаре, всегда висевшей на стене в его  комнате. Природой он был наделён хорошим музыкальным  слухом, обладал  приятным баритоном, а потому любил радовать гостей исполнением песен.
Особый интерес Иван Никитин проявлял к театральной жизни Воронежа: посещал спектакли воронежской труппы. Правда, после каждого спектакля поэт превращался в неумолимого критика.

Ещё одним увлечением Ивана Саввича была фотография. Тогда она только входила в моду. В Воронеже первые фотопавильоны появились в начале 1850-х гг. и принадлежали владельцам: Витту, Левдику и Бровкину  (мастерская последнего находилась в доме Капканщикова под № 37 по улице Большой Дворянской). К 1860-м гг. появляются и другие мастерские, Иван Саввич предпочитал фотографироваться у Фредерика Ивановича Гагена. «…Портрет свой я бы дал Вам с удовольствием, но у меня только один и есть хороший, то есть верный; с ним я не могу расстаться. Другой же такая дрянь, что хоть брось».

До наших дней дошло несколько копий фотопортретов Ивана Никитина. В издании собрания сочинений И. С. Никитина под редакцией Александра Фомина приводится  фотография, принадлежавшая некогда Анне Тюриной (без датировки и места съемки). Второе фото Ивана Саввича относится к 1860 г., ко времени его путешествия в Санкт-Петербург. Эта фотография хранилась у Михаила Де-Пуле, который уверял своих знакомых, что этот снимок правдоподобнее всех передаёт черты поэта. Самое распространенное («каноничное») фото, вошедшее в школьные хрестоматии и учебники русской литературы, относится к тому  времени, когда поэт гостил в столице. Этот фотоснимок был сделан в фотоателье Генриха Деньера, имевшего свою мастерскую на Невском проспекте и являвшегося одним из ведущих портретистов России XIX в. В его мастерской ретушером тогда подрабатывал Иван Крамской, друг поэта, в будущем известный художник, который, вероятно, и настоял на этом фотоснимке.

А вот один из редких фотопортретов Ивана Никитина, известных сегодня, принадлежал  Р. В. Вяхиревой, происходившей из воронежской купеческой семьи. Интересна его история. Осенью 1911 г., когда Воронеж готовился к празднованию 50 -летия со дня кончины поэта и открытию его первого памятника, у жителей города возрос спрос на открытки с портретом И. Никитина. Воронежские книжные магазины начали делать запросы в столичные типографии с просьбой напечатать эти портреты, но последние не спешили выполнить заказ. Чтобы не упустить дохода, владельцы книжных магазинов стали делать копии с уже имеющихся фотографий. Краевед Александр Васильев однажды приметил на книжном прилавке ранее неизвестный фотопортрет Ивана Саввича. Вместе со священником-краеведом Стефаном Егоровичем Зверевым он приступил к поискам правообладателя. В доме Р. В. Вяхиревой они узнали, что портрет этот принадлежит ее тетке, а ей достался от детей ее сестры, которая давно умерла. Первоначально же фотоснимок принадлежал мужу сестры – Вацлаву Иосифовичу Шишковскому, который дружил с поэтом. Тетка Вяхиревой утверждала, что эта фотография была выполнена в 1861 г., незадолго до смерти поэта, а потому он на ней выглядит «бледным и худым». Исследователи выпросили эту фотографию и отнесли фотографу Моисею Селиверстову, который иллюстрировал каталоги выставки для Воронежского губернского краеведческого музея. Он сразу определил, что снимок изготовлен в 1860-е гг. Помимо фотографий сегодня известны несколько портретов Ивана Никитина. Один из самых распространённых портретов был выполнен в 1854 году близким другом воронежского литератора художником Сергеем Павловым.

В массовом сознании Иван Никитин зачастую предстает человеком печальной и скучной судьбы. В письме к Н. Второву поэт описывает свой обычный распорядок дня: «…За отсутствием дворника я отпускаю извозчикам овёс и сено и распоряжаюсь помещением их телег на моём дворе. Это занятие, при невозможности взяться за лучший труд, развлекает меня, – и слава богу! Утомившись порядочно за день, в сумерки я зажигаю свечу, читаю какой-нибудь журнал; когда же чувствую себя несколько здоровее, берусь за Шиллера и копаюсь в лексиконе, покамест зарябит в глазах; часов в 12 засыпаю и просыпаюсь в 4 часа, иногда в 3 часа. Рассвет уже застает меня за чаем, который подкрепляет меня и оживляет на некоторое время…».
Но это лишь одна сторона жизни поэта. Другая сторона жизни – яркая, интересная, насыщенная событиями. Иван Саввич был душой компании, гостеприимным хозяином, ироничным собеседником. Поэт был для всех  желанным гостем, начиная от воронежского губернатора и заканчивая игуменией женского монастыря. Будучи семинаристом, Иван Никитин посещал «рекреации» – пикники семинаристов близ ботанического сада, недалеко от архиерейской дачи. Продолжились эти встречи и позже: «Сквозь чащу деревьев, по тропинке, идущей от ботанического сада, показалась высокая фигура с наклонённой головой и нависшими вперед плечами… я сразу угадал творца нашей песни  И. С. Никитина  и, быстро отделившись от нашего хора и поднимая свой стакан чая с красным вином, громко крикнул: «Расступись богачи! Беднота гуляет. Почти на руках мы усадили поэта на почетное место. Хор в полукруге построился перед ним, и снова дружно и стройно понеслись богатые, размашистые наши задушевные песни… Щедро сыпались остроты, приятные шутки, масса неподдельного комизма, и Иван Саввич не хотел уезжать. Он становился все веселее и веселее…Глаза Ивана Саввича блестели огнем, самый стан его, казалось, распрямился…».

В гостях Иван Саввич любил побалагурить, отпустить невинную шутку. Он слыл прекрасным рассказчиком, особенно в дамском обществе.  «Никитин был совсем другой человек: живой, весёлый, шутник, неумолкаемый рассказчик… В такие минуты Никитин любил болтать по-французски, нарочно коверкая произношение, а к отсутствующим приятелям любил писать французские записки».
В письмах и записках к друзьям Иван Саввич мог подписаться забавными псевдонимами: «Иван Одуревший» или «Иван Хлебопёков». Поэт часто бывал в доме воронежского предпринимателя Антона Михайлова, который потчевал гостя разными деликатесами. «…Я был у него уже два раза (А.Р. Михайлова), ел ананасы и тому подобное…Примите это во внимание», – хвалился друзьям Иван Никитин.
Иван Саввич и сам любил у себя на постоялом дворе устраивать дружеские вечеринки, где угощал публику стихами, песнями, чаем и десертом. «…Здесь-то, во время вечеринок, шла немолчная беседа, отсюда-то ложились лучи света по грязной улице, приветно вас манившие. Вы входите и садитесь непременно подле круглого желтого стола «стола на жалких ножках», на «диван с подушкою худою» или на стульях. Шума и крику довольно; гости вооружены большими стаканами с чаем, который приготовляется в комнате, что насупротив передней, и чинно разносится двоюродными сестрами Никитина, соседками Тюриными (Анной и Пелагеей Николаевнами), обыкновенно призываемыми для подобных торжественных случаев; в случае отсутствия одной из них сам хозяин занимал её место. Тем же чинным порядком разносился десерт, состоящий из разных благодатей местной Помоны. На именины непременно приготовлялась лёгкая закуска с неизбежным и всегда плохим пирогом».

В отличие от своего земляка Алексея Кольцова, Иван Никитин редко покидал пределы Воронежа. Причины назывались разные: отсутствие финансов, большая занятость, литературное поприще.
В еще достаточно молодом возрасте поэт, кажется, посетил уездный городок Задонск, но подробности этого путешествия нам неизвестны. Зато из одного стихотворения мы узнаем о посещении Никитиным в июне 1855 года имения помещика Павла Ивановича Севостьянова в селе Сухие Гаи. Хозяин, зная, что поэт сильно болен, приложил все усилия, чтобы тот смог поправить здоровье вдали от городской суеты.  Никитина разместили в одной из комнат господского дома, но пансионер вскоре попросился перевести его в отдельно стоящий флигель. На десятый день Никитину наскучила деревенская жизнь, и он сбежал в Воронеж (стихотворение «П.И. Севостьянову»).

Любимым местом отдыха Ивана Саввича стало имение его друзей –  дворян Вячеслава Ивановича и Евдокии Плотниковых в деревне Дмитриевка Землянского уезда (ныне – село Новосильское Семилукского района). Впервые он приехал сюда летом 1856 г. В имении располагался большой сад, где поэт любил гулять и писать стихи. Местный житель И. Н. Степных вспоминал: «Это ещё при Вячеславе Ивановиче было. Он не дюже богатый был, а для гостей приветный – частенько наезжали; так вот рассказывал отец-то, приехал в имение барин, высокий, тощий, черный. И что отец диву давался, –  дюже вставал рано. Всё ещё спят в доме-то, а он ходит один по саду. Плотников-барин отцу сказывал: «писатель это, Никитин». Более ничего отец не говорил, не знал, стало быть…».

В 1858 году, после очередного посещения Дмитриевки, Иван Никитин заехал в деревню Семидубравное (Потаповку) Землянского уезда – в имение помещика Александра Львовича Потапова, некогда принимавшего у себя М. Ю. Лермонтова и владевшего богатой библиотекой. Иван Саввич, как заядлый книголюб, не мог проехать мимо: «Теперь я всё читаю разные серьезные вещи на французском, отысканные мною в библиотеке г. Потапова, помещика Землянского уезда...».
Еще одна значимая поездка Ивана Саввича случилась в хутор Высокое Воронежской губернии (ныне Курская область), в имение генерала Антона Егоровича Матвеева по приглашению его дочери–девицы Натальи. Знакомство с отцом прошло холодно, но сам Никитин с теплотой вспоминал эту поездку: «Ветер, снег; в магазине холодно; мне нездоровится; расположение духа наисквернейшее, просто –  безвыходная тоска; но вдруг я получаю Вашу записку. Вы не можете себе представить, какое наслаждение принесли мне написанные Вами строчки! Моё воображение тотчас перенесло меня в Ваши края; я вспомнил и тёмный сад Авдотьи Александровны, и светлый пруд, и покрытые золотистою рожью поля, по которым я подъезжал когда-то к Вашему дому, одиноко стоящему на совершенно открытой местности. Я очень хорошо помню этот гостеприимный маленький дом, в котором всё приветливо улыбается, стены глядят весело, на стеклах лежит тень цветов, даже стоящее у окна кресло так, кажется, и говорит очарованному гостю: «Сделайте одолжение, садитесь, пожалуйста, без церемоний!»

Самым дальним путешествием Никитина можно считать поездку в Москву и Санкт-Петербург в начале июня 1860 года. Это был далеко не туристический вояж, поэт отправился в столицы исключительно с коммерческими целями. Сама поездка произвела на Никитина удручающее впечатление. «Езда по шоссе от Воронежа до Задонска похожа скорее на катанье, нежели на путешествие, которое обыкновенно представляется нам соединенным с известными неприятностями и неудобствами…». В Тульской губернии Иван Никитин столкнулся с непомерно высокими ценами и грабительской сферой услуг: «В одной из тульских гостиниц Вы можете очень недурно пообедать за умеренную плату; в Серпухове обед ни то ни сё, но зато вид Оки превосходен. На станциях почти нигде нет холодной воды, хоть умирайте от жажды; и вот тут-то, проехав 150 вёрст в сутки, понимаешь вполне, что за благотворный напиток чай. Но предупреждаю Вас, если Вы хотите ехать с некоторым удобством и если хоть сколько-нибудь дорожите своим душевным спокойствием, берите с собою как можно более денег. Проклятые слова: «Пожалуйте на водку!» – на расстоянии 500 верст будут раздаваться в Ваших ушах с утра до вечера, с вечера до утра, Вам придется платить за всякие пустяки, за самую ничтожную мелочь. В Ефремове взяли с меня за перетяжку 3-х колес 3 руб. 90 к., в Воронеже они стоили бы не более 75 коп. серебр., что положительно мне известно. На последней станции под Москвою сломался шкворень, за сварку которого я заплатил 1 руб. 50 коп., тогда как его можно приобрести за 75 коп. новый. Завяжут или развяжут какую-нибудь веревку на Вашем экипаже – давайте на водку; подмажут колеса, кроме положенных на это 12 к., – опять давайте на водку... Верите ли, наконец приходишь в бешенство, когда является какая-нибудь глупая рожа старосты, подстаросты, дворника, почтового сторожа и так далее, и так далее и ни за что, ни про что с наглейшею улыбкой произносит своё привычное: «Пожалуйте на водку!» Короче, если Вы в дороге будете кротки и терпеливы, Вас обдерут, как липку».
До Москвы Никитин дотащился только в 4 часа утра, и Первопрестольная не произвела на поэта особого впечатления. Понравился Ивану Саввичу только Кремль. «…Я уже успел побывать в Успенском соборе, видел гробы удельных князей, Кремлевский царский дворец, сад, французские пушки, знаменитый колокол и прочее и прочее. Пестрота, шум, движение до того мне были новы, что с первого раза я решительно потерялся и попривык ко всему этому только к вечеру». Иван Саввич остановится в гостинице близ Кремля: «…За номер 50 к. в сутки. Обед –  порция щей и порция жареной, телятины, с рюмкою водки – 90 к. серебром». Зато книжные лавки, за исключением двух-трех, оказались «похожи на балаганы». Совершив положенные визиты, поэт через несколько дней отправился в Санкт-Петербург практически без средств к существованию. «…Денег, денег, пожалуйста, давайте поскорее денег, если Вы их ещё не отправляли к Н. И. Второву, –  вот всё, о чем я теперь думаю и забочусь…».

В Северной столице Иван Никитин остановился у Николая Второва, в доме Аничкова по улице Бассейной. Двенадцать дней он жил в Петербурге, в свободное время гулял с Николаем Второвым по городу, посетил праздник петербургских немцев в Иванов день (Кулерберг). Второв предлагал поехать в Петергоф посмотреть фонтаны и залив, но поэт отказался, о чем потом много сожалел. Здесь же Иван Никитин зашёл в гости к художнику Ивану Крамскому, с которым познакомился в 1859 года в Воронеже на своём постоялом дворе. Крамской вспоминал: «Он был у меня раза три-четыре. Мы ездили вместе на загородные гулянья. Раз как-то я с Никитиным и ещё одним писателем из Петербурга (предположительно Аполлон Майков прим. автора)  отправились на острова и зашли в «chateau des fleurs», я вообще был мрачен и на всякие удовольствия смотрел свысока. И ходил и глядел кругом с пренебрежением; заметя это, Никитин сказал мне с добродушной насмешкой: «Эх, юноша, вам бы все одно великое да прекрасное! Надо проще смотреть, веселее!»  После почти двухнедельного пребывания Иван Саввич, какие бы ни сулил Николай Второв ему соблазны, «заторопился и улепетнул» в свой родной город.

Несколько слов стоит сказать и о «делах сердечных». По натуре своей Иван Никитин был влюбчивым человеком и, надо сказать, имел у женщин успех. Вокруг него всегда роился целый сонм великосветских дам, записавших себя в покровительницы его таланта. Чего стоят хотя бы имена жен двух воронежских губернаторов Елизаветы Долгорукой и Анастасии Толстой. Покровительствовала поэту дочь президента Академии художеств Варвара Оленина, по смерти мужа проживавшая в Воронеже и Староживотинновском имении. Однако самые близкие отношения Ивана Саввича связывали с шестью дамами: Матильдой Жюно, Натальей Плотниковой, Натальей Матвеевой, Анной Тюриной и дочерями Антона Михайлова.

В 1856 года Иван Никитин, как мы помним, гостил в имении Плотниковых в деревне Дмитриевке. Биограф Алексей Путинцев считал, что первым увлечением поэта стала гувернантка Матильда Жюно, преподававшая дочери хозяина французский язык. Это была симпатичная швейцарка, любившая шутки и остроты, как и сам Иван Никитин («В альбом М. И. Жюно»). Спустя столетие другой биограф, Виктор Кузнецов, посчитал это не более как красивой легендой и назвал среди первых дам сердца Наталью Вячеславовну Плотникову («На память И. С. Н.»). В пользу «первенства»  Плотниковой (в замужестве Домбровской) высказывался и её зять Владимир Петрович Малыхин. Что же касается роковой Матильды, то она «…в жизни поэта промелькнула светлым холодноватым лучом и больше не возникала…». Впрочем, новая возлюбленная поэта – Наталья Антоновна Матвеева в своих письмах будет ревниво намекать Никитину на его «приятные воспоминания» в имении Плотниковых в Дмитриевке. Иван Саввич станет по-мальчишески оправдываться: «Действительно, я был ими всегда радушно принимаем, жил у них как родной, кричал и спорил с ними по моей привычке без всякого опасения, чуть не до забытия приличий, –  и только! За все это я, конечно, им очень благодарен, но зачем же на мой счет острить?
Или:
«…Второе,  не могу никак догадаться, на каком основании построено Ваше предположение, будто бы я был влюблен в m-ll N..., никак не могу, но думаю, что на весьма зыбком. Вероятно, когда-нибудь, как услужливый человек, я предложил ей во время обеда или в ту минуту, когда ей хотелось пить, стакан воды; из этого и вывели заключение, что я влюблен».

Ещё одним увлечением поэта могла быть одна из дочерей его хорошего друга – воронежского купца Антона Михайлова. Иван Никитин был частым гостем в их семье. В один из таких визитов Иван Саввич познакомился с Александрой Михайловой. Биограф М. Де-Пуле писал, что вспыхнувшее у Ивана Никитина чувство к девушке было сильным и встретило взаимность. А вот его родственница Анна Тюрина будто бы сама слышала, что Антон Михайлов готов был отдать свою дочь за поэта. Но Иван Никитин быстро охладел к ней.  Возможной причиной этого стал интерес к другой дочери купца Михайлова – Агнии. Довольно странное для дочери купца занятие, не правда ли? Когда весной 1860 г. у Никитина уже наметился роман с Натальей Матвеевой, он всё равно с теплотой чувств будет признаваться: 
 «…Ах, душенька, Николай Иванович, какая у него одна дочь миленькая, ей-ей, воплощённый ангел кротости! Но, –
Молчи, несчастный рифмоплёт:
Не для тебя она цветёт!
Эх, горе, горе! Всё надейся, терпи и жди, а каково, позвольте Вас спросить, ждать, когда дело доходит до зубовного скрежета?»
С Натальей Антоновной Матвеевой Никитин в первый раз встретился в «чудесном» 1856 года, всё в том же имении Плотниковых. Девушка, приходилась племянницей Вячеславу Плотникову. В 1858 года Иван Никитин и Наталья Матвеева познакомились ближе, и летом поэт уже был «на смотринах» в курском имении её батюшки-генерала. Всё последующее общение заключалось в сердечной переписке: корреспонденция, по просьбе Никитина, приходила на адрес книжного магазина. Для Натальи Матвеевой Иван Саввич выписывал разные книжные и журнальные новинки, которые та с большим удовольствием приобретала. Друг поэта  Де-Пуле первым узнал о новой сердечной привязанности поэта:
«Mem Freund, от тоски изнываю,
Не вижу покойного дня;
И пищу, и сон забываю:
Чёрт дёрнул влюбиться меня!»
Наталья не раз приглашала поэта в свое имение, но тот под разными предлогами откладывал поездку. В апреле 1861 года девушка сама явилась в Воронеж для объяснений. Они до вечера гуляли по Большой Дворянской, зашли к фотографу Гагену, где Наталья Антоновна заказала на память свой фотопортрет, постояли у деревянного дома поэта Алексея Кольцова, через Каменный мост прошли по Старомосковской, миновав особняк купца Клочкова. У калитки дома, где остановилась Наталья Матвеева, они расстались. Это была их последняя встреча: «…Как до сих пор живы в моей памяти - ясный солнечный день, и эта длинная, покрытая пылью улица, и эта несносная, одетая в темно-малиновый бурнус дама, так некстати попавшаяся нам навстречу, и эти ворота, подле которых я стоял с поникшей головой, чуждый всему, что вокруг меня происходило, видя только одну Вас и больше никого и ничего!» Эта прогулка весенним вечером навеяла одно из лучших лирических стихотворений Никитина «На лицо твое солнечный свет упадал...» и «Я вас не смею раздражать…».

Когда болезнь окончательно приковала Ивана Никитина к постели, за ним начала ухаживать Анна Тюрина. Поэт перестал отвечать Наталье Матвеевой на письма, и девушка вновь примчалась в Воронеж, но дальше постоялого двора, её не пустили. Анна Тюрина объявила, что пускать её к болящему не велено. Несколько дней несчастная девушка пробыла в городе в надежде на встречу. А перед отъездом она передала через кучера записку поэту. Никитин в ответ привычно пообещал ей писать чаще, но сделал это лишь 23 июня: «Давно я к Вам не писал. Но, боже мой! что мне было писать? Вот уже 8-я неделя, [как] я лежу на одном боку, и если выезжаю на 1/2 часа, то эта прогулка удается редко: для неё, во-первых, я должен чувствовать себя несколько лучше; во-вторых, день должен быть жаркий, ясный и совершенно безветренный. Все это трудно согласить, и потому я лежу, и лежу убитый, кроме болезни, невыносимою тоскою».

Прощальное письмо Матвеевой Иван Саввич отправит 7 июля: «Не судите меня строго за беспорядочность моих ответов. Лёжа 3-й месяц в четырех стенах, без надежды на лучшее, не имея сил даже ходить по комнате, потому что захватывает дыхание, – трудно сохранить душевное спокойствие. Говорить мне тяжело, писать тем более. Иногда приходят минуты такой тоски, что божий свет становится немилым. Доктора решили, что у меня ревматизм, который может протянуться на долгое время; я покорился, молчу и принимаю лекарства, – но, увы! – они не помогают. Впрочем, я не теряю надежды; со мною бывало и хуже».

По просьбе Матвеевой Никитин сожжет все её письма, а сама Наталья Антоновна впоследствии будет говорить о том, что их связывали чисто дружеские отношения.
Анна Тюрина приходилась Никитину двоюродной сестрой. С детских лет они были дружны, и, живя рядом с постоялым двором Саввы Евтихиевича, девица была частым гостем в их доме.  Больше того, она даже какое-то время помогала родственникам по хозяйству, а когда Иван Саввич занемог, принялась ходить за ним. После смерти друга М. Де-Пуле сообщит небольшую тайну: «Как-то в январе я зашёл в книжный магазин. Никитин был один. – Знаете ли что, – сказал он мне:  – все мы подлецы ужасные!
– Это почему? – говорю.
 – Да так… Вот хоть бы и я. Совестно признаться, а ведь мне нравится серьезно М-а.
– Так что же? – Говорю.
– Как что же? Да, ведь это подло, а А-на-то?...Эхма!..».
Кто же именно скрывается за этими именами участники разговора унесли с собой в могилу.

Поэт Иван Никитин, как принято считать, скончался от чахотки, или лёгочного туберкулеза. Впрочем, до открытия туберкулезной палочки Генрихом Кохом в 1882 году под чахоткой подразумевали многое: грипп, бронхит, золотуху, пневмонию.
С раннего детства Иван Никитин не отличался богатырским здоровьем, не прибавляло его и безрассудное  порой поведение. Однажды Иван Саввич, желая похвастаться перед друзьями своей силой, неудачно сдвинул воз ломового извозчика – внутри организма что-то как бы «порвалось». В 1850-е годы у поэта обостряется болезнь желудка, открывается кровавый понос. Никитин прибегает к диете – в пищу идут только фрукты, овощи, куриный суп, каша и белый хлеб; из рациона исключается спиртное (даже виноградное вино).

Вместе с Николаем Второвым Иван Никитин начинает совершать оздоровительные прогулки к Архиерейской даче за Троицкой слободой. Однажды Николай Иванович, как опытный гидропат («морж»), решил искупаться в весенних водах, Иван Саввич пошел за ним. Последствия не заставили долго ждать: сильная простуда, затем горячка, «скорбутное состояние» (цинга). У поэта отказали ноги, и он на несколько месяцев оказался прикован к постели. Помещик Павел Иванович Севостьянов увёз Ивана Никитина к себе в имение Сухие Гаи. «Что мне делать? Обращаюсь к Вам за советом. Легче мне нет, напротив, ноги болят более и более, поясница тоже... Впереди представляется мне картина меня самого, медленно умирающего, с отгнившими членами, покрытого язвами, потому что такова моя болезнь».

Вернувшись в Воронеж, поэт попал к доктору Кундасову, который поставил литератора на ноги. Николай Второв, видимо, чувствуя за собой некоторую вину, будет предлагать другу поселиться в деревне. Но Иван Саввич был неумолим: «Нанять где-нибудь в деревне квартиру я не решаюсь, потому что не привык к затворнической жизни, не могу обойтись без кружка двух, трех близких мне мыслящих людей. И кто будет ухаживать за мной в деревне? Кто будет обвертывать на ночь дрожжами мои ноги? Кто мне приготовит диетический стол, до крайности мне надоевший, между тем необходимый при сильном расстройстве желудка? Кухарка, живущая у меня несколько лет, хорошо знает, что и когда нужно мне варить, жарить, но ей невозможно оставить двор, где во время моего отсутствия она заменяет хозяйку. Деревенская баба не заменит мне моей кухарки; иметь повара не позволит мне мой карман».

Летом 1858 года Иван Саввич отправился на пригородную дачу Михайлова. Но в тот год выдалась дождливая холодная погода, и дачу, ко всем бедам, затянул смог от салотопленных заводов («Дачная жизнь»). Поэт снова серьезно заболел – врачи прописали употреблять исландский мох. Осенью Иван Никитин вновь отправился в Дмитриевку, но по причине дурной погоды надолго там не задержался. «Рассвет уже застает меня за чаем, который подкрепляет меня и оживляет на некоторое время, но перед обедом я снова чувствую неприятное расслабление в теле и тогда принимаю холодную ванну, после которой бегаю по улицам и по двору в теплой шубе в ясный, солнечный день, бегаю до того, что подкашиваются ноги, и едва-едва согреваюсь…».
В тот же год по Воронежу начал ходить дурно написанный пасквиль на воронежского губернатора Николая Петровича Синельникова. Недоброжелатели распространили слух, что автором трактата является Иван Никитин, который пьянствует и ведет разгульный образ жизни. Эти слухи сильно взволновали и оскорбили поэта («Детство весёлое, детские грезы…»). Ещё одним бедствием стали бесконечные ссоры с отцом из-за денег.

Осенью следующего года Иван Саввич снова слег в постель. Сказался поход в воронежский Зимний театр вместе с другом, Придорогиным. Из-за плохого отопления после спектакля оба заболели пневмонией. Придорогин вскоре скончался, Иван Никитин переборол недуг.

Летом 1860 года Иван Саввич отправился в столичное путешствие. Как раз в это время в Москве свирепствовала холера, которую поэт словно бы не замечал. А возможно, напрасно. По возвращении в Воронеж у Ивана Никитина внезапно пошла горлом кровь. За короткое время Иван Саввич превратился в «скелет».
Большинство биографов поэта склоняется к мнению, что у Ивана Никитина был кишечный туберкулез.  Сразу три воронежских доктора боролись за жизнь Ивана Саввича. Врач Тобин сотворил медицинское «чудо», своими рецептами поддержав жизнь поэта в течение двух месяцев. К осени 1861 года Ивану Никитину стало понятно, что дни его сочтены.

Не избравший для себя духовного звания и не ходивший в церковь более 10 лет, Иван Саввич пожелал приступить к христианским Таинствам. Он попросил Михаила Де-Пуле пригласить к себе священника. Последнюю исповедь поэта принял молодой, преподаватель Воронежской духовной семинарии, иеромонах Арсений (Иващенко), в последующем архиепископ Кирилловский, викарий Новгородской епархии.
В присутствии душеприказчиков 10 сентября 1861 г. было составлено духовное завещание Ивана Саввича:
«После смерти моей продать а) золотые часы с такою-же цепочкой; б) два бриллиантовых перстня (в маленьком  перстне один камень потерян); в) шесть кресел обитых зелёной американской клеёнкой; г) тою, же клеёнкой обитый диван; д) двенадцать стульев с выгнутыми спинками и с плетенным сиденьем; е) одно большое зеркало; ж) все находящиеся в книжном магазине шкафы; з) два полированных ломберных стола на тумбах; и) два ломберных стола с точёными ножками; й) один медный самовар в форме вазы; к) одну дюжину чайных серебряных 84-й пробы ложек; л) одну серебряную суповую ложку; м) все составляющие мой магазин книги и эстампы; н) все находящиеся в магазине письменные принадлежности; о) все там же находящиеся кабинетные и столовые вещи». Деньги от продажи вещей Иван Никитин определил раздать своим родственникам и знакомым. Право на издание произведений перешло к Николаю Второву, который, по духовному завещанию обязался все вырученные средства употребить на благотворительность.
Последние дни, чтобы облегчить боли, врачи давали Ивану Саввичу обильные дозы морфия. Боль физическая уходила, но душевного спокойствия сохранить не удалось. Его отец, ворвавшись в комнату, в грубой форме стал требовать от умирающего сына  уничтожить духовное завещание. Святотатца удалили от постели угасавшего на глазах поэта.

Неумолимо приближалась смерть – 28 октября 1861 года в четыре с половиной часа пополудни сердце тридцати семи летнего поэта остановилось. На второй день у гроба Ивана Никитина собралась практически вся учащаяся молодежь города. Прибыл недавно назначенный губернатором Михаил Иванович Чертков, посчитавший своим долгом проводить в последний путь народного поэта. Отпевание совершили в Троицком кафедральном соборе города, где когда-то семинарист Иван Никитин торговал свечками в семейной лавке. Голову поэта украсил лавровый венок. В знак уважения гроб с телом несли на руках от собора до Ново-Митрофановского кладбища. По просьбе купца Антона Михайлова, искренне любившего поэта, прах был погребен рядом с могилой другого воронежского поэта – Алексея Кольцова (ныне Литературный некрополь Воронежа).

Камень тяжёлый…Цветы…
Слово надгробное…Слёзы…
«Здесь почивают мечты,
Тихо покоятся грёзы».

Дождик осенний…Туман…
Листья летят золотые…
Жизненный кончен обман.
Кончены счёты земные.

Сон бесконечный…Покой…
Думы и песни поэта, -
Это ведь было когда-то весной!
«Вечная память!» - пропета.
В.И.П. 1911 г.