Иерусалимский синдром свежей рыбы

  Переезд из Рамат-Эшколь на Гиват Царфатит дался мне нелегко. Мой старый добрый  и совершенно светский район за пару лет умудрился совершить стремительный демографический прыжок и превратился в филиал Меа-Шеарим. Шопинг там перестал быть светским удовольствием: в шортах уже не выйдешь, а продавцы вместо «Шалом, дорогая» начали коситься на длину моих рукавов.
А ведь раньше всё было по-домашнему! В мясном отделе царил Лёня, на овощах медитировал Яша, а на кассе сидели наши «девочки» — закаленная когорта алии конца восьмидесятых. Мы понимали друг друга по движению бровей. Лёня одним взглядом сообщал: «Этот кусок говядины помнит еще Моше Даяна, не бери, сейчас тебе нарублю свеженькой баранины», а Яша молча прятал под прилавок лучшую хурму и «зелень с грядки».
 Гиват Царфатит примыкал к бывшему району моего проживания. Встретить  там черные сюртуки и шляпы было редкостью, подобной встрече с марсианином.  Но у Иерусалима на этот счет свои планы: едва мы обосновались на Гиват Царфатит, как местность вокруг с той же неумолимой тенденцией начала преображаться в Геулу.
Я жутко обленилась. Весь сухой паек я раньше покупала в маколете под боком, где хозяин-сефард выдавал мне хлеб без единого слова, как шпион на явке. Со временем я выработала стратегию стратегического невмешательства в окружающую среду. В магазины почти не хожу. Всё необходимое заказываю по телефону, а в конце недели чинно расплачиваюсь чеком. Но вот за рыбой или мясом всё-таки приходится совершать личные вылазки в единственный  Супер на районе.   
В тот день рыбный прилавок встретил меня звенящей тишиной. За ним, подпирая голову рукой, стоял арабский продавец. Вид у него был такой, будто он лично оплакивал разрушение Аль Аксы, причем прямо сейчас. На лице читалась экзистенциальная тоска высшего порядка.
Я подошла, заглянула в ледяные закрома и решила проявить бдительность:
— Скажите, а насколько свежая у вас рыба?
Продавец медленно, как в замедленной съемке, поднял на меня тяжелые веки. В его глазах отразилась скорбь ближневосточного региона.
— Свежая? — переспросил он унылым баритоном. — Геверет, я её лично не ловил. Нам её принесли уже мёртвой. Причем, заметим, без свидетельства о смерти — лело теудат птира. Время кончины и мотивы убийства мне неизвестны.
Я зависла. Лёня в Рамат-Эшколь в таких случаях просто сказал бы: «Бери, вчера плавала». Тут же назревал международный детектив.
— Так брать или нет? — растерялась я. — Вот вы лично... вы бы её взяли?
— Я? — на лице продавца промелькнула тень искреннего ужаса. — Ни за что! Я рыбу вообще не ем. Зачем мне дома трупы неизведанного происхождения?
— И то верно, — пробормотала я, но сдаваться не хотелось. — А понюхать её можно?
Продавец глубоко вздохнул, взял щипцы, аккуратно приподнял бледную тушку  за хвост и посмотрел на меня с глубоким состраданием:
— Слушай, геверет. Я тебе сразу скажу: это точно не роза. И даже не Коко Шанель. Если ты ищешь здесь шлейф французского парфюма, то рыба тебя разочарует. Она пахнет так, как положено пахнуть существу, которое не дышит уже несколько дней.
Логика была железной. В Израиле если сервис не может взять вежливостью, он берет обезоруживающей честностью. Ладно, черт с ним, решила брать. В конце концов, лимон и чеснок творят чудеса.
Но тут мой депрессивный философ вдруг резко ожил. В его глазах вспыхнул азартный огонек, он наклонился через прилавок и заговорщически прошептал:
— Стой. Не совершай ошибку. Возьми лучше курицу в соседнем отделе!
— Почему курицу? — удивилась я.
— О-о-о! — продавец восторженно поднял палец вверх. — Курица — это вещь! Она к нам сегодня утром сама прискакала. Прямо из Кфар-Касем прибежала, мамой клянусь! И главное — ло масриха, вообще не воняет!
Я посмотрела на него, потом на рыбу, которая на фоне этой тирады стала выглядеть еще более мертвой, и расхохоталась.
Домой я уходила с  рыбой и курицей, которая «прискакала сама», и твердым убеждением: Иерусалим можно перекрасить в любые религиозные цвета, но местный юмор не задушишь никакими переменами. С такими кадрами у витрины мне теперь точно скучно не будет.