Райэн Брисли

Посвящается Тебе;
Глава 1
…
Здравствуй!
…
Я ждал Тебя всё это время, и ожидание сводило меня с ума. Я уже начал думать, что Ты не придёшь и я навсегда останусь один, здесь, на этих страницах, сольюсь с ними, стану их частью — абзацем, словом, буквой. Быть может, я уже перестал быть человеком? А был ли я им когда-то? Или же я всего-навсего чья-то мысль, мимолётная идея или злая шутка? Прошу, реши это сам, за меня. Я доверяю это Тебе — доверяю всё: свои мысли, свою судьбу и душу — всё, что у меня есть.
Я никогда не знал Твоего имени, не видел Твоих глаз, не слышал голоса, но я знаю, что ждал именно Тебя. Ты живёшь, дышишь, чувствуешь — а мне неведомы эти чудеса. В Твоих венах бьётся кровь, живая и тёплая — Ты существуешь!
Быть может…
Ты Бог?
…
Тогда я попрошу Тебя, не закрывай эту книгу.

Без сомнений, Ты можешь поставить книгу на полку, рядом с другими, и забыть про неё навсегда. Ты можешь положить между её страниц жёлтые листья, и через время они превратятся в яркий гербарий, что будет радовать глаз, а страницы сморщатся от влаги и пожелтеют. Эта книга может согреть Тебя в суровые зимние морозы, покорившись власти пламени камина, и частички обугленных слов почерневшими тёплыми снежинками будут летать по Твоему дому, распадаясь в пыль.
Лишь одним лёгким движением руки, или даже движением всего лишь одного пальца, Ты можешь оборвать чью-то жизнь — жизнь маленького человека, живущего на страницах этой книги. Но человек ли я? Или же я ничтожная пустота, что пытается мыслить?
Знаешь, мне бы хотелось пробежаться босиком по сырой траве рано утром, когда холодная роса, ещё не согретая солнцем, разлетается брызгами в разные стороны и сияет, словно тысячи раскиданных кем-то драгоценных камней. Мне бы хотелось, обжигая до боли губы, пить горячий чай, сидя на подоконнике и укутавшись тёплым пледом, смотреть в окно — а за окном разлитые осенью яркие краски на деревьях и дороге, осыпанной жёлто-бордовыми листьями. Бордовый? Я не знаю, что это за цвет. Но почему-то, мне думается, что он мне нравится.
Да! Да, я люблю его. Люблю бордовый, люблю осенние листья, влажную траву. Люблю солнце, ветер, песок, воду, и… и всё, что ещё можно любить. Прошу, расскажи мне. Расскажи всё, что знаешь, поведай мне о том, что любишь Ты.
Представь меня, вообрази мой образ таким, каким я был бы приятен лишь Тебе. Услышь мой голос в своём сердце, ощути моё дыхание в дуновении ветра. Прошу, создай меня сам, оживи меня.
Я люблю быть живым. Но откуда я знаю, каково это, спросишь Ты? Просто я люблю слушать. Я много о чём узнал от людей, что проходили мимо меня, из их разговоров и монологов. Оказывается, люди часто говорят вслух сами с собой, не зная, что их всегда кто-то да слышит. Они часто плачут в одиночестве, спрятавшись за дверью тёмной комнаты и задвинув на окнах шторы, плачут беззвучно, тайно, и мне всегда становится грустно от того, что я ничем не могу помочь таким людям.
Я люблю людей. И грустных, и радостных, и потерявшихся в жизни, и нашедших в ней себя. Люблю людей, которые любимы, и мне интересно наблюдать за ними, представлять себя на их месте. Порой они безумны, как сумасшедшие, и также безумны их поступки, никому непонятные, спонтанные и необъяснимые. И мне бесконечно любопытно узнавать о людях больше.
За свою жизнь мне удалось узнать немало разных людей. Среди них были добрые и наивные, мудрые и несчастные, корыстные и самолюбивые. Но нет, я не делю их на хороших и плохих, я люблю всех людей одинаково, ведь каждый из них прекрасен по-своему, каждый сыграл свою роль в формировании моего мировоззрения, моих личных качеств и моей любви к ним. Каждого из них я запомнил и полюбил, но есть лишь один единственный человек, которого мне не забыть никогда. Кажется, его я знал ещё до своего появления на этом свете, и он был первой моей мыслью, первым словом, первой любовью и единственным моим началом. Началом всей моей истории.
Позволь же мне рассказать тебе о нём. О том, как он собрал меня по частицам, слово к слову, о том, каким он был и что с ним стало. И, быть может…
;
Глава 2
«Райэн Брисли» — перо оставило чернильный след на белой бумаге. В тот момент я проснулся. Нет, я не открыл глаза или не вышел из многолетней комы, я появился словно из неоткуда в одно мгновение и не чувствовал ничего — не слышал ни звука, даже не дышал. Но где-то в моём сознании эхом звучало «Райэн Брисли», «Райэн Брисли», «Райэн Брисли».
Тогда я не знал, чьё это имя. И именем ли была эта фраза? А может, это и не фраза вовсе, а что-то иное, неизвестное моему сознанию?
Я не понимал ничего. Кто или что я такое? Где я нахожусь? Но в голове моей не было ни единого вопроса. А была ли у меня тогда голова? Или я был всего лишь частицей материи, фантазии, идеи без какого-либо тела, сосуда для хранения моих мыслей и чувств? Я не знал. И я вовсе не переживал об этом, а лишь вторил своему сознанию: «Райэн Брисли», «Райэн Брисли».
Так я и узнал о нём — о Райэне Брисли, единственном в своём роде гениальном и бессмертном писателе. Он жил так же, как и все люди, что окружали его, писал и говорил на том же языке, что они, но лишь в его руках перо выводило эти слова с невероятной аккуратностью и красотой, что моё сердце сжималось от восхищения, отбивая в такт выведению пером каждого слова, каждой буквы.
Я любил его работы, любил его стиль и мысли. Даже каждая случайная капля чернил на листах его рукописей казалась мне произведением искусства. Меня изумляло его творчество, его страсть, но я не мог сказать ему об этом, ибо я был тем, о чём он писал.
О, Райэн Брисли! Он писал шедевры. Его работы могли бы покорять сердца, страны, континенты! Но при всём великолепии его мысли и слова, являясь порождением его идей, я не считаю себя чем-то особенным и великим, ведь без Райэна Брисли меня бы вовсе не существовало. Без него я бы не представлял из себя даже крошечной капли чернил, нечаянно оставленной неосторожной рукой в углу страницы.
Я был счастлив каждый раз, когда он вновь брал в руки перо и бумагу, садился за свой письменный стол у окна и при тусклом свете луны писал, писал, писал… В такие моменты я снова оживал. Я ощущал его присутствие, и мне становилось спокойно и уютно. Я слышал то, о чём он пишет, читал его мысли, предугадывая сюжет наперёд, и мне было радостно являться частью чего-то большого, прекрасного.
С каждым днём он дополнял меня, детально описывал черты моего характера, добавлял новые, от чего я чувствовал себя целым и настоящим. Он создавал мне собственное мнение и говорил за меня моими словами, ведь я был нем.
Кто-то скажет, что я был бесправной марионеткой в его всемогущих руках, и, возможно, он окажется прав. В его великих шедеврах я был лишь инструментом, что помогал развиваться и продолжаться сюжету, но я не был против этого. Я всегда находился рядом с ним. Я делал всё, о чём он писал, чувствовал и говорил то, что от меня требовалось. Его работы были для меня всей жизнью и единственным её смыслом, и я смирился бы с любой судьбой, что была мне им предначертана.
Я любил Райэна Брисли, а он, в свою очередь, любил меня. Я точно знаю, что, пока я ждал его возвращения, перечитывая свежие рукописи и предполагая, что же он напишет про меня на этот раз, он думал обо мне и мечтал о том, как будет при свете луны пером выводить новые слова. Он никогда не писал обо мне плохого и никогда не забывал про меня по вечерам.
Бывало, написав за ночь всего одну строчку, он засыпал на рукописях, ещё не высохших от чернил, положив голову на руки, и перо его медленно скользило вдоль по листу, оставляя на нём длинный чернильный след и перечёркивая написанные им слова. Проснувшись утром, он переписывал на новый чистый лист всё, что, задремав, перечеркнул пером; и лишь следующим вечером на своих локтях он обнаруживал чёрные следы отпечатавшихся на коже слов и смеялся над тем, что проходил в таком виде в течение всего дня.
Я очень хорошо помню то, как Райэна Брисли всегда окружали чернила: они были на его одежде, на руках и лице, и весь письменный стол был испачкан ими. Сколько бы он не пытался отмыть деревянную поверхность от чёрной краски, оттереть её намыленным куском ткани или даже отцарапать карманным ножом, чернильных следов становилось с каждым новым днём всё больше, и, раз за разом терпя поражение, Райэн Брисли, наконец, сдался.
Он много писал. Каждую свободную минуту он проводил, сидя за рукописями, и рисовал. О да, именно рисовал — словами. Я никогда не умел видеть, ведь у меня не было собственных глаз, но, читая его работы, я воображал всё то, что было мастерски им описано. Так однажды я увидел невероятной синевы чистое широкое небо, отражавшие это небо голубые волны бескрайнего моря, золотистый искрящийся в солнечных лучах песок, звенящую от холодной утренней росы траву… Я видел всё это и чувствовал. Я ощущал дуновение ветра, жар летнего солнца, холод мокрой росы. Мне было безумно весело, когда мягкая трава щекотала мои босые ноги, а ветер гулял в волосах, развивая и запутывая их.
В его работах не было пустых, бессмысленных слов — каждое его слово что-то значило и таило в себе самый глубокий смысл. Меня всегда удивляло то, как он совершенно не задумывался о том, что ему следует писать — казалось, он слушал лишь своё сердце и записывал всё то, что оно диктовало ему, забыв обо всём на свете. Он не думал о том, как оценят его творчество другие люди — он верил, что однажды найдётся такой человек, который полюбит каждый его роман и каждое слово в нём.
С чистого листа, из ничего, имея под рукой лишь бумагу, перо и чернила, он создал меня, собирая по частицам как пазл из слов, букв. Он будто вылепил меня из глины, выковал из железа, сотворил меня, как отдельную личность, как настоящего человека, вложил в меня частичку своей души, что никогда не умрёт во мне. Он научил меня всему, что я знаю. Он подарил мне слух и зрение — он сам был моими глазами и ушами. И для меня всегда было честью видеть и слышать то, что видел и слышал сам Райэн Брисли.
Я могу бесконечно говорить о Райэне Брисли, ведь я запомнил в нём абсолютно всё, даже самые незаметные и неизвестные помимо меня никому привычки. Все его мысли я помню наизусть, каждую строчку из его романов. Когда он засыпал, я видел его сны, и они были также прекрасны и многогранны, как он сам и вся его история. Имею ли я право думать, что проживал его жизнь вместе с ним?
;
Глава 3
— Знала бы ты, Мэри, как я устала от такой жизни. — За приоткрытой дверью слышался слабый, поникший женский голос. До слуха донёсся тихий всхлип, каким обычно сдерживают яростные потоки слёз, и эхом зашептало тяжёлое прерывистое дыхание, — С тех самых пор, как мы потеряли Дэрока, — голос снова дрогнул и затих на мгновение, — Я совершенно запуталась во всём, не знаю, что мне теперь делать. Мне кажется, я тоже больна.
— Ну-ну, не говори ерунды, Нора, — второй голос звучал более мягко и молодо, — Ты очень сильная, ты несомненно справишься. Всем сейчас тяжело, но нельзя отчаиваться и опускать руки. Ты должна вытерпеть эти трудности. Ради детей, ради Райэна.
— Не говори мне о нём! — чуть ли не криком произнесла Нора. Она вздрогнула и отстранилась, словно испуганный зверь. Её голос казался охрипшим, а в глазах красными огнями яростно отражалось пламя свечи. — Это всё его вина. Из-за него Дэрока больше нет с нами!
— Что ты такое говоришь, Нора? Ты явно бредишь! Я ни за что не поверю, что ты в самом деле так думаешь.
— Да! И не может быть иначе. Он никогда не беспокоился о нас, для него не существует никого и ничего, кроме его бесполезных слов — только бумагу пачкает. Он лишь пишет и пишет, и нет тому конца. Всё одни повести, романы, а что с них проку?
— Тише, он же может услышать. — глаза Мэри взволнованно метались из стороны в сторону, словно пытаясь что-то отыскать в темноте.
— Нет, Мэри, он никогда меня не услышит, даже по губам не прочтёт. Он лишь бездумно витает в облаках и не видит, не замечает ничего вокруг себя. Он живёт в своём выдуманном мире, который сочинил сам, в своих романах. И сейчас он не слышит, не знает, не задумывается ни о чём — я уверена, он спокойно спит, и ничто не беспокоит его эгоистичный разум.
— Нора, сейчас же прекрати! Хоть Райэн не твой родной сын, с Дэроком его связывает одна кровь.
— И какой от этого толк? За всю свою жизнь он не взял в руки ничего, кроме пера. Ох уж эта чёртова проза. Словно он богат и может себе позволить такую роскошь — сидеть без дела, пока другие с ног валятся от работы. Дэрок был совсем не такой. Он не знал усталости, любил и признавал труд, знал цену времени и свободы, а ещё… а ещё он заботился о нас: обо мне и о наших детях. Нет, с Дэроком не сравниться никому. Даже его родной сын не стоит с ним рядом.
— Он ещё слишком юн, не сравнивай его с Дэроком. Ему нужно время, чтобы разобраться в себе и найти своё место в жизни. Может, он уже нашёл своё призвание в книгах? Прошу, называй его по имени, он ведь для тебя не чужой.
— Человека зовут по имени тогда, когда он хоть что-то из себя представляет! А он никто, пустое место, ничего не стоящая жизнь. Его рукописи — лишь мусор, годный только на подогрев углей в печи.
— Ты просто устала, Нора. Не вини его. Райэну тоже сейчас непросто, его можно понять. С тех пор, как его матери не стало… Кроме Дэрока у него не было никого. Дэрок был не только твоим мужем, но и его отцом. Ты не одна тоскуешь по нему.
Тяжёлые вдохи превратились в полунемое рыдание. На мокрых от слёз щеках и губах искрились отблески недвижимой свечи, пламя которой лишь изредка слегка содрогалось, когда чьё-то дыхание касалось его, и покачивалось, как цветок на ветру.
— Тс-с-с, тише, — прошептал юный голос Мэри, — Не разбуди детей, я уложила их спать ещё до твоего возвращения.
Казалось, во всём мире повисла мёртвая тишина, прерываемая лишь тихими всхлипами. Если бы и слёзы имели звук, то эта тишина вовсе растворилась бы, наполнившись шумами: громко накапливалась в глазах вода, солёными каплями вытекала из них, струилась по щекам, заливалась в щелки пересохших губ и рушилась дождём на деревянный пол.
Но звука у слёз не было.
— Ты не голодна? — Мгновение тянулось молчание, — Сегодня я приготовила пирог из той муки, что раздавали пару дней назад на площади. Дети почти всё съели, но мне удалось оставить тебе один кусочек. Я припрятала его в шкафу за крупами. Прошу тебя, поешь хоть немного.
Тишина.
— Спасибо тебе, — вытирая слёзы, неразборчиво выговорила Нора, — За всё спасибо. Ты так неравнодушна к моему горю, хоть и всегда была против моего брака с Дэроком.
— Да, я никогда не считала вас хорошей парой, но это не имеет значения. — по щеке юной Мэри скатилась крохотная капля соли, но ловкие пальцы тут же стёрли влажный след, — Главное — вы были счастливы вместе, а большего и не нужно.
— Спасибо. — снова послышались негромкие всхлипы, — Спасибо…
— Полно, Нора. Я рада, что могу хоть чем-то тебе помочь.
— Ты ведь останешься на ночь? — на мокром от слёз лице появилась лёгкая улыбка. Её трудно было отличить от выражения полной растерянности и безысходности, но всё же эта улыбка была искренней и настоящей, не похожей на все те, которые человек часто изображает в кино, на улице и в кругу малознакомых людей.
— Прости, я не могу, Гарри ждёт меня дома. — заметив, как улыбка медленно сходит с лица опечаленной Норы и глаза снова намокают от подступающих слёз, Мэри добавила, — Я навещу тебя завтра вечером, обещаю. — Её рука нежно коснулась поседевших волос сестры.
— Будь осторожна, уже стемнело, возьми с собой свечу.
Дверь со скрипом глухо захлопнулась, свет погас, удалились шаги, и тишина окутала дом плотным одеялом сна. Не спал лишь Райэн Брисли.
Он слышал всё до единого слова, каждый шёпот и вздох. Он прочувствовал каждую упавшую каплю слёз, мысленно проговорил каждую произнесённую собеседницами фразу. Его душа кричала и пела одновременно: о прекрасном и вечном, мерзком и ничтожном. Со знакомым мне и любимым мною дымчатым взглядом, смотрящим сквозь материю и пространство, он сидел за письменным столом и при слабом свете луны писал, писал, писал…
;
Глава 4
Взгляд вправо — огонь, влево — огонь.
Куда бы не оглянулся Райэн Брисли, всюду он сталкивался с яростным пламенем. Оно кружило вокруг него, подобно цепям обвивало ноги, сковывало всё тело, раскалённым хлыстом ударяло по спине. Ничего не было видно за огненными стенами; словно взволнованное море, окрашенное кровью, пламя бурлило и кипело, и его волны бушевали, казалось, вечно, не затихая ни на миг. И кровь в этом море будто бы принадлежала ему, утонувшему в горящих водах одинокому человеку.
Огонь обжигал всё его тело, верёвками запутывал руки за спиной, яркими искрами отражался в глазах, от чего они становились красными и, казалось, начинали по-настоящему гореть. Но он не чувствовал боли, лишь с ужасом смотрел на царствующую вокруг него стихию. Разъярённое пламя пожирало всё пространство, стелилось под его ногами, подобно утреннему туману, наполняло лёгкие дымом, но, как каменная статуя, Райэн Брисли недвижно стоял на месте. Одежда на нём оставалась невредимой, хоть и была охвачена огнём, но не сгорала и была также неподвижна, как и её владелец, будто они были единым целым, мраморным памятником или слитой из стали фигурой.
Сердце в страхе замирало, и каждый его стук отдавался болью в груди; глаза отчаянно метались в поисках выхода, но взгляд сталкивался лишь с нескончаемым огнём, и от этого дышать становилось всё тяжелее. Хотелось бежать, хоть куда и без оглядки, лишь бы высвободиться из власти неистового пожара, но тело не слушалось, не колебалось и даже не дрожало. Словно остолбенев, охваченный свирепствующей стихией человек молчал, не в силах шелохнуться. Он не произносил ни звука, но в душе кричал, рыдал громко и пронзительно, а по щекам медленно стекали слёзы и почти сразу исчезали, превращаясь в пар.
Что-то мелькнуло перед глазами и в то же мгновение сгорело, вспыхнув ярко-красной искрой.
Снова.
Ещё и ещё.
И вот уже миллионы крошечных серых частиц, подобно пеплу, кружили вокруг неподвижного человека, загорались и гасли, исчезая яркими вспышками. Их становилось всё больше с каждой секундой, их формы становились всё более отчётливей, и можно было разглядеть, что эти частицы походили на кусочки разорванной бумаги. Райэн Брисли всматривался в них и замечал там чернильные следы, что складывались в буквы, слова, отрывки строк. Его сердце на миг остановилось, а затем ударило с такой силой, что он почувствовал этот удар всем телом. В этих буквах, словах и строках он узнавал свой роман.
— Нет… — беззвучно промолвили его губы.
Вырвав руки из огненной власти, словно обезумев, он стал хватать сыплющиеся с потолка обрывки рукописных страниц, стараясь не упустить даже мельчайшего кусочка. Он прижимал их к груди, пряча от огня, но в его ладонях они рассыпались в пепел, обжигая кожу и струясь водопадами сквозь пальцы.
Райэн Брисли плакал, тихо и горько, и слёзы превращались в пар на его щеках. Содрогаясь всем телом, он опустился на колени, с головой погрузившись в кровавое море огня, и оно безмолвно поглотило его.
Открыв глаза, Райэн Брисли поморщился. На его лицо приятным теплом падал яркий свет с окна, за которым на ясном небе светило красное солнце. Он проснулся, сидя за столом и прижимая к груди незаконченный роман, а на щеках стыли влажные дорожки слёз. Солнце ещё не успело полностью показаться из-за горизонта, но обитатели дома уже не спали, по коридору разносились звонкие детские голоса и смех. Райэн Брисли понимал, что пришло время выдвигаться в путь.
Он сложил рукописи в поношенную отцовскую сумку, закинул её на плечо и, подойдя к краю стены, остановился в ожидании. За углом послышались три громких удара по дереву, а затем торопливые шаги Норы, подобно листьям на ветру, зашелестели по коридору. Ключ в замочной скважине провернулся, и тяжёлая деревянная дверь широко распахнулась. На пороге дома стоял невысокий пожилой мужчина в выцветшем костюме и потёртых ботинках. Он приветливо улыбался встретившей его женщине, но пустые серые глаза выдавали всю неискренность той улыбки. В одной руке он держал тяжёлый пакет, переполненный большим количеством содержимого, а в другой — бумажный конверт.
— Ах, мистер Чандлер! — Оживлённо воскликнула хозяйка дома.
— Здравствуй, Нора, — хрипло проговорил он, протянув ей всё то, что держал в руках, — На этот раз крупа и хлеб, а также небольшая часть выручки. Это всё, чем я могу сейчас помочь.
— Зачем же вы раз за разом так себя утруждаете? Вам, должно быть, тоже приходится несладко; в нынешние времена не так-то просто найти работу в таком месте, где людской труд оплачивали бы по заслугам.
— Вам не о чем беспокоиться, на жизнь мне хватает, работа тоже имеется. Обеспечить своё существование, худо-бедно, да получается; но совесть не позволит мне спокойно проводить вечера в тепле и уюте, пока я знаю, что в доме неподалёку хорошие люди не могут позволить себе той же жизни.
— Всё же, неловко принимать от вас столь щедрую помощь. Мы очень благодарны. Если бы не вы, мистер Чандлер… Право, не знаю, что тогда стало бы со мной и с детьми. — Чуть ли не плача произнесла Нора.
— Рад, что могу быть вам полезен. Я ещё загляну к вам на неделе. Всего доброго, берегите себя. — Брайн Чандлер кивнул головой в знак прощания.
— Прошу, не спешите уходить! Быть может, заглянете в дом, выпьете чаю? Вы голодны? Я могла бы…
— Польщён вашим гостеприимством, — прохрипел он, не дав собеседнице закончить фразу, — но мне уже пора идти, дела не ждут. Хорошего вам дня. — Мужчина вновь фальшиво улыбнулся.
— До свидания, мистер Чандлер! Спасибо за вашу доброту. — Нора помахала рукой вслед уходящему гостю и, когда старческий силуэт исчез в горячем воздухе улиц, скрылась за дверью.
Ключ в замочной скважине вновь жалобно провернулся, коридор опустел и покрылся инеем тишины. Только сердце Райэна Брисли продолжало отчаянно биться в такт его шагам.
Дорога вела его между покосившихся деревянных домов, от которых веяло холодом и бедностью. В их окнах мелькали тёмные фигуры, лишённые лиц, эмоций и цвета. Лишь тени, холодные тени… Они слонялись, кто куда, как неприкаянные души в самых глубинах ада, куда не проникает ни единого лучика света. Казалось, они рыдали, каялись во всех содеянных ими грехах или же без какой-либо причины, оправдывая своё существование, что уже не являлось порождением чего-то святого и невинного. Вынужденные вечно утопать в незримых слезах, не ясно более, своих или чужих, безликие тени молили о спасении, что виделось им не в тепле и свете, а в вечном покое без грусти и боли, лишённом более каких-либо чувств.
С каждым дрейфующим мимо окном чёрные силуэты за стеклом, завешенном дымкой, становились всё более тёмными и сливались со мраком ночи, растворяясь в нём навеки, и плывущий во тьме дороги одинокий человек мысленно прощался с каждым из них, согревая память о нём своим сердцем. Завернув за угол одного из таких домов, Райэн Брисли столкнулся взглядом со знакомыми серыми глазами.
— Мистер Чандлер. — Обратился он к силуэту, робко мнущемуся в тени, отбрасываемой крышей ветхого дома.
Но силуэт не шелохнулся и не произвёл ни единого звука или даже шороха, словно он был вовсе и не настоящим человеком, а лишь галлюцинацией взбудораженного воображения или же карандашным наброском чьей-то уверенной руки.
— Спасибо, что зашли к нам сегодня.
Секунду длилось молчание.
— Не стоит благодарности. — Сказал скрипучий голос. Мужчина нахмурил брови и опустил взгляд, — Ты сам знаешь, я делаю это не по собственному желанию.
— Да, но всё же…
— Всё же, — старик потупил взгляд, а затем поднял глаза на небо, и Райэн Брисли не мог увидеть его лица. — я немало думал об этом. Я больше не могу работать за прежнюю цену. — На мгновение собеседников окутало молчание, не прерываемое даже малейшим вздохом или движением век, — Моя дочь… Она тяжело больна. — Брайн внезапно вцепился острыми пальцами в руку стоящего рядом с ним человека и устремил на него голодный взор, — Пойми меня правильно, мальчик, я не прошу многого. Ей нужны лекарства, иначе она… без них её…
За горестным всхлипом последовало тяжёлое прерывистое дыхание. Слёзы катились по его щекам ручьями, но в глазах по-прежнему зияла бездонная пустота. Райэн Брисли взглянул в старческое лицо, полное отчаяния и страха, на тонкой коже морщинистого лба выступили синие вены, а полоска губ жалобно скривилась в горестном порыве.
— Мне правда очень жаль… — Он попытался выдернуть руку из цепкой хватки старика, но тот ещё крепче сжал тощие пальцы.
— Два! — Пробормотал Чандлер, брызгая слюной, — За цену в два раза больше я выполню всё, что ты скажешь. Я готов хоть каждый день навещать ваш дом, даже на колени встать у порога, да всё, что угодно!
Райэн Брисли отпрянул, его руку всё ещё пронзали хваткие лезвия.
— У меня нет таких денег! Я отдал вам всё, что смог заработать. У нас ведь был уговор, вы помните?
— Но ты не можешь оставить её! — Слова чуть ли не криком вырывались из старческой груди, — Она ведь ещё совсем ребёнок, ей неведомо, насколько велик этот мир. Я не хочу потерять её навсегда.
— Простите, я не в силах вам помочь.
— Если… Если её не станет, весь мой мир рухнет. — Сиплый голос Брайна Чандлера ослаб от набежавших к глазам слёз, и понять произносимую им речь можно было, лишь наблюдая за движением бледных губ. — И я уйду вслед за ней. Я не смогу иначе, я не посмею дышать воздухом за двоих. Такой учести ты хочешь на мою долю?
— Нет, послушайте, прошу вас, поймите меня, я не желаю вам зла. Мистер Чандлер, я не ничего более не могу для вас…
— Скажи! — Тишину дремлющих домов на мгновение прервал сиплый старческий вопль, и в тот же миг стих. — Если бы у тебя был шанс спасти своих отца и мать, неужели ты бы не сделал этого?
…
Тишина.
Пальцы Брайна Чандлера освободили похолодевшую руку Райэна Брисли. Фигура напротив стояла недвижно, казалось, даже не дыша, лишь лёгкий ветерок изредка подхватывал одинокие пряди волос снова и снова, а затем выпускал их из своих прохладных объятий.
— Если бы я только мог. — тихо произнесла застывшая фигура, — Я отдал бы всё, лишь бы вернуть их.
— Ты пошёл бы на всё, чтобы спасти их, не так ли?
— Но это уже невозможно.
— Невозможно. К сожалению, жизнь вершит нашу судьбу, как ей вздумается, никого ни о чём не спрашивая. И смерть приходит так же внезапно, когда её совсем не ждёшь.
Казалось, прошла целая вечность безмолвия. Даже ветер не смел шелохнуть листву на деревьях и потревожить водоворот мыслей, круживший над головой Райэна Брисли.
— Теперь ты понимаешь моё горе, сынок?
Он еле-заметно кивнул, его взгляд устремился в небо. Он чувствовал, что набежавшие на глаза слёзы вот-вот опрокинутся за веки и прольются дождём, но он противился их яростному порыву.
— Мне правда жаль вашу дочь, она не заслужила такого скорого конца. Я постараюсь что-нибудь предпринять. Я хочу помочь вам, мистер Чандлер, так же, как вы выручали меня все эти долгие месяцы. — Он достал из сумки несколько бумажных купюр и протянул их Брайну, — Это всё, что у меня осталось. Возьмите, вам они принесут больше пользы.
В глубине серых глаз на короткий миг мелькнуло что-то яркое, и затем пустота вновь воцарилась в холодном взгляде.
— Спасибо, щедрый юноша! Спасибо!
Райэн Брисли ничего не ответил.
;
Глава 5
Книги. Сотни, нет, тысячи книг окружали его. Они манили, очаровывали, но он не смел двинутся с места и подойти к ним, взять одну в руки, открыть на первой странице и вчитаться в её историю, почувствовать себя её частью.
До полного восхода солнца в библиотеке редко бывали посетители, и в это утро, как и во многие другие, Райэн Брисли был единственным человеком, что оживлял скучающие стены каменного здания. Но он не чувствовал себя одиноким среди множества чьих-то мыслей, запертых между книжных страниц. Книгам было велено смирно стоять на полках, и они стояли, не смея возразить данному им приказу; в свою очередь Райэн Брисли, подобно этим бесправным существам из бумаги, недвижно сидел за столом в ожидании гостей, что в тишине выберут желаемую книгу, сообщат ему свою фамилию и покинут книжную обитель на несколько следующих дней.
Он положил на стол перед собой рукописи незаконченного романа и, окунув перо в чернильницу, стал выводить на бумаге новые слова. Изредка он кидал мимолётный взгляд на окно, за которым вдоль дороги тянулись длинные тени домов и деревьев. Случалось, что по тротуару проходил одинокий человек, погружённый в свои мысли. Он не оглядывался и не замедлял шаг, а Райэн Брисли провожал его глазами, как старого друга.
Ему казалось, что минуты тянулись необычайно медленно, а за секунду он мог дважды досчитать до ста. Мир вокруг будто замер в ожидании, и он всё писал, страницу за страницей.
Спустя какое-то время его почерк стал более размашистый и неразборчивый, а затем и вовсе расплылся, подобно капле масла, упавшей в воду. Перо перестало слушаться его и скользнуло вдоль по листу. Голова медленно опустилась на руки, веки сомкнулись, и писатель погрузился в сон.
Двери библиотеки распахнулись.
— Здравствуйте! — произнёс молодой женский голос, но ответа не последовало.
Увидев спящего за столом человека, незнакомка слегка усмехнулась. Она бережно прикрыла двери, и, не издавая ни малейшего звука, скрылась в лабиринте книжных шкафов. Сквозь сомкнутые веки Райэн Брисли почувствовал, как на его глаза на мгновение упала тень от прошедшей мимо него фигуры. Повеяло приятным ароматом её духов с лёгкими нотками весенних цветов, в помещении вновь воцарилась тишина. Лишь изредка шуршали книжные страницы.
Громкий звук удара чего-то тяжёлого о деревянный пол заставил Райэна Брисли очнуться. От неожиданности он вздрогнул и стал озираться по сторонам в поисках источника шума. Его взгляд остановился на юной девушке в лёгком ситцевом платье цвета глубокой синевы, каким небо бывает лишь поздним безоблачным вечером. Её большие зелёные глаза внимательно изучали черты его лица, а он тем временем изумлённо смотрел на неё.  Её русые волосы недвижно лежали на худых плечах, а грудь еле заметно вздымалась при дыхании. Всё в ней выглядело настолько прекрасным, что ему казалось, будто за её спиной раскрывались пышные белые крылья, и сама она представляла из себя лишь плод его разбуженного воображения.
— Прошу, простите, — говорила она, и её голос казался ему волшебным, подобный струнам поющей лиры, — Я уронила книгу.
Райэн Брисли молчал, не в силах сказать и слова. Он смотрел на неё, не смыкая век даже на короткий миг.
— Вы так мирно спали, я не хотела вас тревожить.
— Что вы, это моя вина! — Он опомнился и поспешил взять в руки ту книгу, что она протягивала ему. То был «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, — Я не должен был засыпать во время работы… — Он опустил взгляд, а щёки залились краской от смущения, от чего девушка слегка улыбнулась.
— Вивиан Гётнер. — Сказала она.
— Что? — спросил Райэн Брисли, подняв на неё глаза.
— Моё имя.
В течении нескольких мгновений они оба не произносили ни слова.
— Вивиан, — прошептал он. Девушка тихо рассмеялась.
Её тонкие пальцы осторожно коснулись волос и заправили за ухо непослушную прядь.
— Будьте добры, запишите эту книгу на моё имя. Я верну её через неделю.
— Конечно. — промолвил Райэн Брисли, не отрывая взгляда от её изумрудных глаз.
Забрав книгу, она махнула ему рукой на прощание и в последний раз одарила чарующей улыбкой.
— До скорой встречи, мистер Библиотекарь!
— До свидания, миссис Гётнер!
Двери библиотеки захлопнулись, растворился запах весенних духов. За окном мелькнула и исчезла её тонкая фигура в тёмно-синем платье, Райэн Брисли проводил её взглядом. В тот момент он почувствовал, как часто билось его сердце.
— Вивиан, — он снова назвал её имя.
До самого вечера Райэн Брисли пробыл в библиотеке, записывая в журнал имена и фамилии приходящих и уходящих гостей, расставляя по полкам оставленные ими книги. Но в его голове звучало лишь имя девушки с зелёными глазами. Вивиан, он мысленно вторил своему разуму. Вивиан!
…
Когда Райэн Брисли приблизился к дому, солнце уже медленно уходило за горизонт, и по небу расплывались яркие акварельные краски. С кухни доносился тихий голос Норы.
— Сегодня утром к нам снова заглядывал мистер Чандлер. — Говорила она, — До чего же невероятно щедрый человек, он совершенно не жалеет своих сил, чтобы облегчить горе нашей семьи!
— Это тот самый старый друг Дэрока? — спросила Мэри.
— Да, он представился именно так, когда впервые навестил нас. Сказал, что они знали друг друга с юности, даже учились в одной школе. Удивительно, что Дэрок никогда раньше не рассказывал мне о нём, это на него не похоже.
— Вероятно, они не так тесно общались с ним в последнее время. Всё-таки, за долгие годы ни одного человека перемены в жизни не обходят стороной. И его характер, и окружение — постепенно всё становится другим.
— Но я не видела мистера Чандлера на похоронах. Почему же он не навестил давнего приятеля, пускай и в последний раз? — Нора опечаленно вздохнула. — Вероятно, для меня это навечно останется загадкой.
— Каждый по-разному реагирует на потери, особенно когда исчезают близкие люди, чьи лица, казалось бы, ещё вчера были полны надеждой и жаждой жизни. Думаю, он не смог смириться с тем, что его хорошего друга внезапно не стало, поэтому не пришёл.
— Должно быть, ты права. Ты как всегда права, Мэри. Я до сих пор не могу принять тот факт, что его больше нет с нами. — Крупица льда одиноко скатилась по щеке Норы.
— Полно, милая, — Мэри прижала голову сестры к своей груди и нежно провела рукой по её волосам, — Всё будет хорошо.
— Мистер Чандлер обещал ещё зайти к нам на неделе. Что бы мы делали без него? Ох, Мэри, если бы не его добрая душа...
Райэн Брисли незаметно прошёл в свою комнату и скрылся за дверью. Он был единственным человеком на всей земле, который знал правду о личности Брайна Чандлера, но никому не выдавал своего секрета, ведь эта тайна была создана им самим и с ним же ей было суждено быть неразлучной до конца его дней. Он прислонился спиной к холодной стене, глаза устало закрылись, а в мыслях всплыли воспоминания:
…
— Ты ведь и сам можешь сделать это. Зачем же ты просишь меня помочь тебе, мальчик? — Спросил хриплый голос.
— Я не могу. — Ответил Райэн Брисли, — Это по силам кому угодно, кроме меня.
Голос тяжело вздохнул, словно требуя объяснений.
— Нора, — продолжил Райэн Брисли, — она никогда не примет от меня помощи, что бы я не сделал.
Молчание повисло над двумя мужскими фигурами, скрывавшимися в тени от окружающих глаз. Старик не произносил ни слова, но на его лице читалось любопытство.
— Она винит меня в смерти отца. — Добавил Райэн Брисли.
— Но почему?
— Я не знаю.
На самом деле он знал.
— Тебе дорога эта женщина? — Спросил старик.
— Я не знаю.
— Невозможно.
— Пожалуй, вы правы.
— Тогда ответь. Она дорога тебе?
— Нет. — Силой выдавил из себя Райэн Брисли, и его голос глухим шёпотом пронёсся по пустым улицам. — Ни её имя, ни всё её существо не вызывают в моей душе тёплых чувств. Я хочу, нет, я должен помочь ей лишь потому, что мой отец любил её.
— Хорошо, — сипло протянул Брайн, — я окажу тебе услугу. Но, разумеется, не просто так. Думаю, ты понимаешь, что я имею ввиду.
— Да, мистер Чандлер. Я готов щедро платить вам за ваши труды. — Он протянул мужчине несколько купюр, сложенных пополам. — Я надеюсь, этого будет достаточно для нашего сотрудничества.
Брайн на два раза пересчитал сумму полученных им денег, в серых глазах на миг загорелись огни.
— Вполне.
Фигуры пожали друг другу руки.
— Напомните имя вашего отца?
…
Райэн Брисли открыл глаза, и воспоминания сразу же испарились, будто в его голове внезапно сгустился туман или облака опустились с неба на землю и поглотили всё на своём пути. В помещении было темно и прохладно, лишь свет луны тёплым пятном лежал на столе и отражался от белых листов бумаги.;
Глава 6
Тик-так, тик-так.
Навязчивое тиканье настенных часов эхом звучало в голове Раэйна Брисли. Томительное ожидание и неясное молчание, воцарившееся между двумя фигурами, создавали неприятное ощущение того, что этот монотонный звук по громкости превосходит даже гром в грозу или удары колоколов. Казалось, что вся комната была одними этими часами, что безустанно оповещали всех вокруг о завершении каждой секунды и наступлении новой. И если бы во всём мире в один миг перестал существовать звук как понятие и физическое явление, то в голове Райэна Брисли продолжало бы слышаться неутомимое «Тик-так, тик-так».
— Я прочла ту статью, что вы приносили неделю назад. — грубый женский голос отвлёк на себя внимание, — У вас довольно своеобразный стиль для того, кто сочиняет новостные заголовки. Вынуждена вас огорчить, но наше издательство не может напечатать это, — она брезгливо коснулась рукописей, — в своей газете.
— Но почему? — Райэн Брисли с недоумением смотрел то в один, то в другой крошечный глаз сидящей напротив него пышной женщины.
Её пухлые пальцы небрежно перекладывали листы бумаги с места на место, губы неохотно двигались, когда она говорила, а голос был скучающий и невнятный, так что к каждому её слову приходилось прислушиваться с особой внимательностью. Время от времени она кидала безразличный взгляд на стрелки настенных часов, вероятно, ожидая наступление обеденного перерыва.
— Вы ведь назвались писателем, когда приходили сюда. — Она затихла, словно ожидая ответ, но затем продолжила, — Так пишите же. То, что я вижу в вашей работе, совершенно далеко от того, что я ожидала прочесть. Понимаете, вы в подробностях описали новости и события, о которых наша газета должна сообщить, описали их в таком виде, в каком эта информация была бы с лёгкостью воспринята каждым читателем. Вы поведали об этом напрямую, не пытаясь скрыть одних фактов и приукрасить другие. Надеюсь, вы понимаете, что я имею ввиду?
Увидев на лице Райэна Брисли недопонимание сказанных ею слов, она разочарованно вздохнула.
— Мне жаль вас разочаровывать, молодой человек. В основном, писатели вашего возраста осознают все тонкости любого успешного письма, которое читается на одном дыхании. — Очередной голодный взгляд на часы, тяжёлый вздох и задумчивое молчание. — Люди не любят знать правду. Они не хотят её знать. Правда никогда никому не нравилась и не будет. В ней нет той самой искры, что разжигает интерес в сердцах и вынуждает вчитываться в каждую строчку. Народу нужен вымысел, красивая сказка, в которую всем захочется верить.
Тик-так.
— Но ведь это несправедливо, выдавать ложь на бумаге за истину. Суть газеты должна быть в том, чтобы люди знали, что происходит в мире вокруг них. Разве обман как-то может сделать их жизни лучше?
— А разве обманом не являются все произведения мировой литературы? Каждый классик, имя которого приходит к вам на ум, создавал новую реальность, совершенно иной мир в своих текстах. Читать чей-то вымысел всегда намного интересней и проще, чем задумываться о рутинных проблемах и увядать в будничной суете. Неужели вы, работая над рукописями, не фантазируете о чём-то несуществующем и не добавляете это на страницы своих произведений?
Тик-так, тик-так.
— Если ты не придумаешь людям ложь, они придумают её себе сами. Да, человеческая натура по истине потрясает. За всю жизнь я не встретила никого, кто предпочёл бы реальность красивой сказке.
Взгляд на часы.
— Я уверена, и вы не являетесь исключением. Иначе вы не стали бы писать.
Тик-так, тик-так, тик-так.
— Сладкий обман, этот терпкий вкус спасительной лжи на языке — именно он является всем тем фундаментом, на котором построено общество, той самой почвой, что из зерна чьей-то неясной фантазии взрастила в себе дерево человечества. И мы все лишь его плоды, столь же терпкие и двойственные на вкус.
Далеко за пределами комнаты кто-то зазвонил в колокольчик.
— Желаю удачи в поисках работы, мистер Брисли. — сказала женщина.
…
На дверях издательского дома висела табличка с надписью: «Перерыв на обед». Райэн Брисли недвижно стоял на месте, читая эти слова, но в его голове всё продолжало звучать надоедливое «Тик-так».
…
Ноги несли его по людным улицам в направлении дома, пока разум витал вдалеке от тела, вдалеке от реального мира. Он слышал голоса вокруг, но не понимал их речи, словно они говорили на другом языке или вовсе молчали. Ему не давали покоя все те слова, что он услышал от женщины за типографским столиком. И он продолжал думать об этом, не обращая внимание на всё то, что окружало его по пути. Неужели она была права, и Райэн Брисли тоже предпочёл бы жить в другом мире, выдуманном им самим? Разве он пишет лишь для того, чтобы обмануть своё сознание, уверить его в том, что реальность и есть в созданных им книгах? Нет, этого быть не могло, думал он, чтобы все люди на земле жили лишь благодаря обману, отдавая ему почтение, как сотворившему наш мир божеству.
— Знакома ли ты с Брайном Чандлером? — Старческий женский голос тихо прозвучал за спиной Райэна Брисли, заставив его остановиться и прислушаться.
— Брайн Чандлер? — Спросил другой, более высокий, пожилой голос, — Да, я хорошо его знаю.
— В самом деле? И что же тебе о нём известно?
— Он довольно необычный мужчина, есть в нём что-то странное, что меня настораживает, только вот не понятно, что именно. Он живёт в доме по соседству со мной. Но ни вчера вечером, ни сегодня утром я его не видела.
— А ты слышала новости о нём?
— Нет, а что случилось?
— Милая, ты даже представить себе не можешь, что с ним произошло!
— Не томи, рассказывай скорее! Неужто женился?
— Ох, если бы только. — Женщина растерянно покачала головой. — Его тело нашли неподалёку отсюда. Говорят, он лежал, совсем не дыша, весь в крови и с таким напуганным выражением лица, что в дрожь бросает при одном лишь взгляде!
— Ах, кошмар!
— И не говори, просто ужас! А теперь этот кровожадный убийца разгуливает по нашим улицам среди простых людей.
— Страх-то какой. — протянул высокий голос, — Ох, Брайн, до чего же несчастный! Вот, как бывает, жил себе человек, и вдруг в один миг… Нет его! А кто же мог такое с ним сделать?
— Ходят слухи, что убийца подслушал его разговор с каким-то юношей. Кажется, Брайн требовал от него деньги и даже угрожал! В итоге мальчишка отдал всё, что у него было, лишь бы тот оставил его.
— Кто бы мог подумать, Брайн Чандлер, мой сосед, оказался негодяем и вымогателем! Как же он мог так ужасно поступить с невинным ребёнком? Неужто правда?
— Без всяких сомнений! Из-за этих грешных денег его и подстерегли в переулке и запороли, как животное на скотном дворе.
— Горе-то какое!
Сердце Райэна Брисли замерло.
— Мистер Чандлер не мог! — Воскликнул он, вмешавшись в разговор пожилых женщин. Они кинули на него удивлённые взгляды. — Он бы не стал угрожать человеку, лишь для того, чтобы получить от него деньги.
— А вы хорошо знали его, молодой человек? — Спросила одна из дам.
— Я… Нет, совершенно не знал.
— Тогда что вселило сомнения в вашу голову? Если все так считают, значит это не может не быть правдой.
— Но ведь… — Его голос дрогнул, — А как же его дочь? Она ведь больна, а теперь ещё и осталась совсем одна!
— Дочь? О чём вы, юноша? У Брайна Чандлера никогда не было детей. Он даже ни разу не был женат и всю жизнь провёл в своём доме один.
— Но как?
— Быть может, вы перепутали его с кем-то другим? — Спросила другая женщина, — С кем не бывает?
— Простите… — Шёпотом промолвил он, — Я уже ни в чём не уверен.
Будто в полусне, Райэн Брисли развернулся и медленно зашагал прочь. Перед его глазами проплывали смазанные узоры улиц, словно разочаровавшийся в своей картине художник провёл ладонью по свежему полотну, на котором ещё не успело высохнуть масло. Земля под ногами, казалось, подобно морским волнам, пластами перекатывалась с одного места на другое, качая его тело из стороны в сторону, как крошечный бумажный кораблик.
— Куда же вы, молодой человек? — возмущённо твердили старушки.
Но Райэн Брисли их не слышал.
Ложь, думал он, всюду одна лишь ложь. Она витает в воздухе, он дышит ею, и этот яд разъедает лёгкие! Она живёт в каждом окружающем его человеке, управляет его разумом и телом, подобно тому, как ребёнок играет с куклой; она говорит и мыслит за него, и каждое действие, которое когда-либо совершал тот самый человек, было продиктовано ею. Она подчинила себе Брайна Чандлера, которому Райэн Брисли доверил важную часть своей жизни. Он взял с него обещание, пожал его руку. Но нет! То были не его обещание, не его рука.
Ложь во зло. Ложь во благо. Являются ли эти понятия одним и тем же явлением или же между ними есть отличия? В его памяти всплыли слова пышной женщины с издательства.
— Люди не любят правду! — Кричал в его голове её голос, — И вы не являетесь исключением!
Подобно острому ножу эти фразы вонзились в его сердце, но оно продолжало биться всё быстрее, быстрее. Райэн Брисли бежал.
Да, она была права, думал он. Права во всём! Она знала о нём намного больше, чем даже он сам мог себе представить. Она словно видела его насквозь, прочла по его глазам всё то, что он отчаянно скрывал в самых потаённых уголках своей души. Вероятно, именно та женщина была единственным человеком, который сказал ему правду. Он, как и все люди на земле, не был исключением.
Он вспомнил Нору и мистера Чандлера.
— О, Господи! — воскликнул он, ускоряя бег.
Он не мог, не хотел верить в то, что ложь пленила и его разум. Как автор собственного романа, она создавала образы своих героев, расписывала их реплики; а Райэн Брисли был всего-навсего одним из второстепенных персонажей её фантазий. Нора, Мэри. Руками чужого человека он заставил их поверить в созданный им вымысел, в добрую сказку, у которой должен был быть счастливый конец.
И в итоге этот круг лжи сомкнулся на нём же самом.
Обессилев, Райэн Брисли упал на землю.
Обман. Думал он. ОБМАН!;
Глава 7
Дом был окутан густым мраком ночи, на окнах тускло отражался оранжевый свет зажжённых в помещении свечей.
Чем ближе Райэн Брисли подбирался к дому, тем тяжелее становилось у него на сердце, а ноги невольно замедляли шаг, отказываясь повиноваться.
Если вглядеться в окно, что открывало вид на улицу, можно было увидеть два чёрных силуэта, почти неподвижных и будто лишённых жизни. Казалось, они о чём-то беседовали, но их разговоров не было слышно; быть может, они и вовсе молчали. Порой молчание является лучшим лекарством для душевных ран и единственным спасением человека от самого же себя. Но, если в одной комнате молчат двое — значит болезнь уже нельзя вылечить никакими средствами.
Райэн Брисли неуверенно коснулся дверной ручки, его руки дрожали, а каждый новый вдох отдавался болью в груди. Никем не замеченный, он переступил через порог, и холод охватил его тело. Он осмотрел старые стены и мебель вокруг себя — всё было по-прежнему, каждая, даже самая неприметная, деталь оставалась на своём месте. Всё те же грустные серые оттенки, всё тот же запах, какой есть у каждого дома. Но несмотря на это, ему казалось, что в этом доме что-то было не так, как прежде. Словно в его стенах находилось то, чему там не было места.
За стеной тихо шелестели два женских голоса. Райэн Брисли затаил дыхание.
— Почему это всё со мной происходит, Мэри? За какие грехи судьба так жестоко наказывает меня?
— Тише, милая, — Мэри взяла руку сестры и нежно сжала её в своих ладонях, — Прошу тебя, только не плачь.
— Я не могу так больше, — слёзы неустанно катились по её щекам, — Я хочу умереть. Прямо сейчас, прямо здесь, закрыть глаза и уснуть навеки. Чтобы мне больше никогда не было больно. Просто уснуть, пожалуйста, я так устала.
— Не смей так говорить, Нора! Не будь такой эгоистичной, подумай хотя бы о детях. Как они будут жить без тебя? Ты не можешь их оставить.
— Я знаю… Но у меня больше нет сил.
— Ты должна держать себя в руках, слышишь? Я с тобой, дорогая, не переживай. Вместе мы справимся.
— Мистер Чандлер был единственным человеком, которому было небезразлично наше горе. — Зашептал плачущий голос, — Он был моей последней надеждой, единственным лучом света в жизни. Но судьба лишила меня его.
Тишина вознесла косу смерти над поникшим домом. Лишь изредка слышались тихие всхлипывания и тяжёлые женские вздохи.
— Неужели я не достойна чьей-либо доброты? Почему же всё чистое и светлое, что меня окружает, в конце концов навеки вянет и умирает?
— Жизнь жестока со всеми, Нора, не только лишь с тобой одной. Белая полоса всегда сменяется чёрной, а свет чередуется с мраком, этого не избежать.
— Но когда же этот круговорот уже кончится? Когда же сквозь эти стальные тучи в мою жизнь просочится хотя бы крошечный лучик солнца? — Её тело сжалось в порыве дрожи, и всё её существо казалось ничтожно маленьким, способным уместиться в ладони. — Наверное, я вовсе не заслуживаю сострадания. Я ужасный человек, Мэри.
— Что ты, дорогая? Ты себя недооцениваешь. Ты замечательная мать, прекрасная сестра и просто добрая и красивая женщина! Ты не должна винить себя во всём.
— Ты правда так думаешь? — Она с надеждой посмотрела в глаза сестры.
— Конечно.
— И как же, сестрица, в тебе до сих пор теплится вера в меня, когда я сама уж давно всё растеряла? Всё прекрасное и доброе, что когда-то было живо внутри меня. Мне кажется, я теперь совершенно пуста.
— Ты не пуста, Нора. Тебе всего на всего нужно немного отдохнуть, и тогда ты снова сможешь наполниться светом, как раньше. Тебя любят дети и я. Мы всегда будем с тобой, что бы не случилось, я тебе обещаю.
— Да, наверное, ты права. Ты святой человек, Мэри. Спасибо тебе, сейчас мне стало немного легче.
— Я очень этому рада. Прошу тебя, не мучай себя плохими мыслями, прими всё, как есть. Что бы мы не делали, мы уже не сможем повлиять на прошлое.
Седые волосы, подобно бушующей речке, струились сквозь тонкие пальцы, нежно перебирающие пряди одну за другой. И казалось, в этой тишине и спокойствии два женских силуэта могли бы утопать вечность, забыв о времени и пространстве. Но ударила молния, и набежавшие на глаза тучи извергли из своих недр дождь.
— Я ненавижу его. — злостно прорычала Нора сквозь солёные раскаты грома. Мэри испуганно отстранилась.
— Кого?
— Ты сама знаешь! Я лучше съем ложку дёгтя, чем произнесу его имя вслух! Нет, я даже в мыслях не хочу озвучивать его имя!
— Нора, успокойся, прошу тебя.
— Нет! Это всё его вина! Из-за него я осталась ни с чем. Все люди, которым я была небезразлична… Все они… Их больше нет рядом. Сначала Дэрок, теперь мистер Чандлер. А этот мерзавец ведёт себя так, словно ничего не случилось. Он и есть причина всех моих несчастий!
— Не вини Райэна во всём плохом, что случилось с тобой. Он ещё совсем ребёнок.
— Он уже давно не ребёнок! Но всё равно омерзительно глуп и невежественен. Вместо того, чтобы попусту тратить время на никому ненужные романы, он мог бы заняться делом, нести прибыль в дом. А он лишь пишет и пишет сутки на пролёт, не покидая пределы своей комнаты.
— Нора…
— Дэрок был не прав, что поддерживал его. Ох, если бы только в тот день он остался дома, если бы не его никчёмный сын... Лучше бы ОН умер.
Райэн Брисли застыл на месте. Перед его глазами всё потемнело. Воздух вокруг казался ему настолько плотным, что он не мог сделать вдох. Невидимые руки душили его шею, а на своих плечах он чувствовал тяжесть окружающих его стен.
Тогда он понял, что именно казалось ему странным, когда он только вошёл в дом; что не давало ему покоя, потому что было здесь лишним, никому не нужным, никем не оценённым. Подобно сувениру, бесполезной безделушке, купленной в соседней лавке исключительно из жалости к продавцу, эта забытая, но ненавистная всеми вещь просто существовала в этих стенах, ничего из себя не представляя, не имея ни малейшего значения. И эта вещь — он сам.
Для обитателей этого дома его словно не существовало. Он был лишь тенью, не имеющей голоса и формы. Никем не замеченный, по утрам он выходил из дома, и так же незримо возвращался по вечерам. Никто никогда не говорил с ним, не называл его по имени, даже не вспоминал о нём, как о вырванной из книги странице.
Не издавая ни звука, он прошёл в свою комнату, поставил полупустую сумку на стол и открыл её. Перевалившись через края потемневшей от старости ткани, крошечная чернильница стукнулась о деревянную поверхность и покатилась по ней. Сердце Райэна Брисли громко ударило, казалось, сразу во всей груди, и этот удар дрожью пробежал по всему телу. Чернильница… Та самая ничтожно маленькая вещь, за которой скрывалась долгая история. Он крепко сжал её в кулак и приложил к губам.
— Отец… — прошептал он, закрыв глаза, и память вернула его в прошлое.
…
Двери сувенирной лавки захлопнулись, и, когда человек сделал шаг вперёд, его ботинки наполовину погрузились в снег. Осмотрев только что приобретённую им вещь, он улыбнулся и, сложив оставшиеся после покупки купюры пополам, спрятал их в карманы зимнего пальто. В тот день ему не терпелось поскорей вернуться домой, чтобы отдать чернильницу её будущему владельцу.
Он шёл по безлюдному переулку, а под его ногами хрустел свежий, ещё никем не тронутый снег. Иглы мороза кололи его нос и щёки, а снежинки кружились вокруг него в медленном танце. За его спиной слышались чьи-то шаги, но ему не хотелось оборачиваться. Шаги всё ускорялись и приближались, а снег под ними хрустел всё громче и вминался ближе к земле.
Внезапно раздался оглушительный звук разбитого стекла и осколки осыпались вокруг человека. В тот миг он почувствовал резкую боль у виска. Дорога перед глазами размылась, словно он, ослеплённый солнечным светом, потерял зрение, а затем чёрная пелена заволокла всё вокруг, окутав его обессилевшее тело.
Потеряв сознание, он рухнул на снег. Две пары сильных рук стянули с него верхнюю одежду, сорвали с ног ботики и сняли с пальца обручальное кольцо. Обшарив карманы его пальто, руки небрежно кинули чернильницу в снег рядом с полуживым человеком, а затем две мужские фигуры быстрым шагом скрылись между домов.
За ночь человек не двинулся с места, снег под его головой окрасился в красный, а кожа стала бледной от холода.
В тот вечер Дэрок Брисли не вернулся домой…
На восходе солнца проходящий мимо человек заметил его и позвал врачей. Долгое время он провёл в больнице.
— Чахотка. — Сказал доктор безучастным голосом, — К сожалению, в этом случае медицина бессильна. Ему осталось жить недолго.
— Нет, он справится, он пересилит болезнь! — В слезах кричала Нора.
Шли месяцы, Дэроку Брисли с каждым днём становилось всё хуже. Силы медленно покидали его слабое тело, лишь глаза, по своему обыкновению, были живыми и ярко светились. Он брал сына за руку и повторял:
— Пиши, сынок. Если тебе это нравится, продолжай писать. И тогда то, что ты пишешь, станет ещё более прекрасным. В твоей жизни обязательно появятся люди, которые оценят то, что ты делаешь, главное — дождись их. Что бы не случилось, пиши, ради меня, ради себя.
Через год его не стало.
…
Подступившие к глазам слёзы растворили воспоминания.
Райэн Брисли запрокинул голову назад, чтобы не дать волю нахлынувшим чувствам.
Он сложил в отцовскую сумку все необходимые вещи, каких у него было немного, и вышел из дома столь же беззвучно, как вошёл. Нора и Мэри всё ещё перешёптывались о чём-то, но Райэн Брисли не хотел слышать их разговоров. Переступив порог, он почувствовал, как ночной ветер обдувает его напряжённые плечи, освобождая их от ноши тяжёлого бремени.
Он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на дом, где он когда-то жил; дом, где отныне всё стояло на своих местах. Холодное деревянное здание по-прежнему оставалось неподвижным, такое же, как и прежде.
— Прощай… — Прошептал он, и его силуэт слился с чёрной тенью ночи.;
Глава 8
Просачиваясь сквозь кроны деревьев, свет луны бликами падал на бледное лицо Райэна Брисли. В его глазах отражалось звёздное небо и сияло в них настолько ярко, что казалось, будто это небо отражает его глаза, а не наоборот. В ту ночь, он был единственным человеком, что оживлял просторы тихих, безлюдных улиц, являлся их незаменимыми сердцем и лёгкими.
Куда ему следовало идти, он не знал. Двери проплывающих мимо домов были для него закрыты, от них веяло чуждостью и холодом, от чего каждая мышца его тела покрывалась ледяной коркой, а сам он превращался в гигантский айсберг, что одиноко бороздил просторы города, никем не принятый и не понятый. Его большое сердце могло уместить в себе весь мир, каждую живую душу, но на всей земле не было такого места, где его утомлённое тело могло бы найти приют, а душа — обрести покой.
Райэн Брисли поднял взгляд, на ночное небо медленно наплывали густые чёрные тучи, укрывая плотным одеялом луну и звёзды; улицы города постепенно погружались во тьму. Он всматривался в эти тучи, и ему казалось, что в них вырисовывался знакомый ему силуэт.
— Вивиан, — беззвучно промолвили его губы.
Он вспомнил тот день, когда впервые увидел её в стенах библиотеки, запах её духов, большие зелёные глаза и голос, пообещавший вернуть «Портрет Дориана Грея» через неделю. Его сердце бешено застучало, и ноги сами понесли его в том направлении, куда стремилась его душа.
Вскоре первая дождевая капля упала на землю, а за ней ещё одна, и вот уже неукротимые потоки воды проливались на голову и плечи Райэна Брисли. Он крепко прижал к груди отцовскую сумку, обхватив её обеими руками, и пустился бежать, что было мочи. Лишь бы не намочить рукописи — думал он.
Дождь хлестал его по лицу, не позволяя смотреть на дорогу; но Райэн Брисли не останавливался ни на минуту, и лишь бежал, задыхаясь и теряя силы. Ему хотелось кричать, но шум дождя заглушал все звуки.
Последний поворот, и оно величественно предстало перед ним — каменное здание книжной обители возвышалось над крышами неприметных домов.
Райэн Брисли вбежал вверх по ступеням и, не в силах больше ступить ни единого шага, изнурённый, рухнул на холодные гранитные плиты у дверей библиотеки. Каменный выступ над входом в здание защищал его от падающих с неба капель воды, а сплошная стена дождя скрывала его от глаз любого человека, что мог бы пройти мимо в ту ночь. По-прежнему крепко сжимая в руках сумку, он опёрся спиной о гранитную стену и, укутавшись в старый отцовский пиджак, непроизвольно закрыл глаза.
К утру дождь прекратился. Лишь изредка с крыш и листьев деревьев скатывались капли и ударялись о землю или падали в лужи, по водной глади которых в тот же миг пробегала рябь и медленно затихала.
Солнце ещё не успело полностью показаться из-за горизонта, но птицы уже начали щебетать свои утренние песни.
— Райэн, мальчик мой, проснись! — Раздался удивлённый женский голос. — Вставай скорее, ты же простудишься!
— Мисс Норберт. — Райэн Брисли открыл глаза. — Простите, я…
— Господи, ты же промок до нитки! — Воскликнула она, не дослушав, — Давай же, заходи немедля, потом всё объяснишь.
Приложив усилия, он поднялся и последовал за женщиной. Шепча что-то неразборчивое, она торопливо отперла двери ключом, и здание библиотеки впустило их.
— Присядь на лавку и сними этот мокрый пиджак, — скомандовала мисс Норберт, — Я принесу тебе полотенце.
Райэн Брисли не смел ей возразить. Она в спешке удалилась в другую комнату, но вскоре вернулась.
— Держи, хорошенько вытрись и высуши волосы. — Она заботливо подала ему полотенце.
Скрестив руки на груди, женщина взглянула на него с некой подозрительностью, словно он совершил какой-то дурной поступок, но не осмеливался это признать.
— Я не для того наняла тебя на работу, чтобы хлопотать по тебе, как по малому ребёнку, ей Богу. — Заявила она недовольным тоном. — У меня своих проблем по горло, а теперь с тобой возиться. Вот свалился же ты на мою голову сегодня, так ещё и одежду хоть выжимай. Неужто ты всю ночь бродил по улице под дождём?
— Прошу, простите, что доставляю вам неудобства, мне больше некуда было идти.
— Из дому выгнали?
— Нет, я сам принял решение уйти.
— Господи, прости! Не хочу более ничего знать. — Она затихла на мгновение. — Что же ты теперь будешь делать?
— Я не знаю. Простите, я хотел спросить вас, мисс Норберт, не позволите ли вы мне остаться здесь на ночь?
— Ох, мальчик мой, я не могу решать такие вопросы. Я ведь не владею этой библиотекой, я всего лишь смотрительница. — Неожиданно она воскликнула, — Ой, я вспомнила! Сегодня утром я встретила свою давнюю знакомую; мы поговорили о том, о другом, и она сказала, что ищет кого-то, кто бы мог снимать комнату в её доме. Разумеется, сумма не маленькая, но я попрошу её не брать с тебя слишком много.
Райэн Брисли собирался что-то ответить, но она прервала его:
— Всё, решено! Сегодня вечером мы с тобой идём смотреть ту самую комнату, пока она ещё свободна. У тебя ведь не было никаких планов?
— Нет, конечно нет. Спасибо вам, мисс Норберт.
— Я смотрю, тебе уже лучше, — она коснулась тыльной стороной ладони его лба, — Здоров! — Радостный возглас, — Тогда принимайся за работу, скоро придут первые посетители.
Она вновь скрылась за дверью соседней комнаты, откуда следом донёсся её по-доброму ворчливый голос:
— И не вздумай отвлекаться на свои романы!
Райэн Брисли невольно улыбнулся.
…
День тянулся для Райэна Брисли мучительно долго. Услышав скрип дверей, он кидал взгляд на вошедшего в помещение человека, ожидая столкнуться с ЕЁ глазами, с зелёными глазами той самой Вивиан Гётнер, но каждый раз его настигало чувство разочарования и пустоты, словно его лишили частички души. Он оборачивался на каждую тень, что мелькала за окном, мечтая увидеть её фигуру, силуэт или хотя бы отблеск её искрящихся изумрудных глаз.
Люди приходили и уходили, их имена на страницах журнала сменяли друг друга, но в каждом из них ему мерещилось «Вивиан».
Солнце неторопливо катилось за горизонт, зал библиотеки опустел и словно уснул, утомлённый большим количеством гостей.
— Райэн, мальчик мой, ты случаем не видел мой вязаный платок? — Растерянно спросила мисс Норберт, но тут же добавила, — Ах, вот он где. Какая я рассеянная, ужас. Подожди меня у дверей, я скоро подойду.
Райэн Брисли окинул взглядом книжные полки — они были неподвижны и выглядели умиротворённо, от чего у него на сердце стало необычайно спокойно; на мгновение он почувствовал, что нужен этому месту и этим книгам. Мисс Норберт не заставила долго себя ждать.
— Моя знакомая, можешь звать её мисс Лонгстонн, будет ждать нас у своего дома, в котором она и сдаёт ту комнату. Она хорошая женщина, но очень строгая, любит во всём порядок. Поучать тебя вежливости и ответственности мне не придётся, ты и без моих нравоучений вполне воспитанный мальчик, иногда твой смирный характер даже меня слегка пугает. Но я уверена, вы с моей милой Тэрри уж точно найдёте общий язык.
Смотрительница библиотеки заперла двери и повела за собой юношу. Их путь пролегал вдоль нешироких улиц, освещаемых оранжевым светом солнца. Мисс Норберт, не замолкая ни на минуту, продолжала заботливо давать Райэну Брисли различные советы и наставления, но он слушал её без особого внимания, вовсе не вникая в суть её слов; его мысли витали далеко за пределами улицы, по которой они шли. Он думал о том, что где-то в этом городе, в каком-нибудь ничем не приметном доме, совершенно не отличающемся от остальных по своим форме или цвету, именно в этот момент ОНА читает ту самую книгу, «Портрет Дориана Грея». Быть может, в ту самую секунду она тоже вспоминает о нём, о скромном библиотекаре, и на её лице начинает сиять лёгкая улыбка.
— Ты всё понял, мальчик мой? — Спросила мисс Норберт. Райэн Брисли растерялся.
— Да. — Робко ответил он.
— Отлично! — Она указала на один из домов с противоположной стороны улицы. — Вон там ты будешь жить.
Тот дом был самым обычным деревянным зданием, какие стройно стояли один за другим в ряд вдоль каждой улицы. Он не выделялся особой привлекательностью, цветом стен или размером окон, в нём не было ничего особенного, что могло бы впечатлить проходящего мимо человека. Но при одном лишь взгляде в его сторону, у Райэна Брисли захватывало дух и замирало сердце.
На пороге дома стояла высокая пожилая женщина и хмуро смотрела в сторону подходящих гостей, с большим интересом рассматривая незнакомого ей молодого человека, что слегка его пугало.
— Тэрри, дорогая, познакомься, это Райэн, очень порядочный и ответственный мальчик. — Заверещала мисс Норберт.
— Добрый вечер, мисс Лонгстонн, рад с вами познакомиться. — негромко проговорил Райэн Брисли.
— Здравствуй. — Ответила она строго. Несмотря на возраст, её голос звучал весьма молодо.
Она снова окинула его оценивающим взглядом сверху вниз и добавила:
— Пойдём, я покажу тебе твою комнату.
— Тогда, я оставлю вас, — радостно воскликнула смотрительница библиотеки, а затем сурово посмотрела на Райэна Брисли и заботливо подметила, — Даже не думай всю ночь писать! А то завтра опять спать будешь на работе. Ты совсем себя не бережёшь! Сегодня сразу же ложись спать. Понятно?
— Да, мисс Норберт.
— Хорошо. — Она довольно улыбнулась, — Пока-пока, Тэрри. И до завтра, мой мальчик.
Женщина неторопливыми шагами удалилась.
— Спасибо вам за всё, мисс Норберт! — Крикнул ей вслед Райэн Брисли. В ответ она махнула ему рукой.
…
Тэрри Лонгстонн в полном молчании вела гостя за собой вверх по лестнице; ступени под ногами изредка поскрипывали и прогибались под тяжестью веса, но женщина не обращала на это внимания, словно так всё и должно было быть. Наконец, они подошли к заветной двери, Райэн Брисли затаил дыхание.
— Это твоя комната, прошу, входи. — Она отперла дверь и протянула гостю ключ, — Не потеряй.
Он одобрительно кивнул и осторожно перешагнул через порог; по всему его телу пробежала волнительная дрожь. Помещение было маленьким и плохо освещённым; из мебели в нём находились только старая кровать у стены, скромный шкаф рядом с ней и широкий письменный стол у самого окна. В стене напротив кровати был встроен камин, а рядом с ним лежала небольшая кучка дров и сухих веток.
— Можешь пользоваться всем, что есть в этой комнате, главное — обращайся с мебелью аккуратно. Если что-то сломается или испортится, я учту это в твоей арендной плате, юноша. Я оставила в шкафу несколько свечей, зажигай их, чтобы было светлее. Когда похолодает — можешь растопить печь, а на случай, если дрова закончатся, я оставила запас в подвале. Платить будешь в начале каждого месяца. — Она задумалась, а затем продолжила, — Оплату за этот месяц можешь занести в любой день на этой неделе, я живу в комнате на первом этаже.
— Большое спасибо, вы очень добры!
— Не стоит меня благодарить. Если бы не Норберт, я бы сдала комнату кому-нибудь другому. — Она собралась уходить, но нерешительно остановилась, — Хорошего вечера.
— И вам.
Женщина оставила Райэна Брисли наедине с самим собой. Он запер дверь на ключ и ещё раз осмотрел комнату. Странное чувство приятным теплом разлилось у него в душе, наверное, то было счастье. Он улыбнулся.
Подойдя к окну, он свысока созерцал длинную безлюдную улицу, освещённую светом одинокой луны. Всё чудилось ему таким крошечным и неприметным, все видимые с того окна дома и деревья, и лишь он один гордо возвышался над этими бескрайними просторами. В тот момент ему казалось, что для этого мира он являлся кем-то более важным, чем простым человеком, постояльцем в доме доброй женщины или заурядным библиотекарем; он чувствовал себя важным, нужным этой комнате.
Счастливый, он рухнул спиной на кровать и раскинул руки.
— Ах, милая мисс Норберт! — прошептал он с нежностью в голосе.
Взяв с полки шкафа свечу, Райэн Брисли зажёг её и поставил в углу стола. Из отцовской сумки он достал рукописи и положил их недалеко от источника света. Он сел, взяв в руку перо; в его окно смотрели тысячи звёзд, а он смотрел на них и на тёмное синее небо, что будто бы колыхалось на ветру, подобно ситцевому платью.
;
Глава 9
Следующую неделю Райэн Брисли провёл в томительном ожидании. По утрам солнце не спешило выходить из-за горизонта, а вечерами забывало, что день должен сменяться ночью, и замирало в небе подолгу, горячее и неподвижное. Его безмятежные будни почти в точности повторяли друг друга; он запомнил каждую, даже самую мельчайшую деталь, что встречалась ему по дороге от работы до дома, и мог бы даже нарисовать подробную карту своего пути, если бы кому-то она понадобилась. Но в этой обыденности он не мог найти себе места и всё всматривался в лица проходящих мимо людей, надеясь увидеть в одном из них ЕЁ.
Ему казалось, что мир вокруг потерял свои краски, или, быть может, он сам разучился их различать, а то и вовсе ослеп. Даже ярко-красный платок мисс Норберт казался ему серым, потускневшим не то от грусти, не то от скуки. За всё время он почти не притронулся к рукописям, а если и садился писать, то его перо невольно выводило одно единственное имя.
Так прошла ещё одна неделя, но Вивиан Гётнер не приходила, и, опечаленный, Райэн Брисли потерял надежду увидеть её вновь. Он уверял себя в том, что её никогда не существовало и он выдумал её сам, но, пересчитывая количество экземпляров «Портрета Дориана Грея», убеждался в обратном — одной книги не хватало, и она была записана в журнале на имя Вивиан Гётнер.
— Мальчик мой, ты уже вторую неделю ходишь невесёлый. — Обращалась к нему смотрительница, — Что у тебя случилось?
— Всё хорошо, мисс Норберт. Спасибо, вам не стоит беспокоиться.
— Ох, вот молодёжь, — ворчала она, — Помню, я в юности… — Тогда она начинала рассказывать истории из своей жизни, которые не всегда можно было назвать поучительными.
Не в силах продолжать писать свой роман, в свободное от посетителей время Райэн Брисли брал с полок книги и погружался в чтение. С каждым днём у него на душе становилось всё тоскливей.
…
Одним пасмурным ранним утром, когда библиотека ещё ждала своих первых гостей, двери распахнулись, и в помещение повеяло ароматом весны. Сердце Райэна Брисли замерло, он обернулся и в тот миг увидел ЕЁ. Казалось, будто солнце сквозь окна проливало реки света в те места, куда она ступила или пожелала кинуть свой взгляд. Её тонкая фигура, подобно прекрасному лебедю, проплывала мимо книжных рядов и с каждой минувшей секундой становилась на шаг ближе к Райэну Брисли. Она остановилась, чуть не дойдя до стола, за которым он сидел, и их взгляды столкнулись.
— Простые слова — но как они страшны! — Сказала она, протянув ему «Портрет Дориана Грея», — От них никуда не уйдешь. Как они ясны, неотразимо сильны и жестоки!
— И вместе с тем — какое в них таится коварное очарование. — Он дополнил фразу и принял книгу, случайно коснувшись рук девушки.
На её лице заиграла яркая улыбка, что озарила всё помещение и ненароком ослепила человека напротив. Светом одной лишь этой улыбки можно было бы согреть всех людей на земле, подумал Райэн Брисли, но в то мгновение каждая частица её тепла предназначалась только ему.
— И вы прочли? — Спросила она.
— Прочёл.
— Любите книги?
— Безумно.
— Как и я.
С минуту их окутывало неловкое молчание, лишь пары глаз смотрели друг на друга, не смея отвести взгляд. Сердце Райэна Брисли взволнованно билось, и, казалось, оно было готово в любой момент вырваться из его груди, чтобы оказаться в тёплых ладонях Вивиан Гётнер и остаться у неё навечно.
— Я надеялась вновь увидеть вас спящим. Вы были весьма милы. — Она скромно засмеялась, при виде чего его щёки заиграли лёгким румянцем. — Но раз сегодня вы бодрствуете, я бы хотела, чтобы вы помогли мне с выбором книги.
— Сочту за честь, миссис Гётнер.
— Будьте добры, принесите что-нибудь на ваш вкус. То, что именно вам захотелось бы прочесть.
Он удивился, и, заметив это, девушка шутливо усмехнулась.
— Я буду ждать вас здесь. — Добавила она. — Не спешите.
Райэн Брисли согласно кивнул и скрылся в лабиринте книжных шкафов. Ему казалось, будто сердце билось настолько громко, что Вивиан могла услышать и посчитать каждый его удар. Он суматошно окидывал взглядом полки в поисках той самой книги, которую он мог бы предложить долгожданной гостье, но от волнения буквы расплывались перед его глазами, не позволяя ему прочесть ни название произведения, ни фамилию его автора.
Если бы только Райэн Брисли мог, он бы предпочёл исчезнуть в то самое мгновение, испариться, как капли росы на пекущем солнце, или рассыпаться по полу пылью, чтобы никто и никогда не сумел собрать его заново. Ему казалось, что одинокая Вивиан ждала его уже несколько часов, не двигаясь с места и скучая; а быть может, она и вовсе ушла, разочарованная в его невнимательности и медлительности? Беззвучно закрыла за собой двери и скрылась в большом городе навеки, даже не попрощавшись. Он испугался собственных мыслей. Потерять её снова? Никогда!
Его руки бессознательно схватили первую попавшуюся книгу, а ноги сами собой понесли его между книжных рядов. Он мысленно ругал себя за совершаемые им безрассудные действия, и пытался остановиться, но тело не слушалось его.
Завернув за угол крайних полок, он увидел Вивиан, и напряжение выпустило его плечи из своих крепких объятий. Девушка не оборачивалась на него, казалось, она даже не слышала его шагов. Повернувшись к нему спиной, она задумчиво стояла вблизи его стола и с большим вниманием что-то читала.
— Миссис Гётнер, — он окликнул её.
В тот же миг она растерянно обернулась, и в её руках он увидел белые листы своего незаконченного романа. Его сердце замерло.
— Чьи это рукописи? — Спросила она.
Но Райэн Брисли молчал, не в силах произнести ни единого слова. Он хотел ответить ей, сказать, что совершенно не знает их автора и сам обнаружил эти рукописи днём ранее; он мог бы предположить, что какой-то забывчивый посетитель оставил их здесь и, возможно, ещё вернётся их забрать, но мышцы на его лице словно онемели. И он молчал.
Он знал, что за то время, какое он провёл в поисках книги, она успела прочесть несколько страниц. И сейчас она собиралась сказать ему что-то о его романе, оценить его. Вдруг он показался ей ужасным, что тогда Райэн Брисли должен ответить ей?
— Они великолепны. — изумлённо сказала Вивиан, и Райэн Брисли остолбенел, — За всю свою жизнь мне не доводилось читать ничего более прекрасного. Это настоящий шедевр, чудо литературы! Как бы я хотела лично познакомиться с автором этого текста. — Она прочла что-то в углу страницы. — Здесь написано «Райэн Брисли». Вы не знаете, кто бы это мог быть?
— Знаю. — ответил Райэн Брисли.
— Неужели? Вы с ним знакомы? Прошу, расскажите мне, кто он?
Их взгляды встретились и замерли.
— Это я.
На её лице запечатлелось выражение искреннего удивления, а неуверенный взгляд падал то на рукописи, что она держала в руках, то обращался к стоящему перед ней человеку.
— В самом деле? — робко спросила она, — Вы и есть Райэн Брисли?
— Да.
— Прошу, простите, я не могла знать. Наверное, мне не следовало брать рукопись с вашего стола без спроса.
— Что вы, миссис Гётнер? Я рад, что вы так высоко оценили мою работу. Мой роман… До вас его никто не читал. И я не знал, стоит ли мне продолжать его.
— Ваш роман по истине прекрасен! — Воскликнула девушка, — Всё, что я говорила — правда. Прошу, не останавливайтесь, допишите его до конца. Для меня.
— Да, миссис Гётнер. — Счастливо произнёс он.
— Для вас просто Вивиан. — Она смущённо улыбнулась ему. — А я могу называть вас по имени, мистер Брисли?
Сердце Райэна Брисли забилось настолько часто, что если бы после каждого прозвучавшего удара на небе появлялась одна новая звезда, то минуту спустя весь небосвод от горизонта до горизонта сиял бы ярким белым светом, а восторженные астрономы радостно выкрикивали новые названия неизвестным звёздам.
— Вивиан… — Прошептал он. — Да, конечно!
— Рада нашему знакомству, Райэн.
— И я, очень рад!
— У меня есть ещё одна просьба. — Её хрупкие пальцы робко сжимали бумажные листы романа. — Могу я на этот раз взять твои рукописи вместо книги? Обещаю, я верну всё до последней странички! Я понимаю, что этот роман ещё не закончен, но, наверное, помимо него у тебя есть другая проза.
Казалось, в его душе хором запели птицы, а сам он превратился в живой, цветущий сад. В ту же секунду его руки достали из сумки объёмную стопку исписанных чернилами листов и глухим ударом опустили на стол.
— Здесь всё, что я когда-либо писал.
Ошеломлённые изумрудные глаза с ребяческим восторгом рассматривали груду бумаг и сияли настолько ярко, что затмевали свет самого солнца.
— Позволишь мне забрать всё? — С надеждой в голосе спросила она.
…
Райэн Брисли придержал тяжёлые двери, и Вивиан Гётнер покинула здание библиотеки, прижимая к груди завёрнутые в бумажный пакет рукописи; утреннее солнце красиво освещало контур её волос. На ступенях она остановилась и обернулась на своего спутника, одарив его нежным прощальным взглядом.
— Ещё увидимся, Райэн. — С улыбкой произнесла она.
— Я буду ждать. До встречи, Вивиан.
Двери библиотеки захлопнулись, и Райэн Брисли остался один в тихой и безлюдной обители книг. Она ушла, подумал он, но был точно уверен в том, что она вернётся. Для него было неважно, как долго ему придётся ждать её возвращения, несколько дней или недель; он приложил ладонь к груди и закрыл глаза — у него на душе было необычайно тепло и спокойно. Он опустился на стул, перед ним на столе лежала рукопись его романа. Он бережно дотронулся до бумаги в тех местах, которых касались тонкие руки Вивиан Гётнер, а затем уверенно взялся за перо, и чернила стали узором ложиться вдоль белого листа.
;
Глава 10
По обыкновению, долгие и одноликие дни нехотя сменяли друг друга, похожие один на другой, подобно братьям близнецам. В их воздухе кружилась золотистая пыль, сияющая в тёплых лучах солнца и, казалось, сама излучающая слабый, еле уловимый взглядом свет. Забывшись в танце, крошечные пылинки летали, парили и оседали на полки и книги, покрывая их тонким слоем махрового одеяла; пока здание ещё дремало в ожидании своих гостей, Райэн Брисли неустанно смахивал щёткой всю пыль, что скопилась на полках за предыдущие день и ночь.
То утро обещало быть спокойным и тихим, как все предыдущие. В бездыханное, неживое помещение через окно заползали длинные тени, на полках смирно стояли сонные книги, и лишь необычно суетливые шаги мисс Норберт, звучащие в дальней комнате библиотеки, не давали Райэну Брисли покоя.
Робко постучав по деревянной поверхности двери, он осторожно заглянул в комнату смотрительницы.
— Мисс Норберт?
— Райэн, мальчик мой, хорошо, что ты пришёл, — её голос звучал встревоженно, — Я как раз хотела поговорить с тобой. Столько всего сразу случилось вчера, в один вечер, аж в голове не укладывается.
Он осмотрел комнату: ящики тумбочек были выдвинуты, шкафы полуоткрыты и пусты, а все вещи упакованы в большой чемодан, стоящий посреди помещения.
— Вы куда-то уезжаете? — Полюбопытствовал Райэн Брисли, — Надолго?
— Ох, если бы, милый. — Её голос звучал столь печально, что казалось, будто она вот-вот заплачет, — Если бы только мой уход был ограничен временем.
Мисс Норберт ходила по комнате в поисках забытых ею вещей и, убеждаясь в том, что ящик пуст, закрывала очередную дверцу.
— Неужели… Вы оставляете работу?
Она заперла чемодан и устало села в кресло напротив.
— К сожалению, мне не оставили выбора. — Она прислонила ладонь к губам, в её глазах мерцали наплывавшие слёзы. — Большую часть своей жизни, долгих 54 года, я проработала здесь, в этом чудесном месте. Сколько я себя помню, я не брала выходных или отпусков; каждый день из всех прошедших лет я провела в этой библиотеке, с раннего утра и до позднего вечера. Казалось бы, 54 года — целая жизнь, но сейчас, когда я оборачиваюсь назад, мне кажется, то было лишь мгновение, которое в один миг, раз, и улетучилось от меня.
Она закрыла руками лицо, не желая, чтобы её слёзы были разоблачены, но до слуха Райэна Брисли доносился тихий звук её плача.
— Эти стены, эти книги, — Прошептал её голос, — Они стали мне такими родными. Я помню каждый уголок, каждый кирпич, каждую трещинку этого здания. Но сейчас я вынуждена покинуть, оставить всё. Часть души будто бы оторвали от меня. Не представляю, что я буду делать дальше.
Она рыдала, горько и приглушённо, и каждый её всхлип и стон отдавался болью в груди Райэна Брисли.
— Но почему, мисс Норберт? Почему вы должны уйти?
— Мне нужно покинуть библиотеку сегодня же. Забрать все свои вещи, опустошить эту комнату и вычеркнуть своё имя из истории этих стен до конца моих дней, словно меня здесь никогда не было. — Она тоскливо посмотрела в его глаза, — Я слишком стара, мальчик мой. Рано или поздно это должно было случиться. Завтра на моём месте будет другая, более молодая и амбициозная женщина. И вся библиотека, все книги, что живут здесь, будут находиться под её контролем.
— Но что же будет с вами?
— По словам начальства, пришло время мне отправиться на заслуженный отдых. — Она сдавила руку на груди и простонала, — Ох, в моём возрасте нервничать противопоказано, сердце колет. Возьми мой комплект ключей, — она протянула ему звенящую связку, — Не забывай запирать двери после ухода.
…
Тень мисс Норберт исчезла между силуэтами домов под покровом сумрачного вечера. Райэн Брисли проводил её взглядом, перебирая пальцами позвякивающие ключи.
Он обернулся, созерцая осиротевшее помещение, что медленно погружалось во мрак под властью приближающейся ночи. Комната была молчалива и недвижна, книги покорно ждали нового дня, смирившиеся с участью своего пожизненного заключения, в воздухе продолжали кружить равнодушные пылинки.
Райэн Брисли запрокинул голову, не позволяя грусти вылиться за пределы глаз. Он чувствовал леденящий холод всем телом, отчуждение и отрешённость, что чувствуют люди, когда судьба в один миг лишает их чего-то важного и дорогого, безвозвратно забирает неотъемлемую часть их жизни.
Библиотека была пуста и тосклива. Казалось, крыша с грохотом обвалилась, и если бы начался дождь, то он наполнил бы здание до краёв, как огромный кувшин, и, погребённые в толщу его воды, задыхались и плакали бы книги. Невольно наполняя лёгкие жидким воздухом, задыхался и Райэн Брисли, не в силах выплыть, тонущим кораблём опускался на дно.
В помещении будто бы погас свет, и чувство вечного одиночества ядовитой змеёй выползало из царствующего мрака, обвивалось вокруг Райэна Брисли, стискивая его окаменевшее тело в своих морозных объятиях, сжимало рёбра и душило шею.
…
Райэн Брисли одиноко брёл вдоль ночной дороги. Скучающая луна лениво освещала его лицо, мерцая белыми бликами в его опустошённых глазах, смотрящих в далёкую тьму улицы. Его тело мерно покачивалось в такт его неспешным шагам, а маска на лице выражала чувство невозмутимой отрешённости, словно она была вылеплена из глины холодной рукой неизвестного мастера и навечно застыла, лишённая эмоций.
Да, он был непоколебим, как посмертно погребённый в недрах океана корабль. Или всего лишь казался таким?
Ничего не бывает полностью обездвиженным и не остаётся безучастным и равнодушным. Со временем деревянные доски корабля сгниют и надломятся, и морское судно превратится в груду развалин, части которых, подобно гонимым ветром осенним листьям, разнесутся по всему пространству водных глубин случайным течением. Волны этого океана бушевали в душе Райэна Брисли.
Должно быть странным, что мысли не обладают собственным весом, не имеют массы, иначе он не мог объяснить, почему его шея сгибалась и вжималась в плечи под тяжестью головы. И если бы вдруг в тот момент на его пути встал некто с точно такой же маской, в которой лицо Райэна Брисли отражалось бы, словно в невидимом зеркале, он бы возненавидел того человека и, повалив его на землю, нещадно бил, ощущая всю боль нанесённых ударов собственным телом. Перед ним стелилась лишь пустая серая улица, и человек в той самой маске был единственным её ожившим дыханием.
Он винил себя за своё бессилие. В огромном мире среди миллиардов различных жизней он был лишь песчинкой, ничего не значащим словом, никем не услышанным звуком, немым голосом, не способным ни на что повлиять. Если бы он только мог, он бы согрел всех людей на земле, всех до одного, ведь каждый из них был по-своему несчастен. Он собрал бы тех, кто бесконечно дорог ему, в одном уютном и светлом месте, окружил бы их своими добром и заботой, а взамен награждался бы их улыбками. Он хотел помочь им, спасти от грустного, безрадостного мира, от несправедливой жестокости, что ранит их души и покрывает морщинами их лица.
Но он не мог.;
Глава 11
Раннее утро. Тень рассвета падала на возвышающееся здание библиотеки. Ключ в замочной скважине провернулся, и двери распахнулись, впустив на свой порог первого человека.
Тишина.
В дальней комнате библиотеки не было ни души, затемнённый коридор выглядел печально и безжизненно. Негромкой поступью Райэн Брисли прошёл мимо книжных полок и опустился за стол.
Тишина…
Он приглушённо выдохнул.
За окном изредка проплывал одинокий человек, погружённый в собственные мысли, в остальное время улица была пуста и безлюдна. Двери библиотеки скучающе встречали лучи рассвета.
Стремясь занять себя делом, Райэн Брисли достал из сумки рукопись, и пушистая макушка пера стала описывать в воздухе винтовые движения, перемещаясь из стороны в сторону и без конца меняя направление своего пути. Мысли лёгкими разноцветными лепестками закружили около его головы и, превращаясь магией его руки в чернила, покорно ложились на поверхность белой бумаги.
Так тянулись часы.
…
Двери со скрипом отварились, и в помещении раздался деревянный стук решительных шагов. Райэн Брисли поднял глаза: незнакомая ему высокая женщина громко отбивала каблуками ритм своей ходьбы и продвигалась вглубь библиотеки, не глядя на полки с книгами. На её широком плече держалась громадная кожаная сумка, ручки которой были слегка потёрты и растянуты, видимо, из-за тяжести переносимого в ней груза. Лицо той женщины выглядело угрюмо, а её движения были резкими и раздражёнными. Она окинула скромного человека за столом мимолётным циничным взглядом, не промолвив ни слова, отвернулась и продолжила свой путь по коридору в сторону отдалённой комнаты, что когда-то принадлежала мисс Норберт.
— Извините, мисс, вам туда нельзя. — Робкий голос Райэна Брисли остановил её, — Это служебное помещение.
Стук чеканных шагов прекратился. Она обернулась. Её глаза удивлённо расширились и округлились, словно она смотрела на что-то удивительное и необъяснимое, что прежде никогда не встречала или о чём слышала только в детских сказках.
— Ты пытаешься указывать мне, что я должна делать? — Возмутилась она. — Кто ты такой, чтобы давать мне приказы?
— Прошу прощения, я не хотел оскорбить вас. Мне было велено не пускать посетителей за пределы зала. Я библиотекарь, это моя работа. Я правда не имел ввиду ничего плохого, когда попытался вас остановить.
— С этого дня, наглый мальчишка, ты находишься в моём подчинении. — Отстукивая каждый шаг, она приблизилась к столу и нависла над ним, как огромная башня. Её брови были нахмурены, и кожа между ними скомкивалась в глубокую морщину. — Поэтому ты будешь делать лишь то, что я велю тебе. Понятно?
Райэн Брисли растерянно кивнул. Женщина собралась было уходить, как вдруг её взгляд упал на исписанные чернилами листы бумаги, что неподвижно лежали напротив. Она недовольно фыркнула, и мгновение спустя страницы романа оторвались от поверхности стола и оказались взятыми в плен её рукой.
— Что это? — с презрением спросила она.
От её грозного голоса по телу Райэна Брисли пробежала холодная дрожь. Её пальцы брезгливо держали рукопись, словно те листы бумаги были нещадно испачканы и покрыты слоем вязкой грязи, а на её лице застыло выражение непритворного отвращения. Он хотел было ринуться к ней и выхватить страницы романа из её хватки, но его мышцы словно оцепенели, и он, не в силах шевельнуться, испуганными глазами смотрел в её лицо.
— Простите, я не должен был… Позвольте мне забрать… — Он протянул руку и почти прикоснулся к заветным страницам, но в тот же миг новая смотрительница библиотеки подняла их ещё выше над головой сидящего напротив неё человека.
— Не вынуждай меня повторять дважды. Я спросила, что это?
Райэн Брисли робко отпрянул, хмурые женские глаза, казалось, хотели прожечь в нём дыру, испепелить, уничтожить.
— Это… Всего лишь моя рукопись.
— Рукопись, значит.
Она замолчала. Но в её взгляде можно было прочесть миллионы копившихся вопросов и слов, что она собиралась в следующее мгновение излить на собеседника и наблюдать за тем, как он пытается выплыть, подняться, сделать хотя бы один глоток воздуха, но не в силах противостоять её безжалостному ливню, яростному потоку нескончаемых предложений, беспомощно тонет.
— Сказка, повесть, басня? — спросила она; ни одна мышца на её каменном лице не двинулась с места.
— Роман.
— Роман… — Повторила она. — И зачем же?
— Зачем роман? — Неуверенно переспросил Райэн Брисли.
— Зачем ты пишешь его? Что и кому ты пытаешься доказать? В твоей полупустой голове живёт какая-то неугомонная идея, глупый сюжет, и не даёт тебе покоя, заставляя брать в руки перо и что-то там чёркать им, марая бумагу. Каждую свободную минуту ты сидишь, сгорбившись над своим «творением» и устремив нелепый взгляд в одну точку. Так и проходит вся твоя жизнь — в ожидании каждого нового снисхождения к тебе вдохновения и в надежде на то, что твою работу хоть кто-то оценит. Но ради чего? В чём смысл этой пустой траты времени?
Райэн Брисли ничего не ответил. Недоумевая, он кидал опасливый взгляд то на неё, то на роман, что она продолжала сжимать в руке. Глаза женщины залились красным.
— Неужто ты и вправду думаешь, что когда-нибудь твой роман кто-то прочтёт? — Продолжила она, — Так вот я избавлю тебя от этих страданий и мучительного ожидания того самого спасителя твоей жалкой души и скажу тебе правду. Это, — она кивнула в сторону рукописи, — МУСОР, не достойный ни доли секунды, ни мгновения чьего-либо внимания. Жалкие мысли ничтожного человечка, который воображает из себя нечто большее, чем пустой звук или крошечную соринку в глазу. А если ты надеешься, что в один день твои книги будут стоять здесь, на полках этой библиотеки, ты очень ошибаешься. Ни в этой библиотеке, ни где-либо ещё им нет места! Нет, и никогда не будет!
Она обеими руками взялась за край рукописи, и листы невольно смялись под давлением её пальцев. Мышцы её плеч заметно напряглись, из-под тонкой кожи выступили синие узоры вен; ещё бы секунда, и прозвучал бы хруст бумаги, а затем посыпался снег...
— Прошу, не делайте этого! — Вскричал Райэн Брисли.
Он резко вскочил. Его сердце в страхе замирало, а душа металась и билась о границы собственного тела, стремилась к ней, к возвышавшейся над ним женщине, и будь что будет, лишь бы спасти самое драгоценное — рукописи, вырвать их из её кровожадных лап.
Её пальцы разжались, и страницы рукописей хаотично закружились в воздухе, медленно опускаясь.
— Приберись здесь и принимайся за работу. — Скомандовала она; звук чеканных шагов постепенно отдалился и затих.
Листы романа бумажным ковром стелились по полу, непризнанные и оскорблённые. Ноги Райэна Брисли ослабли, и он обессиленно рухнул на колени, погрузившись в раскинувшееся перед ним море чернильных букв. Он молчал, не осмеливаясь произнести хоть слово, и в этом безмолвии тихо шелестели страницы, одна за другой перемещаясь в объятия своего автора, прижимаясь к его груди и слушая биение его рыдающего сердца.
В его душу вселилась глубокая обида; он был рассержен, зол на ту беспринципную женщину и на самого себя, из-за своей неодолимой слабости. Он хотел было выкрикнуть ей вслед: «Мой роман не мусор!», догнать её и высказать ей прямо в её хмурое лицо: «Уходите! Сейчас же уходите! Вы не достойны даже находиться здесь, в этой библиотеке, за которой все эти годы присматривала мисс Норберт! Вы не смеете и шагу ступить за порог той комнаты, где ещё вчера она сидела в своём кресле и говорила со мной!». Но глухой стук её каблуков уже давно доносился из дальней комнаты, и, оглушённый, Райэн Брисли слышал, как в той комнате открываются и закрываются дверцы шкафов, выдвигаются ящики тумбочек, шумно раздвигаются шторы. Его сердце мучительно сжалось, отдаваясь жгучей болью в лёгких. Прикасаясь к листам романа, его руки невольно дрожали.
— Нет, так не должно быть. Это неправильно, несправедливо. — беззвучно двигались его губы.
Страницы нехотя шуршали.;
Глава 12
По ночам, пока зажжённая свеча проливала свет на листы рукописи, Райэн Брисли, вдохновлённый синим звёздным небом, понемногу дописывал незавершённый роман. Красные блики весело играли на его лице и озаряли оконные стёкла тёплым сиянием. Ветер лёгкими дуновениями изредка колыхал кроны деревьев, срывая с молодых веток слабые листочки, и они, извиваясь и порхая, как ночные мотыльки, медленно опускались на землю; и с каждым таким опавшим листком очередная новая страница романа, ещё не просохшая от чернил, водружалась на вершину плотной стопки таких же чернильных страниц.
Луна неторопливо перемещалась по небу, и Райэн Брисли безустанно писал, не в силах остановить преданное перо, стремительно записывающее на бумагу диктуемый его разумом поток фраз и предложений. Когда пламя свечи гасло, растворив воск, он ложился на кровать и, с головой зарывшись в одеяло, засыпал до первых лучей рассвета.
В течение дня он погружался в рутину библиотечной жизни и нередко кидал мимолётные взгляды за окна, ожидая столкнуться с изумрудными глазами прекрасной Вивиан. Что же она скажет ему на этот раз, думал он, как отзовётся о его работах? Скажет ли, что они так же хороши, как она себе представляла, что они оправдали её ожидания? Посмотрит ли она в его сторону, улыбнётся ли ему? Он не знал. Но его сердце билось спокойно и размеренно, не чувствуя и капли волнения; над синими водами его души стоял штиль.
Так проходили дни, один за другим.
…
Двери библиотеки распахнулись, по помещению разнёсся аромат весенних духов. Расставлявший книги по полкам, Райэн Брисли тотчас обернулся и столкнулся взглядом с улыбающимися глазами Вивиан, сияющими, как упавшие в прозрачную воду изумруды, освещённые палящим летним солнцем. Он обмер, и уголки его губ невольно сместились вверх.
Они стояли в метре друг от друга, не решаясь двинуться с места, приблизиться ещё на полшага или вымолвить хоть слово; но окутавшая их тишина привлекала и околдовывала обоих, подобно тому, как манит пчёл цветочный нектар.
— Безмерно рад увидеть тебя снова. — Голос Райэна Брисли прервал чарующее молчание.
— И я рада вновь оказаться здесь.
Поискав что-то в сумке, она достала оттуда тяжёлую стопку бумажных листов и, крепко сжимая их тонкими пальчиками, протянула собеседнику.
— Твои рукописи, — робко прошептала она, — Я должна их вернуть.
— Ах, да… Спасибо.
Долгожданный момент, наконец, настал, и Райэн Брисли замер в ожидании, не смея пошевелиться или отвести взгляда от её сияющих изумрудным блеском глаз.
— Они прекрасны! — Она коснулась его руки, и его сердце остановилось, — Великолепны, потрясающи, изумительны! Это шедевры, Райэн. Ты просто обязан напечатать их! Людям нужно их прочесть, прожить, прочувствовать всё то, что чувствовала я, когда держала в руках эти страницы. В твоих работах есть нечто такое, что заставляет кровь бурлить и закипать, не позволяет глазам оторваться от чтения; нечто волшебное, неподвластное более никому. Лишь тебе.
Казалось, мир вокруг застыл и затих. Книжных шкафов, стен библиотеки, этой улицы, этого города — всего… словно больше не существовало, и были только они, двое, в пустоте. Райэн Брисли слышал лишь её голос — единственный живой звук, не прерываемый ничем и никем, как будто он раздавался в его голове, как в прекрасном сне, от которого не желаешь, боишься проснуться; и ему хотелось бы слышать его вечно, вечно...
— Ты невероятный человек, Райэн. Слова в твоих текстах, они такие лёгкие. Они… Нет, не в словах дело: они обычны, известны каждому. Но то, как ты ими управляешь — это и есть настоящее искусство! Как отважный полководец, ты ведёшь своё чернильное войско вперёд, к победе; и всегда побеждаешь. Слова в твоих романах плавно текут и переливаются, как река, течение которой уносит читателя в вечное скитание по волнам сюжета. Ты раскрываешь их полную красоту, придаёшь им смысл; каждому, каждому слову. Мне кажется, это дар, приручить который под силу только тебе.
Он обомлел. Казалось, его дрожащие руки вот-вот ослабнут и неловко уронят рукописи, и их страницы посмертно накроют белым одеялом его бездыханное тело, сгорающее от стыда и смущения, станут для него бумажной могилой и холодным надгробием.
— Вивиан… — прошептал он, не зная, что ещё он мог бы ей ответить.
— В жизни ты не такой разговорчивый, как в твоих работах. — Она слегка рассмеялась. — Наверное, все гениальные писатели сохраняют красивые слова у себя в голове, не произнося их вслух, чтобы потом выразить их в своих произведениях. Поэтому они так часто молчат.
Райэн Брисли думал о том, насколько прекрасна и рассудительна Вивиан, как много тайных и непостижимых мыслей скрывают её зелёные глаза, её обворожительная улыбка. Рядом с ней он чувствовал себя крошечным, ничтожно маленьким, невидимым человечком, чья жизнь обретала смысл и озарялась светом лишь при её взгляде. Он хотел слушать её голос часами, сутками напролёт, чтобы она успела рассказать ему всё, о чём когда-то думала или мечтала. Но сейчас она не произносила ни слова, говорить должен был он.
— Прости, мне так неловко принимать от тебя всю ту похвалу, что была адресована моим рукописям. Я… — Он растерялся и затих на мгновение. — Спасибо.
— Не нужно скромничать, — Она лучезарно улыбнулась ему, — Я лишь сказала тебе правду. И я уверена, мнение любого, кто прочтёт твои работы, будет совпадать с моим. Твои тексты, по истине, превосходят всю существующую литературу и не должны ограничиваться только моей похвалой; они достойны всеобщего признания. Ты обладаешь уникальным талантом, и мне почему-то кажется, что ты станешь великим человеком, Райэн. Я очень на это надеюсь, и мне не терпится узнать, чем же кончится тот роман, что я случайно начала читать в нашу прошлую встречу.
— Я допишу его. Обещаю! И ты будешь первой, кто узнает об этом.
— Хорошо. — её глаза засияли.
Она окинула взглядом книжные полки, что грозными великанами возвышались за спиной Райэна Брисли.
— Какую книгу пожелаешь взять на это раз? — Спросил он.
— Сегодня я пришла не за книгой. — Её голос звучал уверенно, словно то, о чём она говорила, должно быть совершенно очевидным для всех, — Я пришла за тобой.
— За мной?
— Да, именно. Я хочу показать тебе одно место. Поверь мне, ты не пожалеешь.
— Какое место?
— Это секрет, ты узнаешь всё сам, когда мы придём туда. Больше я ничего не скажу. — Она весело засмеялась. — Ты ведь не против прогуляться со мной?
— Я… Да. Это… так неожиданно. Да, конечно! Я буду очень рад.
— Отлично. Я и не сомневалась.
— Но я не могу покинуть библиотеку в течение дня.
— Ничего, я подожду тебя здесь. — Она прошлась вдоль книжных полок, осмотрев их внимательным взглядом, — Прошу, не обращай на меня внимания. Представь, что я обычный посетитель, который ненадолго появился в этой библиотеке с целью выбрать книгу.
Но Райэн Брисли не мог.
Двери шумно отворялись, впуская в книжный дом новых гостей; люди приходили и уходили спустя короткое время, оставляя после себя лишь свои имена в журнале. Стены библиотеки впитывали эхо их тихих голосов и вторили им нерушимым безмолвием. Они все проходили мимо Райэна Брисли, и каждый из них что-то говорил ему на прощание, но его взгляд был прикован лишь к одной тонкой фигуре, что подобно белому паруснику бороздила просторы книжных лабиринтов. Она вчитывалась в печатные строки выбранных наугад книг, аккуратно касаясь картонных корочек, и её зрачки еле заметно расширялись. Шелестела бумага, и зелёные глаза пускались в стремительный бег от одного края листа к другому, но, прочитав пару страниц, девушка возвращала книгу на своё место, в пожизненное заключение на полках библиотеки, и вновь парусник отправлялся в плаванье по волнам чьих-то слов.
Иногда, вчитавшись в какую-нибудь книгу и погрузившись в её историю, она садилась на лавочку у окна и читала, читала, читала… А Райэн Брисли наблюдал за ней, не в силах оторвать взгляд.
Её руки мягко касались бумаги, пальцы бережно разглаживали страницы, инстинктивно искали край листа, когда увлечённые глаза дочитывали последнюю строчку.  В объятиях её рук книга оживала, дышала; с трудом дышал Райэн Брисли.
…
Солнце медленно продвигалось к горизонту, окаймляя силуэты домов и деревьев ярким оранжевым светом; на город опускалась тень. Библиотека постепенно обезлюдела, и лишь одинокая фигура Вивиан Гётнер притаилась на лавочке у окна и, забывшись в страницах книги, вдохновенно читала.
Глухо затворившись, тяжёлые двери проводили последнего гостя, и его силуэт размылся в жарком воздухе улицы, подобно тому, как следы с горячего песка стираются волнами солёного моря. Почувствовав неизбежное приближение ночи, книги уснули, засиявшие багровым румянцем в лучах заката; и библиотека дремала, внимая ритму биения двух сердец.
Оторвавшись от чтения, Вивиан окинула взглядом Райэна Брисли.
— Последний гость ушёл. — Он закинул на плечо сумку. — Ты хотела что-то мне показать?
— Да! — Восторженно воскликнула она, захлопнув книгу, и словно лёгкая пушинка, подхваченная ветром, бодро вспорхнула и подлетела к дверям. — Можешь мне верить, я хорошо знаю дорогу.
…
По улицам города неторопливо прогуливались два силуэта. Их лица освещало тёплое вечернее солнце, а озорной ветер обдувал прохладой уставшие плечи и беззаботно играл в волосах, разбрасывая их в разные стороны. Мимо них проплывали одноликие дома и понурые деревья, и они шли, не замедляя шаг и оставляя позади грустные пейзажи. Когда их плечи случайно сталкивались во время ходьбы, Райэн Брисли смущённо отступал в сторону, что забавляло его спутницу. Она увлечённо рассказывала ему истории из жизней любимых писателей, а он заворожённо слушал каждое её слово, стараясь запечатлеть её голос в своей голове навечно, как надпись на мраморной плите памятника.
Ряды домов постепенно редели, сменяясь сгущавшимися зарослями деревьев, и вскоре дорога привела путников к роще. Райэн Брисли обернулся, чтобы на прощание взглянуть в стеклянные глаза оставленных за спиной зданий; в окнах одна за другой загорались свечи.
Перед ними простирались широкие зелёные просторы, пахнущие свежестью травы и влажной землёй. Они пробирались вглубь рощи по заросшей кустарниками тропинке, раздвигая перед собой колючие ветви. Над их головами кружили и щебетали птицы, вдалеке стучал по стволу дерева дрозд, под ногами хрустели сухие листья.
— Куда мы идём? — Спросил Райэн Брисли.
Лицо Вивиан засияло таинственной улыбкой, но ответа не последовало.
Казалось, с каждым шагом деревья становились в несколько раз выше, их кроны почти не пропускали солнечный свет; роща стремительно перерастала в могучий лес. Райэн Брисли встревоженно оглядывался по сторонам, но перед его взглядом представали лишь густые заросли, а над головой возвышались покрытые листвой ветви, словно никакого города поблизости никогда не было, только безграничный лес, лес…
 До слуха донёсся отдалённый шум журчания воды.
— Мы уже близко. — Лёгкая фигурка Вивиан, подобно пуху одуванчика, внезапно вспорхнула и понеслась по траве, восторженно воскликнув: — За мной, Райэн!
Райэн Брисли опешил. Он робко сошёл с тропинки, и его ноги погрузились в зелёное море свежей растительности. Он почувствовал, как к его уставшим мышцам приливали силы, как наполнялись кислородом лёгкие, и сердце билось в ритм движений Вивиан. Сделав пару опасливых шагов, он побежал за ней следом, минуя кусты и острые ветви, что норовили ударить его по лицу.
Они бежали, легко и свободно, и ветер обдувал их вольные спины, распахивая на них крылья. Деревья будто бы расступались перед ними, поражённые их беззаботным полётом. Бурлящий шёпот воды усиливался и приближался, и они всё бежали, не замедляя шаг, пока журчащий родник не преградил им дорогу.
— Вот то самое место, о котором я тебе говорила. — Обернувшись, Вивиан устремила изумрудный взгляд в глаза Райэна Брисли. — Узнаёшь его?
Просачиваясь между камней и булыжников, мокрых и блестящих, искрился оранжевыми цветами в закатном свете небольшой прозрачный ручеёк, омывающий земляные берега узкого русла. Склонившись над водой, грустили ивы, и их длинные тонкие ветви тревожно колебались, пленённые бесстрастным течением.
Пытаясь отдышаться, они стояли в тени многолетнего раскидистого дуба, что возвышался над их головами и, казалось, цеплял макушкой вату облаков. К его крепкой ветви были привязаны верёвочные качели, что слегка покачивались при лёгком дуновении ветра, а по земле были раскиданы крупные жёлуди. Густая, непроглядная растительность окружала их со всех сторон, и лишь небольшой кусочек неба был виден сквозь щель между сплотившихся крон деревьев.
— Это, — Тихо промолвил Райэн Брисли, в смятении оглядываясь по сторонам, — Место из моей повести.
— Я очень любила приходить сюда с тётушкой в детстве. И прочитав твои рукописи, я вспомнила об этом. Ты так красиво описал здесь всё, в самых мельчайших подробностях: сияющие камни на дне чистого ручейка, ивовые ветви, упавшие в воду, зелёную изгородь из зарослей кустов, прохладную тень дуба. Я снова почувствовала себя той маленькой девочкой, что приходила сюда при любой возможности и проводила здесь всё свободное время. — Подойдя к стволу дуба, она коснулась свисавшей с его ветви верёвки, — Я помню, как часто сидела на этих качелях и мне казалось, что я умела летать. Но почему ты не написал про них?
Окинув изумлённым взглядом окружающий его пейзаж, Райэн Брисли обернулся на голос Вивиан. Приютившись на качели и сжимая в обеих руках пожелтевшую от времени верёвку, она слегка покачивала ногами и смотрела на него, ожидая ответ.
— Я думал, что выдумал это место. — Робко сказал он. — Я не знал, что оно когда-то существовало и всё это время было спрятано здесь, в этом лесу.
— Что? — Её глаза стали необычайно большими и застыли, будто были сделаны из стекла. — Этого не может быть. Никто не способен так мастерски описать то, что ему ни разу не довелось увидеть в жизни.
Райэн Брисли молчал.
— Ты ведь написал обо всём, что только можно здесь найти. — Она указала рукой за родник. — Вот там, видишь, по ту сторону речки муравейник. А там, — Она обернулась, — В стволе дуба большое дупло. Неужели ты не знал об этом и придумал всё сам?
— Да.
— Но ведь это невозможно?
— Нет, невозможно.
Ручей умиротворённо журчал, слушая их разговор. По его размеренным волнам плавно скользили красные искры заката. Разрезаемая на две части содрогающейся рябью, вода ударялась о ветви ивы и убегала вдаль, неразборчивым шёпотом напевая песню природы.
— Мне самому не верится, что это происходит не во сне. Я словно пытаюсь обмануть самого себя, оглядываясь по сторонам и убеждаясь в том, что я здесь никогда не был. Я впервые ступил в этот лес, увидел эту реку, но ведь никто не поверит мне.
— А я верю. Я хочу верить тебе, Райэн.
— Но почему? — Он взволнованно взглянул в её глаза.
— Ты необыкновенный человек, вот почему.
Лёгким жестом Вивиан пригласила его подойти ближе, и он повиновался. Робко коснувшись качелей, он с небольшим усилием подтолкнул их, и потоки воздуха закружили в волосах Вивиан, раскидывая их, как осенние листья.
— Расскажи немного о себе. — Попросила она.
Райэн Брисли ненадолго задумался. Он не знал о ней ничего, кроме её имени, что беспрерывно звучало в его голове, не замолкая ни на секунду. Но она, казалось, видела его насквозь, словно он был открытой книгой, крошечной лужицей в её ладонях, чистой и прозрачной, как стёклышко.
— Сколько тебе лет? — Спросила она, глядя в небо.
Подобно маятнику качели то отдалялись от Райэна Брисли, скрываясь за мягкой листвой, то приближались к нему, а затем снова удалялись, обдавая его лёгким дуновением ветра и запахом весенних цветов. Запрокинув голову и устремив взгляд в бесконечное алеющее небо, Вивиан качала ногами, и подол её платья слегка приподнимался. Он обескураженно наблюдал за вихрем её волос, что подлетали в воздух, мягко ложились на её белые плечи, спадали на лицо и вновь пускались в кружащий полёт.
— Девятнадцать. — Ответил он.
— Правда? Я думала, мы одного возраста. Мне казалось, ты выглядишь старше. Ты не перестаешь меня удивлять, Райэн. Ты ещё так юн, но несмотря на это, необычайно талантлив. В мире столько никому неизвестных писателей, о которых никто никогда не узнает, не прочтёт их книг и даже не услышит их имени. Но ты не должен оставаться в их числе, мир обязан узнать о тебе!
— Я бы хотел этого. Хотел бы, чтобы мои книги читали люди. Я пробовал обращаться в издательства, но в каждом из них находили причины того, почему не стоило печатать мои работы.
— Не теряй надежду, Райэн! Верь в себя, продолжай пытаться. Я уверена, если ты постучишь во все двери, то хотя бы одна из них с добром распахнётся перед тобой.
Он смотрел в её глаза, таинственные и глубокие, как воды океана. В её расширенных зрачках еле заметно отражались первые звёзды, что яркими точками зажигались в небе, словно острые иглы, прорезающие безграничное синее пространство и прошивающее его искрящимися серебром нитями.
— Ты права. — С теплотой в голосе прошептал он.
Над макушками сонных деревьев вновь воцарилась чарующая тишина. Лёгкий ветер колыхал листочки, и они искрились в красных лучах уходящего солнца.
— Здесь красиво.
— Да. — Согласился он, изучая черты её лица, озарённого бардовым светом заката.
Тени плавно ложились на её щёки и скулы, солнце бликами падало на алые губы, свежие и влажные как лепестки роз ранним утром. Лучи просачивались сквозь густые ресницы и вся её кожа, бледная и нежная как пена облаков, сияла в них.
— Мне иногда кажется, что все люди на земле, и я, и ты тоже, мы все лишь герои какой-то очень большой и увлекательной книги. Весь наш мир, всё, что нас окружает, и даже все те места, где мы никогда не были и не побываем, выдумал какой-то человек и описал их столь же подробно и красиво, как это делаешь ты в своих работах. И сейчас он пишет историю о нас.
— Если это так, мне бы хотелось, чтобы эта история никогда не заканчивалась и длилась вечно.
Внезапно их взгляды встретились, и приятная дрожь промчалась по плечам Райэна Брисли, оставив после себя след лёгкого онемения мышц.
— И мне. Я тоже была бы этому очень рада.
Попрощавшись последними красными лучами, солнце торопливо закатилось за горизонт, и лес озарили яркие звёзды. Из-под кустов и деревьев выползали мрачные тени, похожие на чёрные длинные руки, молящие о помощи. Медленно наступала ночь.
— Мне уже пора возвращаться домой. — Тихий голос Вивиан прорезался сквозь толстую пелену тишины.
Качели не спеша остановились, и тонкая фигурка, подобно ночной бабочке, легко вспорхнула с них и приземлилась на траву.
— Уже очень темно, позволь мне проводить тебя.
— Не стоит. — Словно скользнув по воздуху, она приблизилась к нему, и внезапно Райэн Брисли почувствовал тепло её нежных пальцев в своих ладонях.
Всё его тело будто застыло в ожидании, не в силах шелохнуться, и он мог лишь смотреть в её изумрудные глаза, что с каждым мгновением становились всё ближе, ближе к нему. Чуть привстав на носочки, она почти сравнялась с его лицом, и он чувствовал её жаркое дыхание на своей коже, что в тот же миг поневоле окрасилась румянцем смущения. Ему казалось, что мир вокруг него замедлил свой ход, остановился; он видел, как смыкаются её веки и ложатся друг на друга длинные ресницы, как расслабляются мышцы на её красивом лице, и оно становится ещё более прекрасным и безупречным.
Ещё вчера между ними пролегали километры, всего несколько секунд назад их разделяли лишь пару шагов и миллиарды атомов кислорода, но в тот миг шаги были пройдены, а воздух поглощён взволнованными лёгкими, и то расстояние сократилось до нуля, померкло, исчезло. Райэн Брисли ощутил на своей щеке тепло её мимолётного поцелуя.
Зашуршали листья, раздался хруст сухих веток, и тишина окутала одинокую мужскую фигуру, недвижно стоящую в тени гигантского дуба. Лишь подол ситцевого платья, извиваясь и кружась по воздуху, скрылся в густых зарослях леса.
Вивиан. О, да, это была она. Тёплая и настоящая. Не выдумка и не фантазия, даже не добрый ангел, сошедший к нему с небес, а живой человек, такой же, как и он сам, только более хрупкий и нежный. Казалось, лепестки роз таяли на его щеке, превращаясь в румянец, и всё его тело, будто бы беспомощный кусочек льда, согреваемый горячим солнцем, невольно плавилось и растекалось, превращаясь в лужицу, испаряясь.
;
Глава 13
Тяжёлые деревянные двери грозными сторожами возвышались перед Райэном Блисли; они кружили вокруг него, подобно звёздам в ночном небе, что безустанно вращаются вокруг самой главной недвижной полярной звезды. Глядя на них и не осмеливаясь к ним прикоснуться или постучаться, он чувствовал себя крошечным и беспомощным, как насекомое, что случайно забралось в чужой дом и заблудилось, потеряв в спёртом душном воздухе свои цели, мечты и всего себя.
Двери лишь усмехались, глядя на него сверху вниз, от них словно веяло холодом, от чего по телу пробегала дрожь, какая бывает во времена зимних морозов. И он продолжал обращаться то к одной двери, то к другой, в надежде на то, что какая-нибудь из них примет его радушно, согреет его замёрзшее тело и полуживую душу. Дни сменяли друг друга взрывными пенами облаков, что расплывались, как капли краски на поверхности воды, а затем снова собирались в кучу, подобно стаду бегущих по небу овец; но такой двери не нашлось во всём городе.
— В ваших текстах не хватает изюминки, вишенки на торте, понимаете? Людям нужен огонь, страсть, смерть! Что-то, от чего в венах закипает кровь и в глазах сияют искры эмоций. — Говорил один деревянный голос.
— Знаете, сколько в нашем городе таких же молодых людей, как и вы, которые мечтают быть признанными народом? — Вторил ему другой.
— Наше издательство не станет печатать заметки неизвестного прохожего без звучного имени. И ты, мальчик, ещё слишком юн для того, чтобы даже думать о таком.
— О, да, мы согласны напечатать ваши работы в еженедельном журнале, если вы заплатите соответствующую цену.
— Что сподвигло вас прийти сюда, юноша? Не будьте таким самоуверенным глупцом.
Косые взгляды, коварные ухмылки, щелчки, постукивания пальцев, ленивые движения непричастных глаз, недовольные цоканья сморщенных лиц, нескончаемые водовороты пустых слов... Двери, двери, двери…
…
Устремив опустошённый взгляд в безоблачное ночное небо, Райэн Брисли недвижно стоял посреди пустой мрачной улицы, освещаемой лишь светом круглой луны. Звёзды кружили вокруг его головы, или, быть может, его голова кружилась сама по себе, тихо напевая грустный мотив, песню, которую часто исполняют дикие волки, когда полная луна освещает их шерсть и лица. И его лицо, озарённое бледным светом, было столь же дико и непонятно окружающему миру, как расколотая напополам пластинка или песня, что уже давно вышла из моды и забылась всеми. Его образ, мысли, всё его существо — чуждо, чуждо...
Шаг за шагом, он всё глубже проваливался в темноту дороги и, сливаясь со звёздами, казалось, становился частью новых созвездий, космических форм и небесных тел. Его одинокий силуэт туманно отражался в стёклах спящих окон и, словно чей-то мимолётный взгляд из водной глади, искажался случайной рябью и распадался на молекулы, атомы, ионы.
— Быть может, мои романы — в самом деле, никому не нужный мусор? — Спрашивал он себя. — Бесполезное занятие, пустая трата времени, чернил и бумаги. Должно быть, им суждено вечно оставаться внутри меня, лишь в моей голове и только, не выходить за её пределы и сгинуть вместе со мной. Но зачем же я продолжаю их писать? Для кого?
— В память об отце? — Сам себе в ответ он задал вопрос.
— Я не знаю.
— Ради мисс Норберт?
— Я не знаю.
— Для Вивиан?
— Я не знаю…
Внезапно он ощутил, как возросло давление на его запястьях, и страх железными оковами сковал его тело. Его руки были связаны невидимой верёвкой, что с каждым новым вдохом стягивалась всё туже, впиваясь в кожу. Дыхание учащалось и с каждым шагом цепи, спутывающие ноги, становились всё тяжелее, затрудняя движения и ломая кости.
Ему хотелось сомкнуть веки и упасть замертво на холодную землю, раствориться в ней и навеки погрузиться в спокойный сон, лишённый мыслей и переживаний; но дорога вела его к дому. И он шёл, внимая звону цепей, что тянулись за ним вдоль всего пути, и опустив разочарованный взгляд. Лишь сердце почти беззвучно стучало где-то под рёбрами, подавая признаки жизни.
Сгущался воздух и, тайком подкравшись к уху, ветер без умолку шептал, предвещая нечто недоброе. Но Райэн Брисли не замечал его присутствия, не слышал его слов, и даже если бы он обратил на них внимание, то не поверил бы им и подумал: «Что уже может быть хуже? Разве что…».
Подняв глаза, он заметил мисс Лонгстонн, по необыкновению стоящую на пороге перед домом. Она оборачивалась то вправо, то влево, осматривая улицу от самого её дальнего края до другого, пока её пальцы судорожно теребили чёрный платок.
Спустя несколько мгновений она заметила приближавшуюся мужскую фигуру и застыла на месте, пытаясь разглядеть очертания лица человека. Её спина, что всегда держалась ровно и гордо, в тот момент дрожала и сжималась, будто от холода или страха; и Райэн Брисли увидел перед собой потерянную, испуганную женщину, что совершенно не была похожа на ту мисс Лонгстонн, с которой он имел честь познакомиться.
— Ох, Райэн! — Встревоженно воскликнула она. — Я должна рассказать тебе нечто ужасное.
— Мисс Лонгстонн? — Он почувствовал, как её дрожащая рука коснулась его плеча.
— Смерть, милый Райэн. Она окружает нас всюду, на каждом шагу. Она гасит свет в окнах домов, одну свечу за другой, и никто не в силах ей помешать. Смерть всегда внезапна и жестока, рано или поздно она подчинит себе каждого, и это неизбежно, непредотвратимо. С этим можно лишь смириться и жить по её законам.
Женщина отвела взгляд и отвернулась от Райэна Брисли, пытаясь скрыть своё лицо в тени, но в ту ночь звёзды сияли необычайно ярко, и он успел заметить, как на её щеке блестела влажная дорожка слёз.
— Мне очень жаль, я ничем не смогла помочь ей. — Шептал её голос. — У неё было слабое сердце, но она просила меня никому не рассказывать об этом — не хотела выглядеть немощной старушкой в глазах окружающих. И вот, сегодня её не стало, — Её рука, словно обессилев, соскользнула с его плеча, и худые ладони закрыли плачущее лицо, — Не стало нашей дорогой Норберт.
В тот миг в голове Райэна Брисли прогремел гром и молнии ослепили его глаза. Ему показалось, что его сердце разорвалось на мельчайшие кусочки и кровь ручьями растекалась в его груди, обволакивая рёбра и приливая к горлу. Он не мог сделать вдох и, казалось, вовсе забыл, как дышать. Его тело будто бы обездвижили и бросили в воду, и под тяжестью всех металлических цепей и оков он тонул, медленно опускался в бездонную глубину чёрной пропасти, выпуская из лёгких воздух. Как в тумане, он видел размытые очертания света где-то там, далеко над ним, на поверхности, но, не в силах двинуться, высвободиться, беспомощно погружался во мрак.
— Мисс Норберт. — Беззвучно прошептали его губы.
Он пошатнулся.
Казалось, он больше не мог управлять собственным телом и готов был в любой момент безжизненно рухнуть на землю, провалиться в неё, задохнуться ей. Но что-то незримое не давало ему упасть, словно неведомые силы, дёргающие за ниточки, что были привязаны к его рукам и ногам, вели его туда, куда посчитали нужным; и он шёл, бессознательно повинуясь им.
— Райэн, — окликнула его мисс Лонгстонн, — Куда же ты?
В ответ лишь листья на деревьях хором зашелестели, покорившись лёгкому дуновению ветра.
…
Лестница под ногами жалобно скрипела; с каждым новым шагом оставленные позади ступени с грохотом рушились, и их обломки падали в непроглядную бездну. Райэн Брисли шёл, не разбирая дороги. Его ноги дрожали и подкашивались. Холод бетонных стен обжигал руки, плечи, спину, оставляя на коже шрамы в виде боли и отчаяния.
Дом был окутан пеленой трагической тишины. Глухо захлопнулась дверь в комнату на втором этаже, и Райэн Брисли оказался один посреди пустого помещения. Ощутив полное изнеможение во всём теле, он опустился на колени перед окном, и синее звёздное небо бликами отразилось на его лице.
Он приложил ладонь к груди — где-то под рёбрами прерывисто билось и плакало его окровавленное сердце. Азбукой Морзе оно отстукивало имена всех дорогих ему людей, память о которых нашла в нём тёплое пристанище и уютный дом; и он слушал, а именно чувствовал, как в его груди эхом отзвучало имя мисс Норберт и стихло пульсацией крови в венах.
Веки потяжелели от подступивших слёз и невольно закрылись.
— Не смей! — Крикнул он самому себе, ударив кулаком о деревянный пол. — Ты обещал, глупый обманщик! Ты обещал ему быть сильным, так соберись же! Слёзы — это слабость, и сейчас они ничем не помогут.
Он почувствовал жгучий жар, что свирепым огнём разгорался в его груди и опалял лёгкие горячим пламенем. Со всей силой сжав челюсти, до хруста и боли в дёснах, чтобы заглушить яростный крик, вырвавшийся из его горла, он замер, устремив взгляд в потолок.
— Отец таким не был.
Напряжение нехотя выпустило его плечи из своих крепких объятий, мышцы на лице расслабились, и Райэн Брисли впервые за долгое время смог сделать спокойный вдох. В его душе зияла огромная дыра, что с каждым днём разрасталась всё шире и наполнялась пустотой, постепенно превращаясь в вакуум. Эта рана кровоточила и болела, от неё веяло холодом, и морозная дрожь разбегалась по телу; но сквозь неё по ночам можно было увидеть всю красоту бескрайних просторов звёздного неба, а днём — ослепительно яркий свет солнца. Подобно зеркально-чистой водной глади, спокойные волны его души отражали в себе мысли и переживания Райэна Брисли, а также всё то, что когда-либо случалось в его жизни; но острые корабли судьбы, подняв на мачтах чёрные флаги, жестоко разрезали этот океан на части, и, словно стеклянный, он покрывался трещинами, бился на осколки и погибал.
Он подумал о том, что все люди, которых он когда-то любил, в конце концов остались лишь воспоминаниями в его голове, засияли новыми яркими звёздами в ночном небе. Их добрые лица и улыбки навечно запечатлелись в его сердце, оставили следы морщин на его собственном лице.
Из всех людей на планете, думал он, лишь Вивиан придаёт смысл его одинокому существованию, превращает это время в жизнь, которую хочется испытать, прочувствовать. Она озаряет его понурые будни своей лучезарной улыбкой, разрушает гнетущую тишину своим ангельским голосом, оживляет его полумёртвую душу мимолётным изумрудным взглядом. Он не считал себя достойным того, чтобы даже дышать с ней одним воздухом, жить в одном мире, смотреть в одно и то же небо, но каждый раз, когда её образ проявлялся в его мыслях, его сердце пело и трепетало от счастья. Он хотел посвятить ей каждое своё слово, каждый свой вдох, всего себя, весь мир.
Странное чувство лёгкости закружило в его животе, словно крылья ярких бабочек порхали внутри него. Он шептал её имя снова и снова, и перед его глазами проплывал её образ, по обыкновению воздушный и прекрасный. Заворожённый, он смотрел на неё, не в силах оторвать взгляд.
И тогда он решил. Подумал или, быть может, сказал в слух, так громко, чтобы его голос услышал весь город, вся страна, весь мир. Он хотел закончить свой роман; нет, он знал, что сделает это. Он должен был. Ради тех, чьи имена хранятся в его сердце, ради Вивиан, которая оживила и вдохновила его умирающую душу, и в память о доброй женщине, которая навсегда останется для него одной единственной смотрительницей библиотеки.
— Райэн, — за спиной Райэна Брисли послышался голос мисс Норберт.
Он обернулся в надежде столкнуться взглядом с добрыми старческими глазами. Комната была пуста.
;
Глава 14
В воздухе веяло свежестью и свободой. Солнечные лучи бликами переливались на русых волосах, что изящно развивались при внезапном дуновении ветра и ложились на бледную кожу худых плеч, когда ветер затихал и душный воздух ударял в лицо лёгким румянцем. Отстукивая небольшими каблучками ритм своих шагов, Вивиан аккуратной походкой шла наравне с Райэном Брисли в направлении, что было неизвестно им обоим. Облака плавно сменяли друг друга над их головами, искажали свои формы и безмятежно плыли по голубым просторам бескрайнего неба.
Райэн Брисли кинул осторожный взгляд в сторону своей спутницы. Она была так близко, на расстоянии, в пару десятков раз меньшем вытянутой руки, всего в нескольких сантиметрах от него; но в то же время так далеко, ведь он не осмеливался к ней прикоснуться. Казалось, было бы легче добраться до луны, дотронуться до солнца, стерпеть весь его огненный жар, жаждущий испепелить непрошенного гостя, превратить его тело в пыль, что жарким летом витает в воздухе; но сделать ещё хоть крошечный шажок к НЕЙ — невозможно.
Он шёл по правую сторону от Вивиан и кожей левой руки ощущал тепло её близости, словно всю планету согревала именно она, а солнце служило лишь простым источником света, что был лишь немного ярче луны. И он не был бы против, если бы этот источник света в один миг навсегда исчез, ведь в таком случае его путь освещал бы взгляд прекрасной Вивиан, и он мог бы наслаждаться им вечно. Райэн Брисли отдал бы всё, лишь бы в его глазах не прекращала отражаться любимая им пара изумрудов.
Внезапно ему захотелось взять её за руку и не отпускать уже никогда, чтобы их пальцы соединились в замок, встретились взгляды и в глазах разожглись огни; но всё в груди холодело и немело при одной лишь мысли об этом.
— Ты отнёс в издательства свои рукописи? — Поинтересовалась Вивиан.
— Да, ещё на прошлой неделе.
— И что же тебе сказали? Их напечатают?
— Они… — Он слегка растерялся. — Сказали, что им нужно время, чтобы ознакомиться с моими работами и подумать.
— Это замечательно, Райэн! Я уверена, они будут в восторге. Я с нетерпением жду того дня, когда на полке библиотеки будет стоять твой собственный сборник прозы. Я и глаз не сомкну, пока не прочту его с первой по последнюю страницу.
Клыки разозлённой совести вгрызались в сердце Райэна Брисли, словно он был виновен во всех преступлениях мира, которые когда-либо были совершены или которым только предстоит случиться. В груди всё сжималось, и ураган несказанных слов, разрывающий его лёгкие, был готов вот-вот вырваться наружу. Он опустил взгляд на дорогу и хотел было уже обратиться к Вивиан, сознаться ей во всём, поведать грустную правду, которую он сам всеми силами пытался забыть, выкинуть из головы, оставить в прошлом; как вдруг она спросила его:
— А когда они дадут тебе ответ?
Собравшись с силами, он посмотрел ей в глаза и обмер. Её расширенные зрачки искрились от неподдельного счастья, а уголки губ, острые, как иглы, расходились по разные стороны, расплываясь в ласковой улыбке. Всё её лицо радостно сияло, от чего Райэн Брисли забывал обо всём на свете, разучивался говорить, думать, дышать.
— Через две недели. — Соврал он.
— Ох… — В ту же секунду улыбка исчезла с её лица, погасли огни в глазах, и её голос, выражение, всё её существо казалось встревоженным чем-то.
Он подумал, что, быть может, его взгляд, мимика или какое-то неосторожное слово выдали его лживый проступок? Возможно, его голос дрогнул от волнения, и в тот момент Вивиан поняла, что была жестоко обманута им. Холодная дрожь пробежала по его спине. Его сердце сжалось от мысли, что он, вероятно, огорчил девушку, разочаровал её, и она больше никогда ему не поверит, даже не посмотрит в его сторону, не простит его и навсегда вычеркнет из своей жизни даже малейшее упоминание его имени, как в своих рукописях он вычёркивал неудачные слова, что пришлись не к месту.
— Послушай, Райэн, — Она слегка замедлила шаг, — Лето уже подходит к концу. С каждым днём солнце восходит всё позже по утрам, а по вечерам раньше скрывается за горизонт. Вчера я видела, как с дуба у речки слетел первый пожелтевший лист и по-осеннему закружился на ветру; и воздух в лесу пах дождём и сухой травой. Через пару дней наступит осень, и я должна… — Она робко отвела взгляд, — Мне нужно будет покинуть город на некоторое время.
Страх, что таился в груди Райэна Брисли, испарился, как капля росы на траве ясным солнечным утром, но в тот же миг его место заняли грусть и опустошение. Их взгляды столкнулись, и их глаза, как пара зеркал, поставленных друг напротив друга, отразили печаль, что проливным дождём бушевала у каждого на душе.
— Надолго? — Негромко спросил он.
— До следующего лета.
Подобно тому, как музыкант ударяет по барабану, кровь хлынула ему в голову, мелькнув чёрной пеленой перед глазами и стихнув оглушительным звоном в ушах. Оборвалось дыхание, и голос Вивиан эхом отзвучал в его помутневшем сознании.
Лето… Девяносто два дня, тринадцать недель и три месяца… Казалось бы, это время должно тянуться нескончаемо долго, но осень не спрашивает разрешения на вход, она приходит без стука и окутывает город жёлтым одеялом сухих листьев. И это лето, как и все предыдущие, она вскоре оборвёт своим наступлением, прогонит солнце за облака и выпустит на волю дикие ветра. Вместе с летом уйдёт и Вивиан, источник тепла, света и смысла для Райэна Брисли, и холод накроет его мир до её нескорого возвращения.
— Прости, что сообщаю тебе об этом так внезапно. Я хотела дождаться подходящего момента, и тогда уже рассказать тебе всё. — Она заправила за ухо непослушную прядь волос, что спадала ей на глаза. — Моя тётушка живёт в этом городе. Она вырастила и воспитала меня, как родную дочь, научила меня всему, что знала сама. Она подарила мне счастливое детство, стала моим лучшим другом и главным примером для подражания. Она во многом мне помогла, и я очень благодарна ей, поэтому решила пойти по её стопам, продолжить дело её семьи, ведь знаю, как это важно для неё. Чтобы тётушка мной гордилась, я поступила в университет в другом городе и теперь хочу успешно закончить его, получить образование и профессию. Но что бы не случилось, какие преграды не встали бы на моём пути, моё сердце, моя душа — всё, что связано со мной, навсегда останется здесь, на улицах этого города, ведь нигде более, ни в одном уголке планеты нет воздуха столь же чистого, как здесь. По окончании учебного года каждое лето я возвращаюсь сюда, в родные края, чтобы навестить тётушку и дом, в котором прошло моё детство.
Затаив дыхание, Райэн Брисли внимал каждому её слову, наблюдал за движением её губ и за тем, как менялись выражения на её лице, пока она говорила. И он мечтал, чтобы тот миг длился вечно и ничто не было в силах их разлучить. Чтобы они, застывшие во времени, парили в безграничном пространстве вдалеке ото всех, лишь вдвоём.
Ему хотелось видеть её каждый день, слышать её нежный голос у самого уха, вдыхать её запах; но судьба не оставила ему право выбора. Вивиан должна была уехать, и он был не в силах её остановить, и даже если бы он мог, то не стал бы, ведь то было её осознанно решение. Её мечты, стремления, её цели находились за пределами этого города, далеко от крошечного мира Райэна Брисли; и в её большой и интересной жизни не было места такому существу, как он, чьё имя было лишь пустым звуком, ничего не значащим словом. Он понимал, что при следующей их встрече они оба станут на год старше, на год мудрее и, возможно, уже по-другому увидят друг друга. Узнает ли она его тогда? Или навечно забудет о том, что когда-то была с ним знакома?
— Я буду ждать, — твёрдо сказал он, смотря в глубину её зелёных глаз. — Буду ждать твоего возвращения столько, сколько потребуется.
Её лицо засияло лёгким румянцем.
— Не сомневаюсь. — Она улыбнулась ему.
— У тебя есть достойная цель, Вивиан. Твои мечты чисты и прекрасны, и я хочу, чтобы они воплотились в жизнь. Пока ты будешь жить там, я буду здесь, думать о тебе каждый день и писать тебе письма, чтобы ты вдруг не почувствовала себя одиноко.
— Спасибо, Райэн, я очень это ценю. — Её взгляд устремился далеко в небо, за облака и, казалось, за пределы всего земного. — Пообещай мне ещё кое-что. Ты допишешь тот роман для меня?
— Да. Я даю слово.
…
Последние дни лета пролетели столь же быстро и незаметно, как со свистом пролетает пуля мимо виска или гаснет пламя свечи при малейшем колыхании воздуха. Осень стояла на пороге города и отряхивала пыльные ботинки перед входом.
— Вот и всё. — Грустно сказала Вивиан, когда двери вагона распахнулись перед первым пассажиром; Райэн Брисли проводил его взглядом, — Пришло время нам прощаться.
Они стояли друг напротив друга и молчали, не в силах подобрать нужных слов. В голове Райэна Брисли роем кружились мысли и фразы, но как бы он не старался, он не мог сложить их в красивые предложения, достойные того, чтобы быть услышанными Вивиан. Живая, состоящая из плоти и крови, она стояла перед ним, всего в нескольких сантиметрах, и он мог ощутить кожей её дыхание, взволнованное и разгорячённое. Он хотел рассказать ей обо всём, что хранилось у него на душе, поделиться с ней своими самыми тайными чувствами, посмотреть ей в глаза и увидеть в них блеск и слёзы радости, но не смел.
— Я обещаю, — твердил он сам себе глубоко в сознании, — Клянусь, я признаюсь тебе во всём, милая Вивиан. Все мои чувства, мои мысли — весь я принадлежу одной тебе, и никто не в праве изменить этого. Одно твоё слово, один твой взгляд или жест — и я выполню всё, что ты прикажешь. Прошу, поверь мне, я стану человеком, достойным тебя. Только дождись этого дня, и тогда, только если ты захочешь, я сделаю тебя самой счастливой на свете. Я добьюсь того, чтобы моё имя не было пустым звуком, и когда это случится, встав наравне с тобой, я расскажу тебе всё, что не смею сказать сейчас. Ведь я безумно…
Внезапно он почувствовал тепло её тонких пальцев в своих ладонях, и приятная дрожь пробежала по всему его телу, превратив в пыль все его рассуждения и опустошив его голову, подобно тому как ловкий вор опустошает карманы незнакомцев. Их взгляды столкнулись, и что-то яркое заискрилось между ними.
Привстав на носочки, Вивиан приблизилась к его лицу и замерла, не отводя взгляда с его глаз. Он ощутил на коже жар её дыхания, и его сердце забылось чаще; казалось, за всю историю ни одно человеческое сердце не сделало столько ударов, сколько отбило сердце Райэна Брисли в ту минуту.
— Я буду скучать. — Прошептала она, и в тот же миг он ощутил нежность её губ на своих губах.
Он застыл, не в силах пошевелиться. В его голове разом взорвались миллиарды разноцветных красок, и искры посыпались с неба дождём. Казалось, пол под их ногами провалился, и они парили в воздухе, лишь он и она, вдвоём, наедине. И вокруг словно больше не было ничего: ни шумного перрона, ни поезда, чьи вагоны одного за другим поглощали пассажиров, ни людей, ни солнца, ни облаков.
Он не чувствовал собственного тела, словно все мышцы разом онемели. Ему казалось, что он вот-вот растворится, расплавится от её тепла и нежности, превратится в лужицу у её ног. И он по-настоящему таял.
Раздался резкий стук каблуков о железные ступени, и в ту же секунду тонкая фигурка Вивиан скрылась в дверях вагона. Её силуэт замелькал за небольшими окнами и вскоре исчез, слившись с солнечными бликами на одном из них.
Поезд тронулся с места. Тяжёлые колёса громко застучали, унося состав в неизведанные дали, куда тянулись нескончаемые пути рельсов.
Райэн Брисли остался стоять на перроне. Прохладный ветер по-осеннему обдувал его плечи и, словно заблудившись или забыв дорогу, бродил в его волосах, раскидывая их в разные стороны. Перед его глазами друг за другом проносились окна и в них — незнакомые лица, что улыбались и махали рукой на прощание кому-то по ту сторону стекла.
Провожая взглядом поезд, постепенно набирающий скорость, он чувствовал жар, что румянцем смущения расплывался по его лицу, окрашивая щёки яркими красками. Кожа горела, будто бы он по неосторожности обжёг губы горячим чаем, вкус которого ему довелось ощутить впервые. Он осторожно провёл пальцами вдоль по губам, боясь стереть след оставленного на них поцелуя, и приятное тепло разлилось в его груди.
Вивиан.
С каждой секундой расстояние между ними стремительно увеличивалось; поезд увозил её далеко за границы родного города, а вместе с ней и все мечты Райэна Брисли, его душу и сердце. Мороз протягивал к нему свои костлявые руки, но он не чувствовал холода — Вивиан согрела его на прощание, и он был уверен, что этого тепла ему хватит надолго, и он, без сомнений, доживёт до наступления следующего лета.
Люди суетливо проходили мимо, а он стоял всё также недвижно посреди перрона, глядя на клубы тёмно-серого дыма, что поднимались в воздух из гудящей трубы.
— До встречи, Вивиан. — Прошептал он вслед уходящему вдаль поезду.
;
Глава 15
Лунный свет бликами играл по поверхности оконных стёкол, сливаясь с отблесками оранжевого пламени свечи. Медленно плавился воск, и его горячие капли почти мгновенно затвердевали, придавая свече новые, всё более причудливые формы; подобно лепестку, готовому вот-вот слететь с ослабевшей ветви дерева, огонь слегка содрогался, встревоженный взволнованным дыханием одинокого человека.
Седое, осыпавшееся перо царапало по бумаге линии, чернильные тропинки, пересечения которых превращались в буквы, в аккуратный почерк, выведенный старательной рукой. В глубокой ночи, за редкой пеленой облаков, под светом звёзд и надзором большой луны писались красивые строки, плавно перетекая с одного листа на другой. Но то были не стихи, не поэмы, не повести и не романы; то были строки, изложенные душой, созданные сердцем, рождённые мыслями и чувствами Райэна Брисли.
Оглушённый собственными мечтами и утонувший в нескончаемом потоке фраз, он безустанно писал, многократно вчитываясь в предложения и беззвучно проговаривая написанные слова. Пламя свечи оранжевыми искрами сияло в его глазах, вырисовывая на зрачках узоры, что переливались в водовороте чувств и складывались в расплывчатые черты нежного лица. По пространству белого листа разливались реки чёрной краски и делили его на континенты и острова; заострённый конец пера подобно отважному мореплавателю бороздил неизведанные просторы бумаги, оставляя за собой след, отмечавший маршрут своего долгого путешествия.
«Дорогая Вивиан,
Несколько недель минуло после нашей разлуки, но моё сердце разрывается от грусти, словно то были не дни, и даже не месяцы, а целые долгие годы. Но всё то время невидимым призраком прошло мимо меня, откололось от моей жизни и теперь осколками колет душу.
Я хочу рассказать Тебе о том, что осень вступила в свои права и укрыла город жёлтым махровым одеялом, согревая уставшую от солнца и лета землю. Небо стало часто грустить и лить на землю свои горькие слёзы, как и моё сердце, тоскующее по Тебе.
В лесу сегодня пахло сухой травой, с кроны дуба осып;лись бардовые листья, оголяя уснувшие и обессилевшие ветви, и я смотрел, как они кружатся в воздухе, плавно опускаясь вниз, и мечтал лишь о том, чтобы Ты смотрела на этот осенний танец вместе со мной. Как бы я хотел, чтобы мы сами стали жёлтыми листьями и парили, пускай всего несколько секунд, но парили друг вокруг друга, а затем безжизненно рухнули на землю и навечно затерялись среди прочей высохшей и погибшей листвы. Вдвоём. И я бы отдал всё, что у меня есть, продал бы свою душу, лишь бы провести ещё хотя бы миг рядом с Тобой.
Без Тебя этот город остыл и опустел. Никогда прежде мне не доводилось видеть мир столь мрачным, серым, лишённым красок. Он словно отторгает моё замёрзшее тело, и лишь воспоминания о Тебе согревают мою отрешённую душу и мысли о том, что ты, быть может, тоже изредка вспоминаешь обо мне и туманные очертания моего лица на мгновения всплывают в твоей памяти. Каждый раз я всматриваюсь в лица прохожих, надеясь узнать в них Тебя и хотя бы на короткий миг столкнуться с тобой взглядом, потерять способность дышать. Ты можешь считать меня безумцем, милая Вивиан, ведь малейшая Твоя мысль обо мне придаёт моей жизни смысл. Когда ты думаешь обо мне, я воскресаю, я существую.
Лишь твои глаза освещали улицы этого города, лишь твоя улыбка озаряла мой скромный мир и делала его ярче, лучше. Я верю, знаю, что так будет вновь. И я буду ждать Тебя одну, чтобы снова увидеть ясное небо.
Твой преданный поклонник,
Райэн Брисли»
Перо замерло в ожидании; пламя свечи слегка покачнулось и недвижно застыло. Райэн Брисли устремил взгляд за окно; от слабого ветра колыхались ветви полуживого дерева, последний сухой листок закружился в воздухе и безжизненно опустился на подоконник. В небе блестела одинокая луна, чьи холодные лучи, пробиваясь сквозь стекло и голые ветви дерева, проливали свой бледно-синий свет на письменный стол, исхудавшие руки и бледное лицо, изнурённое тоской. Уставшие веки постепенно тяжелели и плавно закрывались, лишая воли утомлённое тело и погружая его в сон. Пробежав по смыкающимся ресницам, лунный свет погас, и темнота, подобно утреннему туману, разлилась перед глазами Райэна Брисли.
***
Шли дни, до сумасшествия долгие и унылые; подобно часовым, сменяли друг друга минуты; стрелки на часах, как безумные муравьи, кружились вокруг себя, монотонно отбивая в такт биению сердца каждого человека, переступающего порог библиотеки. Подобно сытому коту, что, растаяв под солнечными лучами, растёкся на поверхности подоконника и лениво наблюдает за тем, как за окном скачут и щебечут птицы, Райэн Брисли провожал посетителей взглядом, от самой двери до книжных полок и дальше по лабиринту литературы.
Внезапно двери тоскливой библиотеки звонко отворились, и в помещение забежал юный парнишка лет девяти. Его лицо было усыпано веснушками, а взъерошенные рыжие волосы в разные стороны торчали из-под козырька старой выцветшей фуражки, которая то и дело спадала ему на глаза. Одной рукой он крепко сжимал под мышкой разбухшую от количества содержимого в ней потрёпанную временем сумку, в другой поправлял неспокойный головной убор. Косо выглянув из-под козырька, мальчишка осмотрелся и, столкнувшись взглядом с недвижно сидящим за библиотекарским столом Райэном Брисли, торопливым шагом направился к нему. Запачканный уличной пылью подол длинного поношенного пальто волочился за ним по полу, а руки от плеч и до кончиков пальцев были спрятаны в гигантских рукавах. Остановившись у стола, он поднял глаза, осматривая человека напротив.
— Простите, сэр, — обратился он к Райэну Брисли звенящим голосом, — Мне было велено доставить письмо по этому адресу, но я не смог найти по близости ни одного почтового ящика.
Худенькая ручка робко показалась из длинного рукава, сжимая в крошечной ладошке бумажный конверт. Парнишка протянул письмо библиотекарю.
— Я уверен, что на нём написан именно этот адрес. Быть может, вы знаете, кому оно отправлено?
Взяв письмо в руки, Райэн Брисли пробежался взглядом по чернильным строкам, и его сердце замерло. В течение нескольких секунд, без малейшего движения и дыхания, он снова и снова вчитывался в аккуратно выведенный почерк, в каждое слово, в каждую букву, и в его сознании они каплями яркой краски падали на поверхность прозрачной воды и размывались, сливаясь в один прекрасный силуэт.
— Спасибо, юноша, я сегодня же передам письмо адресату. — Нащупав в кармане медную монету, Райэн Брисли вручил её мальчишке.
В тот же миг юношеские глаза радостно заискрились, а лицо засияло улыбкой, такой яркой и широкой, что в щель между двумя передними зубами можно было увидеть солнце; сжав монету в крохотный кулачок, он с благодарностью поклонился и вскоре вынырнул в двери библиотеки.
Райэн Брисли остался наедине с молчаливыми книжными полками.
Его руки бережно сжимали плотно закрытый конверт, боясь прикоснуться к чему-то столь желанному и совершенному, а сердце начинало до боли бешено биться при одной лишь мысли о том, что одним безоблачным вечером под светом зреющей луны и зажжённой свечи ЕЁ пером писалось письмо для него. И в тот самый вечер ОНА посвятила ему частичку своих мыслей и слов, выделила для него скромный уголок в своём прекрасном сердце. Снова и снова он вчитывался в строки, выведенные на конверте ЕЁ чудесным почерком, не смея поверить в то, что там было начертано его имя, ничем не примечательного библиотекаря никому неизвестного городка, написано самой Вивиан Гётнер, неповторимой и безупречной.
Внезапная тишина окутала Райэна Брисли оглушительным водопадом, библиотека опустела. Сколько времени прошло с тех самых пор, как в дверях скрылся юный почтальон? Одному Богу было известно. Но более чем вероятно, что даже ему, имея в запасе безграничную вечность, было бы любопытней наблюдать за неподвижностью и молчаливостью камня, нежели внимать монотонности и постоянству мыслей одинокого писателя — «Вивиан, Вивиан, прекрасная Вивиан…».
Словно очнувшись ото сна, Райэн Брисли аккуратно сложил невскрытое письмо во внутренний карман куртки, и погружённая во тьму ночи библиотека уснула.
…
Вдоль ночной дороги одна за другой зажигались лампадки в окнах, на круглом диске луны ясно улыбалось нежное женское лицо. С востока дул прохладный колющий ветер, он поднимал пыль с дороги и закручивал высохшие листья в крошечные вихри, а затем раскидывал их в разные стороны. Холодный свет луны падал на лицо и плечи Райэна Брисли, но, теплясь у самого сердца, его грело дремлющее у груди письмо и подобно незримому куполу защищало от пыльного ветра и осенней стужи.
Мир вокруг него размывался, будто окутанный мутной пеленой тумана, дорога исчезала из-под ног и казалась ему кучевыми облаками; лишь рассеянный свет уличных фонарей указывал ему путь и сопровождал до самого дома мисс Лонгстонн.
…
Свет одинокой луны пробивался сквозь оконные стёкла, жаждущий утолить своё любопытство и коснуться столь желанного и в то же время непостижимого отголоска чьих-то прекрасных и мимолётных мыслей. Непоколебимая статуя, скромно носящая имя Райэна Брисли, твёрдо стояла, робко склонив свою гранитную голову над крошечным бумажным конвертом и обратив на него весь свой взор, всё своё внимание до малейшей мысли. Его сердце билось будто в предсмертных конвульсиях, а руки сходили с ума, сотрясаясь в порывах дрожи и боясь прикоснуться к чему-то столь сладостному и желанному, подобному запретному плоду или секрету ящика Пандоры. Беспомощный человек и могущественное существо из бумаги и чернил, подчинившее себе его разум, душу и сердце — дуэль перед единственным зрителем в виде круглого белого лица в ночном небе — казалось бы, что может быть романтичней? Если бы только в его руках был не конверт, а…
Имею ли я право на это письмо? Думал он. Достоин ли я быть тем самым адресатом, которому ОНА направляет послания, посвящает свои мысли и слова? Вероятно, ОНА сочла меня достойным. И раз это ЕЁ воля, ей я повинуюсь.
Затаив дыхание, Райэн Брисли неуверенно вскрыл конверт и развернул письмо. Обезумевшими движениями глаз он читал строчку за строчкой, и его расширенные зрачки отражали каждую букву, аккуратно выведенную рукой самой Вивиан Гётнер.
«Здравствуй, Райэн» — Говорила она ему, и он вторил её голосу в своём сознании. Строчка за строчкой чернильные линии звучали в его голове, переливаясь в плавной мелодии, что брала начало в узорах на бумаге и заканчиваясь в немых движениях его губ.
Она говорила, а он слушал и, заворожённый, растворялся в нежности её слов, как растворяется упавшая на ладонь снежинка. Она рассказывала ему о жизни в большом городе, о студенческих буднях, о тоске по тётушке и родному городу. О красивых закатах над высокими зданиями и о том, как они загораются ярким пламенем при свете красного солнца и искрятся подобно огням на праздничном дереве. О том, что внезапный дождь в среду вечером намочил её волосы, а под утро в четверг птицы пели свои чудесные трели, греясь в тёплых лучах. О бессонных ночах, проведённых за чтением книг, и о вкусных десертах в кондитерской напротив общежития. И…
Обо всём, что гложило её душу и что она хотела разделить с ним в своём письме. Вся её жизнь за прошедшие недели и месяцы уложилась всего в нескольких листах, разлилась чернилами по бумаге, скрепляя мостами парящие острова её чувств и мыслей.
И он читал, или, вернее было бы сказать, что он гулял по этим островам и парил вместе с ними, разгребая руками воздух и стараясь вдохнуть его до последней капли, прочувствовать, прожить, отстучать азбукой Морзе имя Вивиан ритмом своего сердца.
Его мысли, разум и всё его тело сходило с ума, утопая в мечтательном вальсе под преломлённым светом луны. Дуэль подходила к концу. И он был рад признать поражение.
«Скучаю по твоей прозе,
Вивиан Гётнер»
Затихла музыка, умолк оркестр, погасли последние отблески света, и занавес торжественно опустился. Потеряв сознание в бушующем вихре слов, Райэн Брисли уснул, прижимая к груди многократно прочитанное им письмо и согревая его своим сердцем с той же теплотой, с какой оно согрело его замёрзшую душу. На его лице застыла лёгкая улыбка, но в этой улыбке одним лишь мимолётным взглядом можно было в миг прочесть каждую строчку, что в те минуты теплилась у самого сердца Райэна Брисли.
;
Глава 16
Над его головой густыми тучами вились вороны. Словно он сам — мертвец, и они жаждали отведать его остывшей плоти.
Подобно душам всех когда-то живших и когда-то умерших, они кричали, полные жажды жизни, и молили небо ещё хотя бы об одном глотке воздуха. Готовые в любой момент при виде хоть сколько-то живого существа показать из-под земли свои костлявые гнилые руки, они ждали. Долгие, долгие годы, пока начинались и заканчивались чьи-то чужие жизни, ждали в надежде ухватиться за что-то дышащее и тёплое, выбраться из деревянной клетки и снова увидеть свет. И отголоски их протухших мыслей кружили над его головой, разрывая связки в душераздирающем плаче.
Вороны…
Казалось, они были готовы вот-вот дождём осыпаться с неба или же градом, крупным и чёрным, которому суждено разбиться в кровь, ударяясь о землю. Упасть на кроны деревьев, на его плечи и на гранит могильного камня, холодного и молчаливого.
Он остановился. Две белые лилии выпали из его рук и беззвучно ударились о сырую землю, что ещё не успела зарасти травой.
— Здравствуйте, мисс Норберт… — прошептал Райэн Брисли, и его слабый голос растворился в омуте тишины.
Даже ветер затих, словно его никогда и не было, будто он являлся лишь частью сказки, выдуманным кем-то необъяснимым природным явлением — внезапное передвижение массы воздуха на случайное расстояние, что за нелепая небылица. Высохшие листья, что ещё пару мгновений назад неутомимо шуршали, последними силами держась на оголённых ветвях, стихли, внимая стихшему голосу.
Тишина…
И её мелодия отражалась, казалось, во всей вселенной. Такая тихая и беззвучная, она звучала во всём: в кронах обветшалых деревьев, в высохшей траве, в воздухе серого неба, в кружащих в этом воздухе воронах, в холоде могильного камня — и завершалась барабанными ударами крови в ушах.
Где-то на поверхности этого бездонного омута, что подобно зыбучим пескам втянул в себя и уничтожил всё живое, ещё боролись за право на новый вздох взмахи крыльев.
Столь же беззвучно, с неутолимой жаждой жизни, в голове Райэна Брисли кружили мысли, стремясь вырваться наружу нескончаемыми потоками слов и слёз, но, поверженные насмерть, сдерживались прочными стальными клетками губ и век. Не смея перебивать гробовое молчание, он стряхнул пыль с железной ограды, избавился от сорняков, что успели вырасти на участке, и убрал мусор, принесённый сюда случайным ветром.
И снова тишина, сквозь которую можно услышать собственное дыхание и ощутить биение сердца.
Он молчал. И вместе с ним молчали деревья, вороны и замёрзшая земля, будто снегом усыпанная могильными плитами.
В этом молчании падали и кружились жёлтые листья.
Райэн Брисли коснулся недвижного гранита, и холод пробежал по всему его телу, начиная с кончиков пальцев и заканчиваясь леденящим ударом в груди. Зашуршали листья, подул прохладный осенний ветер, что зарылся в волосы, окунувшись, казалось, в самые недра головы, и под его натиском отворились стальные клетки.
— Мисс Норберт, милая Норберт, — чуть ли не плача, выдавил он, — Без вас библиотека уже совсем не та... Как дом после пожара. Или как город после землетрясения. Я заметил, как потускнели книги, как запачкались тенью окна и перестали пропускать солнечный свет; дверь стала безумно тяжёлой, и не в моих силах больше отворить её одной рукой. Нет, мисс Норберт, я более не знаю то место, что когда-то мог гордо назвать своим вторым домом. Я более не чувствую себя частью того мира великих мыслей и знаний, где навеки погасло единственное солнце и ничто более не заменит его тепла и света, что оно так щедро дарило всем его обитателям — каждой книге… И мне.
Его голос невольно дрогнул.
— Вы подобрали меня, как дворняжку с улицы, подарили мне любовь и заботу. Благодаря вам моя душа вновь обрела веру и смысл. Вы были для меня не просто добрым спасителем, нет. Для меня вы были больше, чем мать или отец — чем мать и отец в одном лице, чем самый близкий друг. И вы навсегда останетесь живы в моём сердце.
Внезапно острые кинжалы молний пронзили воздух, и вскоре небо разразилось ударом грома. Одинокая дождевая капля ударилась о гранитное надгробье, оставив мокрый след возле имени мисс Норберт.
— Для меня вы навеки будете единственной смотрительницей вашей библиотеки. — Дрожащими пальцами он бережно дотронулся до каменных букв её имени, и влажная дорожка быстро испарилась, изгнанная теплотой его касаний.
Сколько всего ещё он хотел бы сказать ей, пускай она и не услышит. Он мог бы часами напролёт стоять у её могилы, воображая мимику её глаз и проговаривая в мыслях фразы, произнесённые её голосом, но глухие шаги быстро уносили его бессознательное тело прочь — прочь от шуршания сухих листьев, глумящихся криков воронов и взмахов их немощных крыльев, прочь от бездушных могил, безликих имён, не принадлежащих более никому, но в то же время лишённых свободы, навечно заточённых в камне. Прочь от мёртвой тишины — в тишину живую, но столь же безмолвную. Найти бы отличия, ведь они точно есть, иначе почему ноги сами несут его мимо железных оград, а мысли просятся наружу — вырваться из царства вечного мрака, скрыться вдали от голодных вороньих глаз? А мимо проносятся лишь мёртвые тени и чужие имена, высеченные в граните: «Джим», «Майкл», «Брайн» … «Брайн Чандлер» …
Что-то неизвестное в миг заставило его остановиться, словно он ударился о невидимую стену, внезапно возникшую перед ним изнеоткуда. Голова сама по себе невольно повернулась в сторону знакомого имени, и в глазах Райэна Брисли отразились чужие, но в то же время знакомые серые пустые глаза.
Небо разразилось светом, и искры молний на мгновение озарили холодный могильный камень, расколов его бликами на две половины. Словно испугавшись вспышки света, жалобно склонилась заросшая плющом изгородь, железные прутья которой покрылись ржавчиной и были готовы вот-вот сломаться. Под толстым слоем пыли, укрывшей надгробие и могильную плиту словно пледом, было сложно различить отдельные буквы имени и фамилии. «Брайн Чандлер» … Надгробие его могилы было столь же пустым и серым, как и его глаза, и Райэну Брисли на миг подумалось, что их истинное место всегда было здесь, среди мертвецов, ведь даже биение сердца не придавало им жизни и красок.
Небо с грохотом упало на землю и зарыдало, оплакивая каждое безликое имя. Внимая этому плачу, умолкли вороны и, сложив свои намокшие крылья, притаились в сумеречных кронах обветшалых деревьев, чьи тени протягивали свои длинные руки, в надежде поймать хоть сколько-то живое существо, но Райэн Брисли был уже далеко от них и всё стремительней удалялся прочь — прочь от мрачных силуэтов, раскинувших вдоль дорог свои цепкие руки, от молящих о свободе воронов и холодных камней, лишённых чувств и смысла. Прочь от ядовитого воздуха, разъедающего лёгкие, наполненного запахами разбившихся сердец и несбывшихся желаний, прочь от опустошённой тоски, разрывающей на части душу. Из мира уже не живых в мир пока что не мёртвых.
Глава 17
«Прелестная Вивиан,
На днях наш городок засыпало снегом. Метель на белой колеснице проехала по улицам города и щедро укрыла снежным одеялом каждый дом, каждое дерево, каждый укромный уголок и переулок. Порой мне думается, что мир перестал противиться холоду и навечно замёрз, оставленный в одиночестве. И моё сердце не миновала та же злая учесть.
Мне кажется, что этому году суждено быть самым холодным из всех времён, что когда-либо были и будут, и лишь твой наполненный теплотой и светом взгляд способен растопить эту зиму.
Здесь всё тоскует по тебе, милая Вивиан, даже тучи, подобно масляным краскам, рисуют в небе, как по бескрайнему холсту, твои портреты, необычайно прекрасные и волшебные. По ночам зажжённые кем-то звёзды собираются в созвездия, что сияют ещё ярче, когда я называю каждое из них твоим именем.
А на рассвете вспоротое лучами солнца небо истекает красно-жёлтыми слезами, что растекаются по горизонту, оставляя на своём пути яркие полосы, и смывают с лица небосвода звёздный макияж. Так каждое утро под тяжестью нового дня звёзды теряют свои силы и умирают, не удостоенные твоего взора.
В один день и я последую вслед за ними. И тогда я буду мечтать лишь об одном, чудесная Вивиан — ещё раз побывать в том самом лете, когда мою душу навечно согрел свет твоей улыбки.
Имею ли я право считать себя достойным того, чтобы называть себя Твоим поэтом? Имею ли я право вдохновляться мыслями о Тебе? Я уверен, милая Вивиан, и не может в том быть сомнений, я сошёл с ума, лишился рассудка. Никак иначе, я безумен Тобой, и эта болезнь неизлечима. Отныне Ты вершишь мою судьбу, и я переживу эту холодную зиму, лишь чтобы вновь увидеть Тебя.
Твой покорный слуга,
Райэн Брисли»
Сквозь приоткрытую форточку в помещение с улицы просачивался прохладный запах снега. Почти полгода, как Она покинула родной город, думал Райэн Брисли. Он бережно сложил письмо в конверт и приложил к губам, представляя, как через пару дней его письма коснутся Её руки. Очередное дуновение зимнего ветерка заставило его накинуть куртку, и вскоре снег захрустел под его быстрым шагом в направлении почтового отделения. Почти полгода, как его голову ни на миг не покидали мысли о Ней. Казалось, даже снег не успевал заметать дорогу от дома мисс Лонгстонн до здания почты, словно снежинки облетали стороной тропу из его следов.
Белые песчинки кружили вокруг него и бесшумно падали на его плечи, волосы и ресницы, но в его сердце всё не кончалось то самое лето. Он думал лишь о том, как бы ему хотелось вновь увидеть самые зелёные во всём мире глаза, что блестят ярче свежей травы, укрытой каплями утренней росы; глаза, в глубине которых кроется вся вселенная, и все тайны мира лишь в них одних.
…
Так проходили будни Райэна Брисли. Днём — рутинная работа в библиотеке, немые разговоры с книгами, чьё молчание способно поведать человеку свои самые сокровенные тайны; а по вечерам — монологи с самим собой, что время от времени обретали голос, и не один, а разные голоса — голоса всех людей мира, что рождались в одном человеке и плавно перетекали в один роман. Если бы только слова и мысли писателей имели физическую форму и массу, то всего мира, всей вселенной было бы недостаточно, чтобы вместить в себя всё то, что хранилось в голове Райэна Брисли. И если бы нашлось что-то такое, что было бы способно приютить и понять его творчество, то это несомненно была бы пара изумрудных глаз.
Зима подходила к концу, местами под солнечными лучами таял снег, звучала мелодия капели. Сердце Райэна Брисли тревожно билось с каждым днём, приближающим наступление долгожданного лета, которое в своих мечтах он разделял с прекрасной Вивиан. Выходя на улицу, он чувствовал тепло солнца на своём лице, но стоило ему лишь на миг закрыть глаза, как в ту же секунду вместо солнечного света этим теплом ему представлялись Её руки и губы.
Недели неторопливо сменяли друг друга, постепенно превращаясь в месяцы, и время тянулось мучительно медленно. На деревьях вырастали и распускались почки, и солнце жарило во всю мощь, согревая простывший за зиму город. Но на душе Райэна Брисли всё ещё не растаял снег, и вьюга тревожно кружила, напевая ему о том, что письма Вивиан стали приходить ему намного реже, а строки этих писем наполнились холодом.
Быть может, ей наскучили мои унылые письма, думал он, или она и вовсе забыла обо мне, с головой погрузившись в рутину новой жизни. Нет, должно быть, ей непросто жить вдали от родного города, тоска по дому и тётушке гложет её душу, но она не может об этом сказать, не хочет показаться слабой и сломленной суетой большого города — успокаивал он свои переживания, и от этих мыслей на его душе становилось спокойней, ведь он ждал её, жил лишь ради её возвращения. И вновь его верное перо отправлялось в путешествие по бумаге, а затем и он отправлялся в недолгий путь до отделения почты с очередным конвертом, одаренным прощальным поцелуем. Письмо за письмом, и так бесконечно; а бесконечно потому, что другое время уже забылось, ведь ему казалось, что он никогда не жил иначе, без непрерывных мыслей о Вивиан и нескончаемого потока писем на её адрес.
…
В очередной вечер луна была свидетелем того, как один человек говорил всеми голосами сразу. По бумаге водопадами слов разливались чернила, и исписанные листы водружались в высокую стопку один за другим, превращаясь в башню, а затем и в крепость. Роман был почти закончен. Но Райэн Брисли знал, что завершающую точку и истинный смысл ему придадут лишь бездонные глаза Вивиан, когда прочтут его от начала до конца, с первой до последней строчки, откроют ему дверь в свою прекрасную вселенную. С этими мыслями он засыпал, уронив голову на руки, и ему снилась Она.
;
Глава 18
— Я давно хотел рассказать вам, но не решался. — Обращался он к имени мисс Норберт. — Я жду кое-кого уже очень долго… Не просто кое-кого, а самого прекрасного человека. Я уверен, вы посчитали бы также. Она поистине волшебна. По сравнению с Ней любой человек покажется ничтожно крошечным, а его голос неслышно тихим. Она сияет ярче солнца, а её руки нежнее самых свежих цветов. А когда она говорит, в её голосе журчат все реки мира, поют хором все весенние птицы, и эту мелодию мне хочется слушать вечно. В одном её секундном взгляде можно утонуть. Чем же я заслужил такое?
Его мечтательный взгляд устремлялся далеко за пределы неба, а мысли витали где-то ещё дальше, в месте, недосягаемом взглядом.
— Мы не виделись с тех пор, как календарь отмерил последний день лета. А сейчас километрами между нами пролегают рельсы, и лишь время в силах сократить это расстояние. Я рад думать о том, что сейчас, быть может, она смотрит со мной на одно небо, что её согревает то же солнце, и ветер, который сейчас обдувает мои плечи, возможно уже побывал в её волосах или же вскоре направится в её сторону.
Он с грустью опустил голову. Земля вокруг гранитной плиты была покрыта свежей травой, живой и благоухающей, от неё доносился запах цветущей весны и свежести. Около надгробья лежали свежие букеты — две бледно-розовые лилии, ещё влажные и полные жизни, и несколько десятков различных цветов, о которых Райэн Брисли не знал ни их названий, ни имён и лиц людей, что оставили их здесь. Некоторые уже лишились яркости своих красок, а другие из последних сил боролись с иссушающими лучами солнца и жгучим ветром, испаряющим влагу.
— Последнее письмо от неё я получил два месяца назад. С тех пор она не написала ни строчки. Быть может, её обидело нелепо сказанное мною слово? Или её письма теряются на пути сюда? Неаккуратные почтальоны могли случайно уронить конверт и вовсе забыть о нём. Или же я отправляю письма не на тот адрес, и они попросту не доходят до неё? Почему же тогда она не написала мне об этом? — Он коснулся согретого солнечными лучами гранита. — Я буду верить ей и ждать её возвращения, и однажды я навещу вас не один, мисс Норберт.
Окинув прощальным взглядом высеченное в камне родное имя, Райэн Брисли одарил его грустной улыбкой, и его тень затерялась среди прохладных теней деревьев.
Над головой шуршала густая листва, а в ней, скинув чёрные облачения и будто позабыв о трауре гранитных статуй и их каменном молчании, птицы весело щебетали свои весенние трели, призывая лето на три месяца навестить город. Позабыл о своей тоске и Райэн Брисли, впустив в своё сердце предвещавшие лето крылатые песни. Они играли у него в голове звучными мелодиями, и на короткий миг ему даже стало жаль, что он не птица, ведь будь он ею, он бы тотчас взмахнул крыльями и, подняв своё крохотное тельце высоко в воздух, долго-долго летел вдоль железнодорожных путей. Они бы привели его прямиком к Её дому и, будь его воля, он бы поселился под Её окном и пел, пел безустанно и каждое утро, пел лишь Ей одной и обо всём на свете.
Но в унылой реальности, предвкушающей наступление лета, он не был птицей, и обе его ноги вели его по тропе вдоль кладбища. И он покорно шёл, повинуясь своему человеческому существу, а изнутри его сердце горело летним солнцем, обжигающим рёбра и лёгкие.
Слепой взгляд пустых серых глаз заставил его замедлить шаг, а затем остановиться напротив одной из могил, молчаливо нёсших свой бесконечный дозор. Заросшая нетронутой следами живых людей травой тропинка вела его прямиком к покосившейся и местами сломанной изгороди, прутья которой в нескольких метах были изъедены ржавчиной. Земля вокруг могильной плиты обросла высокой травой, крапивой и сорняками, крепкие нити плюща обвивали изгородь и каменное надгробье, покрытое толстым слоем пыли и мха, из-за чего более никому не было известно, как звали этого человека, чьё тело обрело покой здесь, под толщей земли. Но Райэн Брисли знал, кому принадлежала та могила, и почему-то ему думалось, что это знание с ним не разделял более никто.
Ему хотелось уйти, развернуться и зашагать прочь. Прочь от ржавой изгороди, от зарослей плюща и крапивы, прочь от чужих серых глаз, что слепо взирали на него из-под земли. Но что-то невидимое и бесформенное останавливало его и вынуждало его идти вперёд по заросшей тропе против его воли прямиком к изгороди, сквозь плющ и крапиву, к могильному камню. Чьи-то всесильные руки сжимали его сердце, вселяя в него грусть, милосердие и … жалость.
Его ладони горели, а на глаза наворачивались слёзы, но кусты крапивы ложились в куче рядом с плющом, кинутые на верную смерть без почвы и воды, оставленные умирать под палящим солнцем и сухим ветром. Железные прутья изгороди выпрямляли спины и гордо держали строй, как выстроенные в ряд солдаты, опираясь на камни и землю. Каменное надгробье умывалось чистой водой и начинало сверкать, как хрусталь на свету.
Он хотел уйти, но что-то заставляло его остаться. Что-то шептало ему приказы, а он беспрекословно им следовал. Что-то двигало его руки, ноги, управляло всем его телом, но что именно, он не знал. Он был уверен лишь в одном — он должен был это сделать, и он не мог поступить иначе.
«Брайн Чандлер» — мысленно прочёл он внятные буквы, и они открывали это знание любому, кто держит путь мимо могилы этого человека. Пускай это знание немо, незначительно и вскоре забудется случайным прохожим, отныне высеченные на камне буквы могли ответить любому, кто с ними заговорит или хотя бы кинет на них мимолётный взгляд. «Брайн Чандлер» — кричали они, и с той секунды это имя обрело свой голос. Под этот голос покинул приют обезличенных душ Райэн Брисли.
Возможно, совесть тогда не позволила ему уйти, или то было человеческое сочувствие? Быть может, причина тому — прощение, или это чувство вины и долга покрыли его руки порезами и жгущими ссадинами? А что если то была лишь вера? Безнадёжная и неоправданная. Вера в людей и вера в себя самого, пускай она бывает и напрасна, но она всегда остаётся тем самым главным, что придаёт каждому мгновению жизни смысл.
…
Ночь близилась к рассвету, обессилев, свеча растеклась по столу пятном расплавленного воска и затвердела, приняв форму полумесяца, что служил Райэну Брисли заменой луны, задремавшей и покинувшей свой ночной пост сторожа и фонаря в одном лице. Одинокие лучи солнца тайком выглядывали из-за горизонта, но в глазах Райэна Брисли всё горел неутомимый огонь. Перо скользнуло по бумажному листу, и последние чернильные штрихи завершили роман.

«Посвящается прекрасной Вивиан Гётнер,
Девушке, чьё имя не прекращает звучать в моей голове.
Девушке, которая заставляет моё сердце биться чаще.
Девушке, чей секундный взгляд способен свести меня с ума.
Посвящается Тебе!»

Перо замертво упало, выскользнув из плена его ослабших пальцев, и он упал вслед за ним, потеряв сознание в обрушившемся на его голову потоке эмоций и утонув во внезапном приливе усталости.
Роман был закончен. Голоса допели свою долгую песню и стихли. Высохли чернила, затупилось перо. Случайно откинутая спящей рукой чернильница ударилась о пол и разбилась. Лучи восходящего солнца медленно подбирались к уставшему лицу, бликами играя на сомкнутых ресницах и сияя на его невольной, но искренней улыбке.
Так наступил первый день лета.
Глава 19
Ему чудилось, а вернее, он чувствовал, как за его спиной раскрываются крылья и несут его прямиком в свободное лето. Жгучий воздух улицы нёс его мимо домов, прохожих и деревьев, словно невесомое пёрышко, и в этом воздухе он парил, а вместе с ним, казалось, парил весь мир, утопая в счастье.
Она будет там, думал он, сегодня; а если не сегодня, то завтра! Лето настало, а вместе с ним настанет и долгожданная встреча — встреча с самыми зелёными глазами, настоящими изумрудами. И тогда он обнимет её за хрупкие плечи, утопит пальцы в её густых волосах и расскажет ей…
На его плече туго держалась тяжёлая сумка, набитая свежими рукописями, но все его движения были так легки и беззаботны, будто он бежал по безграничной поляне одуванчиков без тяжёлой сумки, тесной обуви и даже без одежды, словно он был вовсе не человеком, а диким зверем, свободным и вечным. Душа его пела, а сердце трепетало, и врываясь в двери библиотеки, он хотел кричать «Я пришёл, встречайте меня!» или же «Сегодня! Сегодня настало лето!». Книги провожали его улыбчивыми взглядами и, казалось, тоже были рады наступлению лета.
От самого восхода солнца и пока его последний лучик не скрылся за горизонт, его взгляд был прикован к дверям библиотеки, а тело было готово вот-вот встрепенуться и кинуться к Ней в объятия. Но солнце зашло, так и не дождавшись их встречи.
…
Лучи восходящего солнца по-доброму улыбались ему, застывая теплом на щеках. Жаркий ветер подталкивал его в спину, заставляя слегка ускорять шаг, а тени деревьев расступались перед ним, открывая дорогу.
Она должна прийти сегодня, думал он, я знаю, я чувствую. Как ни в чём не бывало, распахнутся двери библиотеки, и войдёт она, озарив всё сиянием. И тогда он сказал бы ей…
Не дождавшись аплодисментов, занавес опускался, погружая город в томительное ожидание завтрашнего дня.
…
Утренний небосвод покрывался румянцем, то ли от смущения, то ли от холода. Ветер покачивал кроны деревьев, и их тени, небрежно кинутые на дорогу, волновались, будто волны моря при лёгком шторме. Глухо звучали одинокие шаги, что время от времени замедлялись, словно поверженные сомнениями, а затем снова отстукивали ритм в прежнем темпе.
Когда-нибудь она придёт, думал он, я надеюсь... И может быть, она снова озарит мою жизнь своей улыбкой. И тогда…
Небо медленно истекало кровью и, раненное насмерть, закрывало глаза, погружаясь во тьму.
…
Острые лучи рассвета слепили глаза, ветер холодом дул в лицо. Рукописи казались ему невыносимо тяжёлыми, чтобы брать в путь эту неподъёмную ношу. По дороге растеклись широкие тени деревьев и будто насмехались над ним, преследуя каждый его шаг.
А вдруг, думал он, она не придёт и сегодня? А вдруг она … никогда … не придёт…
Шарик солнца перекатывался по небу в сторону заката. И последний луч скрылся за горизонт, позабыв, а чего он, собственно, ждал?
…
Так один за другим проходили дни; они перетекали в недели, одноликие и невзрачные, что, в свою очередь, сливались в месяцы.
Лето подходило к концу.
Мир в газах Райэна Брисли блёк, лишь воспоминания о самых бездонных изумрудах не потеряли свои краски, навеки оставив в его сознании нерушимую печать.
Стены библиотеки сдавливали его неуклюжее тело, а на своих уставших плечах он, как атлант, держал потолок, опустив глаза в пустоту бездонного пола. Изредка он кидал случайный взгляд за окно, не надеясь увидеть там знакомое лицо, а затем вновь погружался в неизведанные глубины тоски, лишённые гравитации и кислорода.
Бывало, что он вздрагивал без причины или внезапно забывал, как дышать. Ему не хотелось ни есть, ни пить; даже засыпал он лишь потому, что его тело более не могло вынести бессонные ночи и падало, лишившись чувств. Если бы тогда кто-то задумался расспросить всех жителей города, никто бы не вспомнил, когда за последние пару месяцев Райэн Брисли произносил хоть слово. А Райэном Брисли ли был тот человек, или же то было всего лишь его тело, лишённое рассудка и по инерции совершающее действия, свойственные живому существу?
Глядя на недвижные двери библиотеки, он забывал, чего или кого он ждал, и отводил взгляд в пустоту, бездонную и бесцветную.
Когда же он в очередной раз кинул нечаянный взгляд за окно, он даже не понял, что столкнулся с теми самыми глазами цвета изумрудов, и снова погрузился в глубины сковывающей пустоты. То был самый долгий миг в жизни Райэна Брисли. В него будто ударила молния, смешав с его кровью разряды тока, всё его тело пронзили сотни острых клинков, и в то же мгновение он очнулся, как после самого долгого и страшного сна, словно его окатили ведром ледяной воды. Он вновь кинул резкий взгляд за окно, но девушки уже не было.
Выскочив из дверей библиотеки, он нёсся по улице, сам не зная, куда. Лёгкие горели огнём от частоты дыхания, а звуки биения сердца слышались во всём его теле, будто оно билось в каждой вене, в каждой артерии, и от этого кровь была готова закипеть и взорваться, хлынуть ото всюду нескончаемыми реками.
Его взгляд бешено метался из стороны в сторону, но что он искал, что? Силуэт, который померещился ему невзначай? Глаза, что приходят к нему во сне каждую ночь? Да он же сошёл с ума! Он видел не Её, а всего-то свою фантазию. Псих! Ненормальный!
Он пробирался сквозь толпы прохожих, ударяясь о них плечами, а на безлюдных местах улиц кружился на месте, пытаясь осмотреть всё вокруг одним взглядом и вдохнуть весь мир в одни лёгкие. Но Её нигде не было.
— Да я же потерял рассудок! — То ли подумал, то ли выкрикнул во всю мощь Райэн Брисли, и ноги понесли его безумное тело в неизвестную сторону, пока разум отчаянно пытался ответить на вопрос, сон ли это или обезумевшая реальность?
Он бежал и бежал, прожигая дыры в лёгких и иссушивая глаза на ветру, боясь случайно моргнуть и не заметить её; бежал вдоль улиц, сквозь дома и людей. И казалось, упал, споткнувшись, или просто остановился на перекрёстке, он не знал, ведь понятие земли и неба, права и лева перепутались в его голове, когда он увидел Её. Да, это точно была Она, и никто другой. Именно Она. Стояла по другую сторону улицы и смотрела на него, как на безумца, глазами, полными страха и дикости.
Он хотел было окликнуть её, но только он попытался издать лишь малейший звук, как его сгоревшие лёгкие облились кровью, и эта кровь подступила к горлу, лишив его дара речи. Покачиваясь из стороны в сторону от изнеможения, он мелкими шажками приблизился к ней, словно ища в ней спасения.
— Вивиан… — почти беззвучно прошептали его губы.
Девушка отпрянула, словно испугавшись дикого зверя, что умирает от голода и жаждет лишь её. Она замерла, боясь шевельнуться и оторвать взгляд от его лица.
— Вивиан, — вновь прошептал он, подобравшись ближе, — Почему?
Она недвижно молчала. Лишь её грудь и плечи дрожали, вздымаясь от её частого дыхания.
— Почему ты перестала писать мне письма? Почему не сообщила, что возвращаешься? — С надеждой в голосе вопрошал он. — Я ждал. Каждый день я ждал лишь тебя одну. Я засыпал с мыслями о тебе и просыпался с ними же. Я писал, думая о тебе. Каждая страница моих рукописей, каждая строчка. Я жил с мыслями о тебе, каждую секунду, каждое мгновение. Пожалуйста, Вивиан… Почему?
Он взял в свои руки её ладони, она напряжённо вздрогнула. Он чувствовал, как дрожат и леденеют её пальцы, видел, как меняется мимика на её бледном лице, слышал, как учащается её дыхание. Но она не произносила ни слова, будто была нема, а когда пыталась что-то сказать, фразы не имели звука, только губы двигались, поддаваясь порывам дрожи.
Он пытался прислушаться и прочесть по её губам или глазам, но в них читался лишь страх, неуверенность и … отвержение? Она смотрела на него так, как люди обычно смотрят на пропащий обед или стухшее мясо.
— Прошу, Вивиан, ответь мне. — Умолял он её, наблюдая за тем, как беззвучно движутся её губы и как растворяются в воздухе слова, так и не достигнув его ушей.
А она всё дрожала. И воздух вокруг них содрогался, повергнутый в землетрясение, в смешение льда и лавы в жерле вулкана.
— Вивиан, — он нежно сжал её руки в своих, — Я хочу, чтобы ты знала, я…
— Прости… — послышалось Райэну Брисли.
Мир вокруг на мгновение замер и затих в ожидании.
— Прости меня… — снова раздался её тихий голос.
— Тебе не нужно извиняться, я не сержусь на тебя. Какой бы не была причина, я пойму. Я всё пойму, всё, что ты скажешь, ведь я тебя…
— Нет, Райэн, ты не понимаешь.
Она попыталась вырваться, но он лишь крепче сжал пальцы на её тонких запястьях.
— Прошу, отпусти меня. — Взмолилась она.
— Но почему?
— Просто отпусти!
— Почему, Вивиан?
— Потому что! — Воскликнула она, — Потому что я не хочу быть с тобой!
Небо с грохотом рухнуло на землю. Сердце Райэна Брисли на пару секунд потеряло способность биться и лишилось крови. Словно его вытащили у него из груди и оставили умирать на палящем солнце. Он был не в силах сказать хоть слово, но по его глазам Вивиан прочла всё, что он хотел и не хотел сказать.
Она отвела взгляд и отвернулась.
— Ты не тот, кому я хотела бы отдать свою юность. Не тот, с кем я могла бы разделить свою жизнь, кого я хотела бы видеть рядом с первыми лучами рассвета и последними отблесками заката. Не хотела и не хочу.
— А как же… — прошептал он сломленным голосом, — Как же тот поцелуй? Перед тем, как поезд…
— Это ничего не значит! — Вскричала она. — Абсолютно ничего! Просто забудь и оставь меня.
— Что же стало с тобой там, в большом городе?
Его взгляд плавно спустился на её руки и остановился на дрожащих пальцах, отчаянно пытавшихся скрыть нечто крошечное, но тесно связанное с ними, более неотъемлемое, что стало их частью, слилось с ними, превратившись в единое целое — золотое кольцо.
— Это из-за него? — Опустошённо спросил Райэн Брисли.
Она молча кивнула, не смотря в его сторону.
— Как давно?
— Полгода. — Ответила она. — Я вернулась, чтобы сообщить новость тётушке. А осенью уже… Осенью мы…
Они молчали. Он смотрел на неё, а она — во тьму закрытых глаз. Дальше обоим всё было понятно без слов.
Она ощущала, как возрастает давление на её запястьях, взятых в плен его сильных рук, но более не пыталась освободиться. А он понимал, что в их диалоге более нет смысла, но не хотел отпускать её рук и отводить взгляда. Он хотел, во что бы то ни стало, слушать её голос, пускай то будет ложь или горькая правда.
— Что тогда было между нами? — Прервал тишину его шёпот.
По её щеке скатилась одинокая слеза. Или, быть может, это дождевая капля упала на её лицо. А затем ещё и ещё, и вот уже тысячи слёз капали с её глаз, волос, падали на плечи и руки.
— Я не знаю. — Прошептала она, но шум дождя оглушил их обоих. Между ними выросла стена из капель, что разрывали небо, и сквозь эту стену на него смотрели её мокрые изумрудные глаза. — То, как ты пишешь, твой стиль, твои слова — вот, что я любила. Не тебя. Прости.
Он смотрел в её глаза, зелёные, красивые, но абсолютно пустые, не наполненные ничем, кроме каменных изумрудов. Он пытался разглядеть в них хоть что-то живое, хотя бы жалкие останки бушующего теплом и светом пламени или его самый крошечный дотлевающий уголёк, который ещё можно было спасти, оживить. Но напрасно. Кристально-прозрачные камни, холодные, бесстрастные изумруды, казалось, смотрели сквозь него, будто он был призраком, без физического тела и зримой оболочки. Он пытался понять их, увидеть в них хоть каплю сожаления и боли, быть может, даже лёгкое чувство вины от сказанными ими слов, но сколько бы он не всматривался, он не мог заметить даже крошечной слезинки. Лишь капли дождя, что ударялись о них, как о стеклянные шарики, блестели в них, а затем скатывались по щекам, превращаясь в лживые слёзы.
По его коже пробежала лёгкая дрожь. Его руки постепенно ослабли и вскоре, будто обременённые тяжёлым грузом, обессиленно спали вниз, как неживые, будто то были вовсе и не его руки, не его тело. Он больше не замечал ни тонкий силуэт фигуры Вивиан, ни дождевые капли, что густым туманом закрывали дорогу, ни молнии, что бились в небе, раскалывая его на кусочки, как хрусталь, не слышал ударов грома, что перекликались с ударами его сердца.
Он бежал, ударяясь подошвой ботинок о хрупкую ткань зеркал, разбивая отражающееся в них небо на части и каждым шагом раскидывая на нём отблески звёзд, подобно тому как художник умелым движением руки разбрызгивает капли белой краски по холсту. Казалось, будто бы небо окружило его со всех сторон, взяло его безвольные тело и душу в плен, поймало в ловушку, накрыло неразрушимым куполом и оставило его навечно парить в безграничном пространстве тёмного космоса. Отражаясь в лужах, круглая луна следила за каждым его движением и расплывалась им в такт, встревоженная рябью. Звёзды словно дрожали в унисон тому, как прерывалось его дыхание, содрогалось биение его сердца, молящего о помиловании и пощаде. Разрываясь на части, оно пыталось кричать, но не могло, не смело, и лишь беспомощно задыхалось в безмолвии, как красивая ваза, разбитая на кусочки чьим-то неаккуратным движением.
Он не чувствовал собственного тела, но в то же время ему казалось, что земное притяжение возросло в несколько тысяч раз и продолжало возрастать с каждым отблеском молний и каждым ударом грома. Он не ощущал, как напрягались его мышцы, когда его существо совершало очередное усилие, продолжая, казалось бы, бесконечный бег. Он не ощущал холод колких капель, что хлестали его по лицу. Не ощущал боли в груди и лёгких. Бесчувственный кусок стухшего в чужих глазах мяса, набитый костями и разбитым стеклом.
— Пропади всё пропадом!
Он кричал во всю мощь, разрывая связки. Он бежал и кричал так громко, как только мог, пока есть воздух в лёгких и до боли в горле. Но за стенами дождя никто не слышал его криков, и они попросту растворялись в воздухе и воде, никем не понятые и не принятые.
Он ворвался в дом мисс Лонгстонн и, проливая за собой реки воды, что стекали с его волос и одежды, взбежал вверх по скрипящей лестнице.
В его комнате царила тьма. Кидая всюду промокшие холодные руки, он наощупь нашёл спички. В камине разгорелся огонь. Свет озарил помещение, и на стенах затанцевали красноватые тени.
У горящего камина воздвиглась обездвиженная статуя Райэна Брисли, устремив опустошенный взгляд в разъярённый огонь. В его руках розовели от света пламени листы бумаги, что не имели голоса, но при этом не были немы, а могли поведать обо всём, не издавая ни звука.
— Прости меня, — умолял он, встав на колени. Его голоса было почти не слышно, и речь можно было разобрать, только наблюдая за движением губ, — Прошу, прости. Я знаю, что совершаю ошибку, самую страшную в моей жизни, но я не могу поступить иначе.
Его голос дрогнул и стих в немом крике.
Он называл меня по имени снова и снова, целовал рукопись сухими губами, и слёзы ручьями лились по его щекам. Они катились по лицу, оставляя после себя влажные полосы, в которых ярко-красными искрами отражалось пламя разведённого в камине огня. Эти искры сияли в каплях солёного горя, упавших с глаз на листы романа, и чернильные слова расплывались под их ударами о бумагу, растекались и невольно застывали.
Я слышал его тяжёлое, прерывистое дыхание, и моё сердце до боли сжималось при каждом его вдохе. Я чувствовал, как дрожат его руки, прижимая рукописи к груди — казалось, он хотел спрятать их в своём сердце, сокрыть их в нём от всего мира, стать их спасением, так же, как когда-то они спасали его от суровой реальности мира, пуская его в мир фантазий и красочных вымыслов. Но в его большом сердце больше не было места для написанного им же романа, созданного им чудесного мира. Там более не было места и для меня.
И мне хотелось кричать! Рыдать, разрывая голосовые связки и раздирая жёстким воздухом горло в кровь. Но я не мог издать ни звука…
Беззвучно дрожали губы Райэна Брисли, влажные от слёз.
— Ты свободен, — шептал он, обращаясь ко мне, — Ты никогда не сгоришь, ты не можешь. Ты будешь жить во мне, в окружающем меня воздухе, в лучах солнца, в каплях дождя — везде и всюду я буду находить тебя. Прошу, будь свободным за нас двоих. Прошу…
Райэн Брисли всё шептал, задыхался слезами и снова шептал. Но я больше не слышал ни слова. Я перестал что-либо чувствовать, понимать. Мне больше не было грустно, не хотелось плакать. Я забыл, кто я и в чём моё предназначение. Существовал ли я когда-то?  Или вся моя жизнь была чьим-то мимолётным сном? Я забыл, как говорить и мыслить, не знал больше слов и, казалось, не знал больше Райэна Брисли.
Огонь медленно пожирал страницы. Подобно умирающим муравьям, они корчились и чернели, а затем и вовсе исчезали, превращаясь в пепел.
…
Что же случилось с Райэном Брисли, спросишь Ты? Хотел бы я и сам знать ответ на этот вопрос, терзающий мою душу уже долгое время. Я всё пытаюсь найти его, мечтаю увидеть в одном из прохожих или услышать его имя в чьём-то душевном разговоре. Жив он или мёртв? Я не могу знать. Но я точно уверен в одном — Райэн Брисли жив, в моём сердце. Я и есть Райэн Брисли.



Посвящается Тебе