Пять рассказов

На заре светлого дня

Время разбрасывать камни, время получать их в ответ…
(Памятка для Марии Певчих)

    Как раз посреди девяностых, когда Ельцина ещё не доизбрали, стоял я сырой ночью напротив грандиозного сибирского вокзала в стиле сталинского ампира. До поезда шесть часов, площадное радио пропищало двенадцать и углохло! Мне стало муторно от одной только обиды: спешил, рвался вдаль, и уже должен быть отсюда за тысячу вёрст, но пропустил самолёт. Поездом доехал бы за ночь с небольшим, но тоже опоздал. Теперь в тоске ожидал заутреннего экспресса и пялился как баран на новый вокзал. Таких огромных я прежде не видал: площадь окружала его возвышающимся амфитеатром, сам он в низине, как сцена на ладони. Я уселся на мокрую скамейку в сквере напротив и стал смотреть в низ, почти себе под ноги.

    Ночь тиха, света от далёких фонарей и без луны хватает. Та разве что подглядывает из мелких луж на асфальте. Внизу дуга троллейбусного терминала - конечная остановка, от неё прямой путь к главному входу чудесного дворца. Вдоль широкого как проспект тротуара батарея спящих ларьков. В них жизни нет, а перед ними живая линейка разно-шерстяных кофт и ватных курток, повязанных поверх платками на поясах. Их именуют ночными торговками на подработке. Они из тех, кому за сорок. Ушлые бабёнки. Бизнес из ведёрок: цветочки, огурчики, солёные грибки. Кофты оборачиваются друг к другу, что-то быстро перебирают перед собой пальцами и усердно кивают как глухонемые. Присаживается на раскладные стульчики, у кого они есть, но остальные стоят на своём метре, не отходя от точки ни на шаг. Если только позволит соседка, отдыхают на стульчике в очередь.

    У каждой по два ведра и сумка. Товара полно, а полуночных покупателей почти нет. Редкие пассажиры, всё больше мужчины с портфелями и рюкзаками, брезгливо отворачиваются. Хоть бы один завернул из любопытства. Видно, припаслись на других точках, пока топали к ночной гавани. Вот если б стать здесь днём, огурчики с цветками в полчаса разлетятся во все концы продолжительной страны. Но днём транспортный контроль отсеивает именно в этой конечной точке зайцев из переполненных троллейбусов, заодно не даёт прохода честным огородницам и насылает на них линейную милицию с протоколами. А их-то по правде не за что привлекать – они честные. Им верят на слово, и они верят, им не верить нельзя. Их нельзя обманывать и они не обманывают. Может, только чуть-чуть - незаметно, но тоже нельзя: они знают, с кем имеют дело, и сами за обман – не пожалели бы…

    Я задремал, в шесть утра проснулась радиоточка. Свистки, кашель, хлопки, музыка. Музыка оборвалась, возникла пауза со свистом и перестуком, после - еле слышно забурчали новости. Это уж точно утро. Из крайнего ларька, за которым маячил потасканный не одной пятилеткой  «мерседес», выбив дверь, вышагнул долговязый юнец. Потянулся парой спортивных движений, зевнул, сунул руки в подмятые брюки «адидас» и, шатаясь похмельем, двинулся вдоль кофт и фуфаек. Они оживились, их разборчивую скороговорку стало хорошо слышно: рапортуют, шутят, желают больше не пить для здоровья, найти хорошую жену, а не хохлушку с вокзала. Со свадьбой обещают пособить, заготовить большой букет и не из своих вёдер, а как у людей.

    У самой ближней ко мне "кофточки" прибыль за ночь так и не задалась. Молча ждёт и понуро смотрит в свои помутневшие вёдра. Ей лет шестьдесят, ему лет девятнадцать. Нехотя, привычным движением сверху вниз, он пускает её взашей на лоснящийся асфальт и добавляет пинком. Цокнув, она скользит плашмя, выпустив из куртки бессмысленные руки. Тут же суетливо карабкается на коленях назад, сумку успевает выхватить из-под стройных адидасовских ног, а вёдра с увядшими цветами и огурцами юнец закрывает в свой ларёк. Хозяин - имеет право, он туту власть. Кофточки смиренно отворачиваются, им ещё доработать надо, пока контролёры не заняли эти метры.

    Меня бросает в пот что-то ранее неведанное: и страх, и упоение в боя, и стыд за себя. Кто я! – во мне разлилась злость и распирающее грудь возбуждение оставшееся от времён хмельных митингов и драк с квасными пикетами: отчаянно захотелось здесь и сейчас обещанных реформ, перемен, цивилизованного рынка, захотелось дать в морду сопливому негодяю. В новой стране не должно быть таких, мы же сами себе это обещали! А теперь нам говорят: не всем реформы понравятся. Какие же это реформы…

    Я уже скатывался по травянистому холму к остановке и уже знал, что буду выкрикивать ЕМУ в лицо, и какими эпитетами покрою недоросля от макушки до пят, когда путь мне закрыло стеной необхватное тело накатившего троллейбуса. Утренний трудяга привычно тащился от вокзала к заводам, с ним не поспоришь. Я поостыл, а мерседес, бесплатно раздал воду из светлых луж и укатил мимо меня в город.


Сон в холодном поту…

Не ведом мне холод собачий
Не злит покосившийся кров
Бреду как глухой и незрячий
Всегда ко всему не готов…

    Я из тех, кто не дорого себя ценят, из потерянных. Сказать мне об этом больше нечего, таких как я много. Мы жили ещё в той стране, когда она умирала на наших глазах и на наших руках. Умирала долго, мы этого не понимали и не замечали, были заняты собой. Когда всё закончилось, ничуть не огорчились. По случаю кончины, по тогдашней традиции, по-бесовски отгуляли на поминках и разбрелись. Даже тело не похоронили впопыхах и в похмелье.

    Годы прошли. Теперь покойница, как позабытая немая соседка из детства, приходит каждую ночь к нам во снах, как будто предостерегает. Приходит с безразличной обидой в лице, не как грозный призрак, а как оболганный и униженный товарищ, которого одноклассники выставили с выпускной вечеринки. Почему так произошло, почему так стыдно теперь, не только я пытаюсь понять.

    Такое бывало не только с нами. Помнится, прочёл одну старую новеллу и меня потрясли слова: «Мы, без сомнения, быстро приближаемся к какому-то ошеломляющему открытию, к разгадке некоей тайны, которой ни с кем не сможем поделиться, ибо заплатим за нее своею жизнью». Так писал одинокий путешественник двести лет назад. Он тоже был потерян и огульно обвинён: «Несправедливость изгнала меня на чужбину, а долгие годы разлуки отдалили от родных». Он был изгоем в своей, ставшей ему чужой стране. Как мы теперь. Но мы сами изгнали свою страну, посчитав, что она недостойна нас. И теперь мы в таком же положении, как наш одинокий далёкий собрат.

    Когда-то он писал, что в качестве пассажира корабля, совершавшего плаванье вдоль островов Зондского архипелага, попал в невиданный доселе шторм, который повлёк их корабль без руля и ветрил внутри невиданного по беспощадности потока. Он успел занести в свою рукопись, найденную в бутылке: «Быть может, это течение ведет нас прямо к Южному полюсу. Мы стремглав ныряем в самую пасть водоворота, и среди неистового рева, грохота и воя океана и бури наш корабль вздрагивает и - о боже! - низвергается в бездну!»

    С дрожью приходится это читать, многое говорит здесь о нас самих, наших страхах и сомнениях, о нашей молодости и жажде приключений, и о нашей по дурацки проигранной родине. Теперь она только воспоминание или же ночной призрак для нас?  А может, это мы призраки для неё? Она вряд ли простит нас, если каждую ночь напоминает о себе. Нам же остаётся просыпаться в поту, и со стыдом первородного греха вспоминать свою былую жизнь на утраченной родине.

    Жизнь людей греховна и всё более греховна только в вашей стране, говорили нам тогда. Мы верили и гневились, гневились и верили. С намерением обмануть, убеждали нас вернуться к себе истинным, природным и раскрепощённым. Последнее привлекало и притягивало нас как магнит медные опилки. Теперь, оглядываясь вокруг, я стыжусь своих прежних опасений, писал наш далёкий собрат, запоздало стыдимся и мы. Нас обвели вокруг пальца. Да, уверяли прорабы и реформаторы, «многие не примут, проводимых реформ в стране, но они нужны, такова историческая необходимость и это лучший выбор для всех».

    То, что назвали реформами, оказалось фокусом двух пустых напёрстков. Из-под них выкатилась та же  «родовая аристократия», которая заявила себя хозяйкой бескрайных земель, разделила на касты и «одомашнила людей», присвоила общие недра. Мы тут власть! - объявил легион норковых воротничков и назначил себя «чистокровной родовой знатью». Никто им не возразил. Промолчали. Кто и когда вновь загонит этих бесов в стадо свиней, нет ответа…

    Немало археологов раскапывают древнейшие цивилизации и делают вывод: все мы из одного корня. Много накопилось находок разных и похожих в бесконечном ряду артефактов человечества. Самые дорогие, самые ценные – золотые цепи и тиары - украшения норковых воротничков всех времён! Это дар свыше из могил, найти что-то подобное — мечта любого археолога, хвалятся учёные мужи в газетах: «Когда из почвы начали появляться первые проблески золота, мы знали, что это нечто важное… с такой находкой действительно везет раз в жизни — это то, о чем вы читаете в учебниках, а не то, что вы ожидаете увидеть в земле у своих ног»…

   Сколько изящества и вкуса в этих находках. Сколько фантазии и мастерства! Слава воротничкам – это сделано для них и по их повелению. Все музеи мира гордятся трудом неведомых мастеров, воспевших царей и цариц, и тем самым сохранивших их имена и лики в веках. По ним мы судим о величие человеческого духа. Но истинные создатели образа человека творца нам неведомы.

    Разделение на касты племён и народов, на классы правящих и угнетённых считается благом для материальной культуры мира и для норковых археологов. Когда из почвы появляться первые проблески золота, они уверены, это самое важное. С дрожью в руках ищут они новых шедевров из драгоценного металла, ведь он не истлевает. Он главный свидетель того, как прожили норковые воротнички свои сто тысяч лет на Земле, как менялись, и за счёт чего стали такими, каковы есть. Вопросов много – ответ один. Его придумали сами норковые воротнички: человек был, есть и будет грешен и неисправим. Он таков, каким был всегда, он - разумное животное! И по сути, и по закону – он животное! Властное животное! Это они про себя на все века.

   В нашей стране тоже много археологов, и много найденных ими украшений покоятся в легендарных музеях. За ними видны степные курганы, горные долины, лесные холмы, реки. И миллионы наших предков, обобранных норковыми воротничками. Когда племена делились и враждовали, родовые вожди и пришлые князья делили власть и добычу, отнимая её у большинства. Страна росла и болела, излечивалась и болела вновь. Она строила свою общность, свой мир и мирилась с его же пожирателями. Она взлетала на холмы, строила города, отбивалась от нашествий, славила витязей и великих князей и покорялась ничтожным баскакам. Вырывалась к свободе, кровью смывала из века в век набухавшее в ней рабство.

   А родовая аристократия исподволь сколачивала своё государство, невидимую власть – скрытую как безболезненная опухоль. Не общинное вече, а свой инструмент обогащения, беззакония и обмана. Своё тайное государство – боярско-княжеский капкан, их главное богатство на все века. Настоящая власть – невидимая власть, секретничают они на своих сходках. Она передаётся по наследству и коронуется в тайне ото всех. За тысячу лет она клубком шерсти обволокла страну чуждыми интересами и аппетитами. Да ещё какими! Шло время, наступали новые времена и новые приёмы их власти.
 
    Как Муха Цокотуха потянулась за денежкой, а увязла в паутине социального расизма, так и страна повалилась в пропасть нового рабства в эпоху пара, просвещения и электричества. Казалось, это навсегда, нет сильнее власти капитала. Но страна обернулась, взлетела над пропастью, удивила мир. Многие не верили в это чудо. И до сих пор не понимают, как это произошло и почему. Не только не понимают, но называют это поражением…

    Впервые в истории как никогда и нигде были отменены и изжиты все национальные, сословные и классовые расслоения, любой социальный расизм. Получилось или не получилось, спрашивали мы себя потом, как будто решали ребус? Спрашивали, потому что по невежеству не верили, а не верить было модно. Нас уговорили вернуться к прошлому, к сладкоголосой сказочке о нём. А что же мы? Где те мачты, к которым мы не привязали себя, когда вокруг забурлил оглупляющий и лишающий нас памяти водоворот? Рухнули все наши символы веры?

     Если так, достойны ли мы себя, тех, кого страна растила, учила, надеялась на их великое будущее? Или остаётся только спать, а пробуждение - только сон…



Мины Ленина…

Ленин работал сознательно на разрыв страны, это несомненный факт. И то, что многие заложенные им «мины» взрываются до сих пор, это тоже факт…
(Андрей Кураев, протодиакон)


    Взрывное дело – дело тонкое, требует сноровки. Чтобы взорвать целую страну, нужно не пожалеть взрывчатки. Желателен солидный опыт, дабы не ошибиться. Сначала, когда страны были крохотными, типа сказочных королевств, старались взорвать главную крепость, там хранились троны и гербы, скипетры и короны, а также фисгармония, на которой пели и играли гимны. Так что, заряд закладывался соразмерный.

    Но мины с пороховым зарядом стали закладывать не так давно, в 16 веке. До этого несколько тысяч лет просто рыли подкопы. Подроют такой тоннель под крепостную стену, зажгут деревянные подпорки, стена и провалится. Подкопы дело дорогое и долгое. Но вполне надёжное: много стен обвалили даже без взрывчатки, хотя, не всегда и она помогала. Бывало, и стена рухнула, а входить в пролом сил не хватает. Тут же защитники суетятся, пролом заваливают, опять стену возводят. Это от них самих зависит: хотят они впускать в крепость врага или нет. Если не хотят, то и подкопы, и подрывы - напрасная трата времени, шанцевого инструмента, брёвен и пороха.

    Так вот, говорят, что первый пороховой заряд предложил заложить житель Флоренции Леонардо да Винчи, когда Флоренция воевала с соседней Пизой. Именно по совету гения эпохи Возрождения флорентийцы заложили соседям пизанцам под крепостную стену бочонки с порохом и взорвали Пизу как государство. Возможно, это только слухи, но раз там была такая историческая личность как Леонардо, да ещё на службе в качестве ратного инженера, значит он и в ответе. Впрочем, его тогда больше живопись интересовала, много хороших картин написал. Но раз он был и новатор, и изобретатель, и механик - кто ж как не он взорвал? Много пользы он принёс людям, но пизанцы, по слухам, до сих пор не оправились от его «взрывного гения». У них даже главная башня, что  за собором стоит - покосилась. Так почти тысячу лет косит, но многим это нравится.

    Опять-таки, роль Леонардо в деле подрыва - это только слухи, которые ходят до сих пор. А то что пизанские правители сами за деньги запустили флорентийцев через главные ворота – это факт. Хотя, уверяют, подрыв тоже был, правда, за пятьдесят лет до рождения Леонардо. А слухи – они как мухи…

    Ну а, например, Иван Грозный, он то, уж точно - «лютовал» и тоже сотворил несколько «пороховых диверсий». Казань от них пала, а Москва даже не шелохнулась. Это потом в ней почему-то поляки прописались, но и тогда под стены Кремля никто подкопы не делал и ничего не закладывал. Против кого закладывать? Поляков свои же «семибоярцы» позвали и запустили в свой гостеприимный русский дом с хлебами и караваями под чарку. В Кремле ляхам понравилось, долго уходить не хотели…

    Потом ещё был случай: в Кремль вошли, но ненадолго, уставшие с дороги «туристы» из Франции. А на прощанье захотели его подорвать. Не весь, но частично. Потому как климат тут им совсем не понравился. Однако, то ли пороха не хватило, то ли русские их спугнули своим национальным угощением, но французы ушли почти из целого Кремля. Правда, здорово в нём надомушничали. Ободрали всё, вплоть до обоев. И это нам наука на будущее: нельзя запускать чужих в свои дома, мол, будьте как дома! - и особенно нельзя пускать в Кремль. Даже временно нельзя, ни «туристов», ни «партнёров», ни иных «гостей». А то, все сокровища растащат, да ещё подорвут, если пороха не пожалеют.
 
    С тех пор, после пожара, Кремль стал заповедником царей и губернаторов. Бывало, конечно, выходят они из ворот, а в них бомбы мечут, или из пушек стреляют по охране в Николаевском дворце, но на стены это никак не влияло. Стояли они без трещин и стоят. Даже с самолётов полутонки прилетали, но бог миловал, устояли. Главное, чтоб извне никто не просочился и не взорвал изнутри.
    Долго так продолжалось, и вот незадача: «чужие» опять замечены в Кремле. Советники, друзья, партнёры, столетние посланцы. Внешне, вроде как свои, но, если присмотреться - совсем не свои. Хорошо же видно, что по чужому слова коверкают, по чужому мыслят. Штурмов и обстрелов крепости никто не слышал, значит, опять вошли через каравай с чаркой? Или Ленин виноват? О нём есть экспертное заключение: он когда-то давным-давно мины заложил, а те от времени не отсырели, и вот опять - треснуло по швам всё наше государство. Ну, и «гости» тут как тут заявились, как же без «спасителей». Странные какие-то «гости», не похожие на друзей Ленина, скорее, на его врагов. Не верится, что Ленин для них старался.
 
    Дело то видится совсем наоборот: именно ради этих – «заморских гостей» - накинули на мавзолей Ленина попону, как на биотуалет, торчащий у всех на виду. Как же взошли наши «гости сердешные» прямо на мавзолей, если не через пролом в стене? А зашли очень просто - в открытые ворота, так же как в Пизу когда то флорентийцы. И не только в неё. Получается, ворота открылись сами, когда никакого пролома и подкопа не было. Значит, ворота виноваты? Или нашёлся-таки какой-то Мальчиш-Плохиш. Собрался с дружками ночью в бане, подписали там филькину бумагу, крепко выпили и плечиком - плечиком подтолкнули створки Спасской ворот. Открылись «друзьям по пониманию мировых процессов». А у тех всегда наготове сорок бочек варенья и сорок ящиков с тротиловым печеньем, они дешевле и эффективнее пороховых зарядов. Всех знатно накормили, а тогда многих на сладкое потянуло.

    И вот ведь что: под них Ленин ничего заложить не успел…



Нос перестройки
 
    В ветхосоветские времена, на самом излёте восьмидесятых, люди искали перемен. Их не случалось. Самые сильные и ловкие бежали на севера, в необжитые окраины. Там - пикник на обочине - легко дышится вне удушливой казёнщины и скудно-зарплатной тоски. Добивались, выпрашивали, вырывали из рук заветные путёвки не на морские курорты, а на ударно-морозные комсомольские стройки. Это на их руинах долгое время потом окапывалась самострельная экономика нашей страны.

    Штурмовые стройки обеспечивались старым, как мир, артельным способом. Наспех сколоченные ватаги молодых авантюристов, прозванные комсомольско-молодёжными бригадами - те же штрафные батальоны с их тяжким дисциплинарным кодексом и не писаным уставом. Бригадиры – ершистые комбаты – козырь в рукаве начальства, надежда победоносной войны.
 
    Освоение нефтяных полей в северных округах, по площади – государствах - планировалось как наступательная операция. Уже в ноябре, когда болота промерзали в кость, высаживались вертолётные десанты, по зимникам пробивались колонны тяжёлой техники. Отсыпались островки для кустов - буровых площадок. От одной к другой вели сборные нефтепроводы, такой паутиной покрывалось вся безбрежная империя. Подальше от неё уходили оленеводы. В этой сети наматывались узелки - дожимные станции, базы обслуживания, посёлки и города. Поначалу именно бригадиры держали в своих руках все нити паутины, все её узлы: от них зависела и работа, и суровая жизнь на местах.

    Толковые вожаки-артельщики ценились как чистокровные скакуны на ипподромах. За них боролись, их соблазняли и переманивали, их подкупали как варягов на княжение. Не всех, но лучших. С кем можно план нагнать и снабжение взять. В своих краях они держались популярнее голливудских звёзд.

    В орденоносном нефтедобычном управлении Скитоугорского месторождения «лицом компании» быстро стал Игорь Гапоненко. Бригадир, начальник участка, первопроходец. Высокий, сухопарый смахивал на американца Дина Рида: за окладистой русой бородкой задиристая усмешка, глаза со свойским прищуром, мол, спуску не дам. Хорошо получался на фото в полный рост. И обязательный атрибут успеха – красная атласная лента поперёк светлого двубортного пиджака с орденом на лацкане. Ударник он везде ударник: и на вахте, и на съезде таких же ударников. Среди них он свой!

    Управление выделило ему кабинет как депутату для подготовки к отчётным тусовкам. И ничего, что чаще всего там щедро обмывались поездки на съезды, конференции и форумы: от Тюмени до Праги. Для него это тоже стало работой. Впереди замаячила взлётно-вертикальная карьера. Завсегдатая телерепортажей, обложек и первых полос цветных журналов готовили в приличные министерские кабинеты. Проталкивали: свой человек там нужен всем, ведь оттуда спускалась благодать. И Игорь старался.

    На участке почти не появлялся, зато речи с программными предложениями тарабанил назубок.  В президиумах без него не начинали собраний, когда он опаздывал. А на участок, в его отсутствие, стали приводить пионеров. Установили стенд с кубками и грамотами, фотографиями, кувалдами и буровыми долотами-шарошками. Это ж слава мирская!

    Ребята поначалу обижались, но понимали - романтика прошла. Надо и для себя прибарахлиться. Морозы и сугробы остались за окнами теплых коттеджей. Настало время добирать заработанное здесь на месте и в тепле. Или перебираться туда, где всё только затевается с нуля. С возрастом этого хотелось всё меньше…

    И вот с очередного столичного форума Игорь вернулся в новеньком чешском костюме. Солнечный апрельский день. Пахнет весной, подтаивает. На участке подводят итоги месяца. Игорь кратко отчитался о поездке, о походах по пражским пивнушкам и о достоинствах валютного костюма. Все свои, секретов нет, да и шампанское по традиции ждёт в сугробе. А тут вдруг небольшая авария, не держит запорный клапан, утечка пара. Все бросились на трубу. Не смотря на уговоры поберечь костюм, Игорь накинул свой промасленный бушлат, схватил не первой свежести верхонки и в дело. Аварию устранили быстро, много смеялись и дразнили бригадира за бурые пятна на стильных брюках. Вернулись в красный уголок и только тут заметили, что у бригадира мазутом измазан нос. Задел верхонкой. Отмыли, обмыли. А потом, много позже, в деталях вспоминали и перебирали эти минуты. Ведь именно тогда подстерёг Игоря издевательски несправедливый рок.

    Через неделю на кончике прямого бригадирского носа зазудел и заёрзал белый нарост. Выводили его всеми известными способами, пока знакомый фельдшер не сковырнул корочку и обильно не залил ранку спиртом. Не помогло: нарост самой уродливой формы, как древесный гриб, стал наплывать на всю левую сторону носа. Пока над «здоровенной бородавкой» посмеивались как над налипшим театральным гримом, она расцвела как буро-коричневый кактус. Решили привлечь высшую медицину.  Разве может кактус устоять перед ней.

    В московском институте кожных болезней провели операцию уже без обильного спирта, но с помощью лазера. Гриб извлекли, шрам запаяли, замазали, припудрили – можно снова в президиум. Увы - ненадолго. Гриб посмеялся над лазером. Теперь он налип на половину носа так основательно, что только в профиль, до предела скашивая глаза, можно было позировать перед фото и телекамерами. От съездов и форумов пришлось отказаться.

    Ещё года два можно было поправить положение. Лечь в клинику и основательно заняться носом. Но гриб не сдавался. Он мог затаиться и одарить надеждой. А мог наобещать и обмануть. За две-три недели опять разбухнуть. Не сразу, но удачливый бригадир понял: с таким носом не сладить. В московские кабинеты дороги нет.
 
    Не стало съездов, конференций и телевидения. И это в самый разгар перестройки. На свои, городские форумы, конечно, звали, но он понимал, что это из сострадания к упущенному месту куда выше. Перестал приходить, заперся на участке и из города почти не выезжад. По-прежнему ударно добывал нефть. Цех так же получал знамёна и грамоты, но в руки их принимал кто-то другой. Игорь, словно леший, врос в свой участок как невыкорчёванный пень. Дежурил сутками и месяцами. Стал тенью всего раскинувшегося по болотам цеха. Его до сих пор издали видят долгими северными ночами.

    А потом пришла большая нефтяная делёжка. Передовики комсомольского призыва потянулись к торговым центрам. Переоделись в тугие английские пиджаки, обзавелись офисами. С их фотографий тридцатилетней давности на них же с недоумением смотрят совсем другие люди. Задиристые, смелые, но не такие. А те, кому давно за сорок и пятьдесят не хотят даже вспоминать, какими они были. Им теперь важнее продавать нефть – им смелость не нужна, нужна осторожность. Дело рисковое - можно пулю получить - но оно того стоит - до головокружения доходный промысел. Хотя, смелость тоже нужна: как ловчее убрать то, что мешает. Или кого.
    Сбылась их мечта: промёрз на морозе, грейся на морях. Кто-то, может, и греется, но не об этом мечтали безусые «штрафники», чужая это для них мечта. Игоря тоже звали в дело как своего. Нос торговле не помеха. Тихие офисы не министерские кабинеты. Но он не уехал, решил, как обречённый, добывать нефть в своём медвежьем углу. На его век её хватит. А нос с тех пор расти перестал. Остался шрам на память.

   

Игностик из театра

Это важно для тех ещё поколений, кто помнит, а нынешним не просто будет понять дела давно недавних дней. (Шутка)

    Есть поговорка: всё тайное становится явным. Устарело. В наше время всё в интернете на виду. Поэтому: всё явное – уже не совсем тайное, хотя кое-что ещё прячется.  К примеру, раньше считалось: кто обладает знанием, тем самым свободен от подчинения вещам, а значит, от подчинения каким бы то ни было запретам. Так думали гностики или по-другому - идеалисты. Платон там и другие. Они искали большого светлого знания, которое освободит их от меркантильных вещей и запретов. Долго искали, а что в итоге – неизвестно. Сейчас таких людей почти не осталось. Все наоборот норовят свои знания направить на обретение вещей и запретов. Так надёжней. Матерьялисты, одним словом. А настоящих духовных учителей мы по дороге растеряли.

    Впрочем, не всех: были люди в наше время, был среди них седовласый театральный мэтр Егорий Литиевый. А у него театр, всем театрам театр! Модный и доходный. В него, чтобы попасть, надо было билет при входе на штык винтовки накалывать, как пропуск в штаб революции. Это у них пароль был: ты за красных или за белых? Вопрос не прост – с подвохом в те диссидентские времена. Вроде как анекдот, а могут и к стенке понарошку приставить. С юмором, конечно, но и с намёком на лихие годы недавнего прошлого, а может и будущего. Это очень ценилось среди знающей публики...

    Живой был театр, на нерве. Егорий, его основатель, подвижник, реформатор. Две трети века на подмостках. И вообще считался пророком: как-то там общался с духами, они его озаряли. Был гоним властями, скитался по заграницам, вернулся с триумфом. Свой восьмидесятилетний рубеж патриарх отмечал, будучи обласканным всеми новостными телеканалами и передовицами качественных и некачественных газет. Отмечал достойно даже прилично, однако, сам ожидал большего. Можно было, как ему виделось, поздравить, к примеру, украшением на лацкан, и чтоб в Георгиевском зале, и чтоб из рук первейшего. Но канцелярия Кремля чего-то там не досчиталась, зала не случилось. Остался осадок.

    Егорий, каких только царских зубров ни знавал, какие цацки из первых рук ни брал, а этот, молодой ещё наместник, не посчитался нужным. Так и захотелось чего-нибудь подкинуть в их огород. А тут как раз телеканал «Культурная элита» догадался предоставить юбиляру по-настоящему шикарный подарок - час эфирного времени в полное распоряжение: вспоминай, рассуждай, ёрничай, как ты умеешь, и как тебя любят слушать. Вот случай - напомнить, кто есть кто. И чтоб обязательно оценили его режиссёрский ход и исполнение.

    В своём легендарном кабинете, где на стенах места не осталось от автографов бывавших здесь гениев, а на дубовом столе чернели отметины от рюмок и сигар тогдашних богоподобных весельчаков, он мог вволю предаваться сладким и поучительным сентенциям.

    Напомнил свой исторический путь, как ещё с малолетства провожал великих правителей в кремлёвский пантеон, наблюдал возвышение одних и падение других. Видел многих, был рядом и мог с пользой замечать самые мелкие детали. Вскользь поделился, как делал откровенные спектакли, как спорил с министрами, дурил и ненавидел цензоров и все его ценили, хотя не все понимали, но он понимал всех. Наконец юбиляр решился на главный монолог года.
 
- Поверьте моему огромному актёрскому и, главное, режиссёрскому опыту. Он дал мне возможность глубоко, как никому, изучить людей, их силу, а особенно их слабости и пороки. Мне это видно в каждом из вас на расстоянии, куда большем вытянутой руки. Я был знаком или имел возможность наблюдать близко всех крупнейших правителей второй половины двадцатого века: царей, королей, премьер-министров, президентов, римских пап и генеральных секретарей. Они приглашали меня в свои загородные имения одного или с актёрами, когда мы были там на гастролях. Они приходили ко мне в театр или домой, когда приезжали с визитами к нам. Они зазывали меня в свои потаённые кабинеты и нашёптывали страшные тайны...

   Как большой художник мэтр сделал грозную паузу перед откровением.
- Я наблюдал их не только как физиономист, но и как знаток человеческих душ – театр даёт такую школу знания человека как ничто. Я всех их наблюдал и могу ответственно сказать: миром правит совсем небольшое число людей. Человек девять – двенадцать, не больше. Как в Гобсеке у Бальзака. Время от времени они собираются в тишине, подальше от лишних глаз, и решают: где начинать войну, а где заканчивать, кому быть президентом, а кому уходить, сколько будет стоить зерно, сахар, нефть… Они всё это решают, а их никто никогда не видит…
- Но почему вы решили, что они есть? – прохрипел от страха закадровый продюсер. Эта «тайна» тогда считалась неприличной, вроде грязной бомбы из нечистот. За её «раскрытие» могли крепко наказать и наказывали. Но Егорий только усмехнулся:
- Я так вижу, в моих спектаклях они могли бы сыграть свои лучшие роли, - он гордо тряхнул поседевшей гривой и царственным жестом закончил монолог.

    В эфир программа всё-таки вышла, но больше на телевидение его не пускали до самой смерти. Остальные юбилеи, их было ещё три, проходили без откровений и эпатажа. Однажды его, почтенного творца, его же актёры чуть не выгнали из театра. Разочарование было и божественным и низменным одновременно. Громкий был скандал: мэтр пристрастился к закулисным технологиям, а проще - к мелкому воровству при делёжке заработанных денег у своих же коллег. В тиши кабинета, на пару с молодой женой, решал за актёров и режиссёров театра, при их полном неведении, сколько и кому играть и что за это получать. Его «глубинный опыт» решения мировых проблем не понравился, особенно людям доверчивым и открытым, какими считают себя театральные актёры. И не только им, но и многим зрителям, ведь мир, как известно, театр, и все мы в нём…