Пять рассказов

Всё прошло
(Не смытые восьмидесятые)

    Первого марта выпал снег. Замызганные февралём улицы побелели как накрахмаленные невесты. А в городских парках из развешанных динамиков эхом полилась половозрелая лирика: «Ах, вот какая ты, а я дарил цветы».  К одной из таких недотрог я подкрадывался по хрустящему снегу на ватных ногах. Боялся, что усмехнётся она, глядя на мои тепличные гвоздички, и молча отбреет.
    За день до того, шлёпая по хлипкой жиже, слушал другую серенаду: «Льёт ли тёплый дождь, падает ли снег, я в подъезде против дома…» ¬¬ Разве можно это слушать? – врал я себе, мол, мелкотемье, ниже плинтуса. А на самом деле – уши ловили каждый их вздох и слово. Каждый вздох - про это: как там правильно с девчонками, чем их брать кроме слов…

     Её звали Соня. Она не отличалась голливудской красивостью, но была в ней нега французских милен и катрин. Этого было достаточно, чтобы пережить состояние, описанное сварливым Иоанном Богословом о грехе ещё две тысячи лет назад и обращённое к таким же как я гормонавтам: «Ослеп ко всему, что перед глазами, а везде только и видит ту,  к которой питает страсть. И, подобно помешанному и безумному, в собраниях и на пиршествах, во всякое время и на всяком месте, о чём кто бы ни говорили ему, не слышит, кажется, ничего, но о ней только и думает. О грехе только и мечтает. Всё подозревает, всего боится, и ничем не лучше какого-нибудь животного, пораженного стрелой».

     С улыбкой читал мне это знакомый студент филолог в предпоследнее десятилетие двадцатого века, но сравнение с «животным, поражённым стрелой» меня, джинсового недоросля, било прямо в точку…

    Мы учились с ней на одном потоке в разных группах. Общались издали взглядами, и никто не догадывался, что с некоторых пор мы не только знакомые. Играли в увлекательную конспирацию. Вечерами я провожал её на модное тогда девичье дзюдо. Молчал и вздыхал по дороге: это самое отвратительное, что может быть: девушка борец или боксёр – это ещё хуже, чем  старая толстая тётка. Хуже не бывает. В старой тётке видно, какой она была в юности и во что расплылась. Нет хуже старых тёток, без них ничто не напоминало бы, что семейная жизнь так скучна и глупа. С годами их девичья прелесть съедается вредностью и мелочностью домохозяек. А старые тётки, даже не понимают, что своими формами предали не себя любимых, а тех, кто любил их. В эти годы все так думают.

    У Сонечки этих «качеств» не предвиделось. Она была загадочно скромной, умной и расточительно великодушной, но не заботливой. Женская забота всегда переходит в мелочную опеку, она этого терпеть не могла, как и я. Её считали холодной и недоступной, а меня забавляла её умелая артистичность. Борьбу она так же не любила, но на занятия ходила, следовала совету дяди Толика. Пилот международных линий Аэрофлота привозил модные шмотки, был затейник и знаток, высмеивал скептиков, стариков и ворчунов, то есть меня. А я встречал Соню после занятий в спортзале и отговаривал от них.
- Зачем я охраняю тебя, ты вместе со своим дзюдо можешь за себя постоять…
- Я борюсь только с собой, а на улице забываю про дзюдо.
- Значит: не собьёшь хулигана подсечкой, когда он пристанет…
- Нет, не собью: хулигану я не интересна…

    Почему она решила, что у хулигана нет к ней интереса? У меня-то он есть. Что меня к кому-то влечёт или отталкивает, я до сих пор не пойму. Тогда я был уверен, что человек живёт вслепую. Если ему понравился кто-то другой, значит, его озарило. Если нет – так и должно быть.

     Месяцы шли, время наступило переломное, на улицах срывали шапки, обрывали воротники в очередях за колбасой и пивом, шла война за идеи и слова. А у нас с Соней как будто ничего не менялось. Мы не надоедали друг другу, притёрлись до необходимости на каждый день. Наконец, она бросила своё дзюдо, несмотря на то, что получила жёлтый пояс и какой-то обломок стекла на память. Ей этого хватило. По вечерам мы стали ходить в филармонию на заезжих пианистов. Они играли быстрого Моцарта, часто сбивались, залы бывали полупусты. Теперь скучала она, к музыке Соня относилась как к дзюдо - про запас.

    Меня это тяготило. Мы жили как муж и жена, но совершенно не думали о будущем, будто оно само должно вдруг заявиться, как дальняя родственница с гостинцами. Вокруг всё бурлило, родственники действительно зачастили. Мои родители помолодели, разгорячились в застольных спорах со сверстниками. Частые попойки, воспоминания «об их не оправдавшейся весне» и тут же смелые планы на полноценное долгожданное житьё. Оно не случилось четвертью века ранее и не по их вине, теперь пойдёт по уму.

     В первую очередь, детей надо женить всем миром родственников, создать им крепкий семейный корабль, затаренный японскими видиками, кухонными комбайнами, квартирой, стиральной машиной. Непотопляемый корабль. План операции мне изложили в день рождения приехавшей тёти. Она, запив бокалом шампанского ломоть ветчины, объявила, что лучшим для неё подарком будет заявление в ЗАГС будущих дипломников. Наша учёба действительно подходила к концу, а вот что делать потом - не ясно. Я обещал поговорить с Соней.
- Она согласится, можно не сомневаться, - подытожила тётя. – Это ты у нас нерешительный, копия отца, а она девушка не промах. Хоть и тихая, а своего не упустит.
- Тогда время было другое, - протестовал отец, - мы голодные были, но счастливые, а сейчас наоборот...

    Соня часто бывала у нас, и родители к ней привыкли. Она нравилась папе и не очень маме. Но мама похожа на Соню, а я на папу. Никто не был против, если бы она оставалась в моей комнате до утра, но она не оставалась. Для романтических вечеров у нас была дача с камином, отстроенная старательным отцом и его друзьями. Туда мы и зачастили, в свой Мансуровский переулок.
- Свадьба, пьяные родственники… это нелепо. – Соня пожелтела как киношная Панночка, когда услышала о проекте родичей.
– Этого нам не надо. У нас всё должно быть не так. Давай сами сделаем, чтобы наша жизнь стала другой. А не этой…
- Какой?
- Не знаю…
- Вокруг и так всё меняется, – возражал я и не понимал её неожиданной брезгливости.
- Я говорю не о том, что там меняется, я говорю только о нас…
- Но мы связаны со всеми…
- Они там нам не нужны. Наша беда, что мы очень многих впускаем в свою жизнь, а им тут не место…

    Мы не договорились. Болезненная реакция Сонечки на моих родственников удивила и обидела. Брезгливость никого не красит. Дело не в ангелочках и пупсиках, без простенького ритуала можно обойтись, но отвергать свою причастность к близким людям, не желать никаких родственных связей меня сбивало с толку. Людей что-то связывает кроме симпатий и интересов, можно гадать – что, но отвергать их нельзя. Мы не договорились.

     Ещё через полгода Соне пришлось делать аборт. Переполох был жуткий. Совет в Филях. Её и мои родители разругались окончательно. Я снял комнату и предложил оформить наши отношения, но Соня отказалась. Время от времени она приезжала на дачу и со мной, и без меня, сидела в одиночестве. С ней что-то происходило…

    В те годы в страну хлынули секты, церкви, нетрезвые пророки в белых балахонах. Смущало, как много неглупых людей кланялись в пояс этим балахонам, пели им гимны и клятвы. Похожие фантазии, возможно, были у Сони, но о них она молчала. Мы почти перестали говорить и, наверное, скоро бы расстались. А это был 91 год.

    Год выдался солнечным, лето по-июньски ласковым. С Соней я подолгу не виделся и по многу пьянствовал. С работой по специальности тоже не ладилось, не было надежд на неё. Но я устроился стажёром на телевидение, подставкой для микрофона. В эфир меня долго не пускали, а за кадром можно было говорить всё что угодно. Родители как-то помогали на первых порах, но мама уже попала под сокращение и на всё лето перебралась на дачу. Соне некуда стало приезжать. Постепенно остановился пригородный транспорт, все ждали перемен…

    Утром, 19 августа, летучка в телекомитете превратилась в свару. План съёмок улетел в урну, его  решили саботировать по состоянию здоровья. Журналисты испугались ГКЧП. Выпуск новостей с протестами или в поддержку, только по звонку сверху. Его не было. Новости про погоду и подготовку к зиме. Председатель комитета на следующий день отослал снимать уличные репортажи только стажёров. Они  разъехались с юношеским задором – наша взяла!

    Обычный опрос на улицах про жизнь и настроение. Величавый текст Указа ГКЧН  звучал со всех столбов. Давно такого не было, а на улицах стихийное безразличие.  Граждане интересовались: почему власти тянут с горячей водой. В этом году плановый ремонт действительно затянулся. Нам нечего выдавать в новостях, и тогда я поехал в дискуссионный клуб «Самопал». Летний пивной бар, где по вечерам собирались такие же как я, и догонялись после пива чем придётся в смысле философии. Потягивали маленькими глоточками Аристотеля и Платона, о ком что-то слышали или читали, цедили сквозь зубы Фрейда, хлебали Маркса. Напитков было больше. Болтать обо всём под водку – это и есть философия 91 года!

    Мы приехали, и нашли пустую веранду. Даже хозяева-бармены разбежались. Вернулись через двое суток победителями: разлили остатки запасов по гранёным стаканам за счёт заведения, выпили на ура, а через неделю цену подняли вдвое.

    В тот час в пустом баре оказалась только Соня. Вот так встреча после недельной разлуки. Она верила, что здесь построят настоящую баррикаду и теперь плакала, что её не оказалось. Все трусы  и холопы!
- При мне ты никогда не плакала, тем более, здесь, – похолодел я от неожиданности , не думал найти её в таком пикантном месте. «Бар свободы» славился девочками без бюстгальтеров – это было ново. Панночка не шевельнулась, она так же не моргала, когда смотрела на огонь в камине и ответила, будто обращалась к нему.
- Ни мне, ни тебе не нужны мои слёзы, их больше не будет.
- Но плакать то ты умеешь…
- Это в последний раз. Я всё выплакала в абортарии за нас двоих.

    За год до этого её собственная мама отвела её на аборт без моего ведома. А меня потом загрызла как детоубийцу. Хорошая такая мама и бабушка - полновесная старая тётка. Я тоже хорош, лить слёзы поздно. У нас с ней не будет наших детей. Мы, заучившиеся студенты девяностых, не спасли их от себя самих.

    Тогда кое-что вскрылось ещё: зачем хрупкая Сонечка, пришла в прокуренный и продажный бар «Самопал» утром 20 августа. Вечерами она здесь никогда не бывала. Она не терпела алкоголь, при ней я никогда не пил, а в баре наоборот. Здесь всё продавалось и пропивалось. При её отвращении к хмельному, быть её здесь не могло. Но она бывала днём.

     Здешний бармен, трезвенник и «байкер», увлёк её баснями про пляжи Калифорнии, где он якобы наслаждался свободой как в кино. Это к нему она прибежала на "баррикады". Потом он продал свой подержанный  «байк» и они действительно укатили якобы туда, на свободные пляжи. Но вскоре он вернулся один, чтобы заработать на новый «байк» и уехать окончательно. Уговорил хозяев взять его назад, на хлебное место, встал за стойку бара и стоял там, пока его не вывезли в пригородный лесок и не пристрелили. А её судьба меня больше не интересовала и не интересует, как и своя собственная. Я весь в заботах, мне некогда, я стал другим.