Мост Глава 23

Я сошла с поезда на знакомую платформу, и меня охватило странное чувство. Ни радости от встречи с городом, ни горечи воспоминаний — только тишина внутри. Словно сердце на миг отказалось узнавать место, которое когда-то было родным.
Караганда встретила холодно. Дождь лил стеной. Застыв под навесом в ожидании автобуса, я вглядывалась в прохожих. В каждом молодом мужчине мне мерещился Вовка. Но стоило присмотреться — и надежда гасла. Снова не он.
Только в автобусе я осознала: у меня нет плана, где остановиться на ночь. Не идти же, в самом деле, к отцу. Оставалось надеяться, что за время моего отсутствия здесь появилась хоть какая-нибудь дешевая гостиница.
Я смотрела в окно, и внутри всё сжималось. Караганда изменилась. Фасады домов, когда-то одинаково серые, теперь пугали своим убожеством: одни облупились до самого кирпича, другие стояли заколоченными. Опустевшие здания смотрели на мир черными глазницами окон, словно слепцы, потерявшие надежду.
Город был на грани разрушения. В свое время многие уехали в страны СНГ, побросав квартиры, и теперь пятиэтажки стояли пустыми — целыми подъездами, а то и домами. Раньше с приходом темноты здесь было просто страшно ходить. Сейчас Караганда немного ожила, улицы приводили в порядок: заброшенные здания забивали щитами, чтобы не портили вид. Но нормальных дорог, как и прежде, не было. Я подпрыгивала в автобусе на каждой выбоине и невольно вспоминала Брест, успевший стать мне родным. Там были ровные, ухоженные дороги, по которым машины плыли почти бесшумно. Телефон я так и не включила — всё оттягивала разговор с Олегом. Решила для себя: как только устроюсь на ночь, сразу же отправлю ему сообщение.
Гостиницы в городе были, но цены в них оказались для меня слишком высокими. Я вышла на крыльцо и остановилась в растерянности, прикидывая, куда податься дальше. Вдруг кто-то позвал меня по имени:
— Лиза! Лиза, это ты?!
Обернувшись, я увидела пожилую женщину, которая, по всей видимости, просто проходила мимо.
— Лиза Кузнецова! Господи, как ты изменилась! А глаза-то — мамины, — она радостно обняла меня. — Ты что, не узнаешь? Я же ваша соседка по площадке. Тётя Маша! Ты у нас частенько бывала, когда ваш… да ладно, что об этом вспоминать.
— Тётя Маша, извините, я вас сразу не узнала. Рада вас видеть! — В голове мгновенно всплыли воспоминания о тёплой уютной кухне, пирожках и горячем чае. Я заулыбалась во весь рот.
— Ты как? Откуда? — она засыпала меня вопросами. — А почему тут стоишь? Переночевать негде? Так пошли ко мне! Я, правда, переехала в другой район, но ничего, места хватит. К отцу-то сейчас не уедешь, автобусы уже не ходят.
— А что, отец переехал? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Да, как ты сбежала, он сразу в совхоз подался. Ну что, пойдём?
Недолго думая, я последовала за ней. От бывшей соседки исходило какое-то родное тепло, а интуиция подсказывала: именно от неё я смогу узнать правду об отце.
Квартира оказалась однокомнатной, на втором этаже. Я вошла и сразу почувствовала домашнее тепло и уют. Вспомнилась мама, и на глаза невольно навернулись слёзы. Я незаметно смахнула их рукавом толстовки, но тут взгляд упал на книжную полку. Там, в простой рамке, стояла фотография: тётя Маша и моя мама. Совсем молодые, красивые... Только у мамы в глазах застыла какая-то глубокая печаль. Сдерживаться больше не было сил. Нахлынувшие воспоминания оказались сильнее меня, и я разрыдалась в голос.
— Поплачь, дочка. Иногда это просто необходимо, нельзя всё в себе держать, — тётя Маша по-матерински ласково поглаживала меня по спине, пока я не затихла. — Ну всё, будет... Пойдём лучше на кухню, Лиза, чаю попьём. У меня как раз твои любимые пирожки с капустой есть. Ты ведь совсем голодная, милая. Пойдём.
Крохотная кухонька встретила меня домашним теплом: на подоконнике в глиняном горшке стоял пышный цветок, а накрахмаленные занавески добавляли уюта. Здесь всё казалось родным и знакомым. Мы сидели за столом, и за неспешным чаепитием завязался разговор. Точнее, тётя Маша осторожно расспрашивала, а я отвечала — скупо и коротко, стараясь не вдаваться в лишние подробности.
— Да, ты очень изменилась, Лиза. А этот пирсинг и тату… из-за них ты совсем на себя не похожа, — тётя Маша вздохнула, внимательно меня рассматривая.
— В каком смысле, тёть Маш? — с удивлением спросила я.
— Когда ты приходила ко мне ещё маленькой, ты была такой хорошенькой, доброй девочкой. А потом всё резко переменилось. Ты стала напоминать запуганного зверька. А уж после того, что случилось с Вовкой…
— А что с ним случилось? — я замерла, так и не поднеся чашку к губам.
— Ты совсем не помнишь? — я отрицательно покачала головой, и она тихо продолжила: — Тебе тогда лет пять было, ты дружила с мальчиком. Вы часто бегали на пустырь, к какому-то старому заброшенному дому. Вы ещё всё рассказывали, будто там привидения водятся. И вот однажды ты прибежала вся в слезах, глаза огромные от ужаса, кричала что-то невнятное... А потом вдруг потеряла сознание и упала без чувств.
Тётя Маша вздохнула, помешивая чай.
— Тебя скорая забрала. Мама твоя потом рассказывала, что ты три дня в коме пролежала, врачи говорили — клиническая смерть была. Но ты выжила, выкарабкалась.
— А что случилось с Вовкой? — голос мой сорвался, а сердце в груди застучало так гулко, что, казалось, оно бьется где-то в самом горле.
— А Вовку нашли мёртвым в том старом доме, — тихо произнесла тётя Маша. — Видно, зашёл он туда из любопытства, испугался чего-то и бросился бежать. Споткнулся, неудачно упал и ударился головой. Милиция потом сказала — несчастный случай. Скорее всего, ты всё это видела, оттого и прибежала сама не своя. Но сердечко твоё не выдержало... Ты ведь с самого детства слабенькой была.
— А что родители? — едва слышно спросила я.
— Ты имеешь в виду родителей мальчика? — уточнила она. — Они после похорон почти сразу уехали в другой город, не смогли здесь оставаться.
— А мои родители?
— Твои? — тётя Маша тяжело вздохнула. — Отец после того случая пить начал. Словно с цепи сорвался, стал над матерью издеваться. А она всё терпела, бедная... Да ты и сама, наверное, это помнишь.
— Сколько раз я её просила: брось его, уезжай! А она ни в какую, всё прощала этому тирану, — с горечью воскликнула я.
— Сначала она его любила, — тётя Маша тихо вздохнула, — а потом жалела. Он ведь был таким несчастным...
— Несчастным?!
— Да, Лиза. Ему пришлось многое пережить и в детстве, и в молодости.
— Но это не повод издеваться над близкими! — я вложила в эти слова всю накопившуюся ненависть. Тётя Маша даже отшатнулась.
— Да, ты изменилась, Лиза, — тётя Маша посмотрела на меня долгим, печальным взглядом. В её глазах я ясно видела, как она с сожалением вспоминает ту испуганную маленькую девочку, которой я когда-то была. Теперь же на её месте она увидела девушку, обросшую колючими шипами — сквозь них теперь было не разглядеть прежней робости.
— Но я всё же надеюсь, что когда-нибудь ты изменишь своё мнение. Ладно, уже поздно. Пойдём, поможешь мне достать раскладушку.
Я молча кивнула, чувствуя, как внутри всё ещё клокочет глухая ярость. Перед глазами вспышками проносились обрывки того, чего тётя Маша никогда не видела: тёмные углы нашей старой квартиры, тяжёлые шаги отца в коридоре и тот самый страх, который годами заставлял меня сжиматься в комок.
Хорошо, что этот разговор наконец закончился. Ещё минута — и наружу вырвалась бы вся правда о том, что этот «несчастный» человек вытворял со своей собственной дочерью.