СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ
Питкко Микко с нескрываемым изумлением оглядывал жилище старого друга, в котором прежде бывал он ещё во времена «Долгой вражды» — Питкя виха — возвращаясь как-то из дальнего рейса-retki по тылам веняйстен.
Тогда это ещё была всего лишь тихая и малоприметная деревушка из двух-трёх курных домиков-пертти в лесной глуши Карьялы к югу от Руоколахти. Теперь же его взору открылась самая настоящая кнаапская усадьба со множеством надворных построек.
Поглядеть действительно было на что. Посреди просторного двора среди загонов для скота, птицы и прочей домашней живности, хлева, конюшни, амбаров для кормов, всевозможных клетей и кладовых-aitta на высоких столбах для хранения вяленого мяса, сушёной рыбы и шкур, а также стоящих в некотором отдалении парной-кюлпютупан, двухэтажного амбара-лухти и риги с гумном — риихилуува, возвышался добротный, не менее четырёх, а то и пяти сюли* в ширину, сложенный из мощных брёвен дом-talo. Под его пологой двускатной крышей, клинчатыми плашками-пяреет крытой, которые веняйсет «лемехом» или «дранкой» называют, тёплая жилая изба-pertti и холодные сени-porstua располагались.
____________________________________
*Один сюли соответствовал расстоянию между кончиками пальцев обеих рук взрослого мужчины, горизонтально раскинутых в стороны.
Обычное-то крестьянское жилище-tupa в Саво и присайменской Карьяле лишь из одной избы-pertti с единственной глухой печью-kiuas, из дикого камня сложенной насухо, и пристроенных к ней сеней-porstua состояло. Дым, прямо из устья печи выходивший, к потолку поднимаясь, тепло под кровлей накапливал. А после сквозь волоковые окошки, заслонки в крыше или раскрытые двери выходил наружу. Все maalaiset искусными истопниками были — дым под потолком ровным слоем стелился, внизу же на лавках воздух чистым и тёплым вполне оставался.
Лишь королевские наместники в замках Турку и Вийпури, кнаапы, епископы и самые богатые из торговцев роскошь в виде каминов и дымоходов себе позволяли.
На почётном же месте в главной и тёплой половине избы-тало, у самой печи, по обыкновению бабушка восседала — старейшина рода, многочисленными домочадцами окружённая. Лишь с наступлением тепла она обычно в уютную камору в верхней части чистой и прохладной кладовой-лухти перебиралась.
— Гляди-ка, Ийвана, — смеясь, хлопнул Микко по плечу стоявшего рядом и державшего лошадь под уздцы коренастого чернобородого мужчину мрачного вида с ужасающим багровым шрамом поперёк лба. — Вот это обосновался наш херра капрал, так обосновался! И всё это, покуда мы по тылам рюссиен, будто ужи-рантакяармейта, на брюхе ползали!
— Кто ползал, а кто и водою ходил, — уклончиво буркнул в ответ чернобородый.
— Ну, уж, тебе-то самому, Микко, грех прибедняться, — широко раскинув руки для дружеских объятий, с улыбкой вышел навстречу гостям Юхан Тахвонпойка. — Помню-помню! Немалую долю добычи взял ты при Нарве, когда командующий наш Пунтус нам город на целые сутки для разграбления отдал. Да несколько тюков шкур королевским жалованьем получил. Или всё так и спустил в Вийпури после войны в винном доме?!
— Куда мне за тобой с твоими-то седельными ящиками, набитыми добром доверху, было угнаться! Недаром же и skotti Крэиллом тебя прозвали. Прозвище, оно ведь о любом человеке больше его имени скажет, известное дело. Вот я, к примеру, Саволайнен оттого, что отец мой из Саво был родом, а Питкко — просто Долговязый значит. Всё потому, что худой и длинный! А Ийвана вот, — показал Микко сложенной вдвое плетью на стоявшего рядом бородача, — Рюсса прозывают, потому что он же и есть рюсса! Из веняйстен-рюссиен, проклятье, чтоб мне провалиться! Voi Jukolauta!
Довольный своим каламбуром, Микко расхохотался.
— Но о таком хозяйстве, как твоё, Юсси Тахвонпойка, честно признаюсь, у меня дома, в Ряйсяля, и мечтать не приходится! Завидую тебе! Справного хозяина-кнаапа и за целую шведскую вирсту видно!
Вот, мы — даром, что сами все рялсси и королевское освобождение от налогов имеем… А всего заработанного нынче только и хватает, чтоб худо-бедно семью прокормить. С пропитанием в наших-то краях совсем стало бедово. То неурожай год за годом, то лесные разбойники, karjalan sissit*, налетят да пожгут всё сызнова! Как ты тут на самом пограничье так окреп, можно только диву даваться.
________________________________________
*Корельские православные партизаны, шиши (финск.)
— Да сунулись пару раз и к нам незваные гости, — смущённо почесал затылок Тахвонпойка. — Так я ведь всех мужчин в округе риттарским премудростям обучил. По окрестным лесам волчьи ямы с колышками да засеки на тропах устроены. Встретили раппарит этих, как подобает… Надолго запомнят. Кому ноги унести свезло...
ИЙВАНА РЮССА
Чернобородый спутник Микко, Ийвана Рюсса, прибыл в Вийпури, пройдя на карбасе своём рыбацком из самой Невы мимо «Берёзовых островов» Бьёркё и пристани в Койвисто до мыса Катапяа с крепостью.
Причалив к длинному пирсу в Торговой гавани, от которой начало Южная улица — Этелякату брала, через Портовые ворота Хаконинпортти, мимо собора и рынка перед ним, раскинувшего ряды на Сууритори — Главной площади, направился он прямиком к городской ратуше.
Торговые люди и разномастные пройдохи из Московского царства постоянно и с давних пор обретались в шведском Выборге, являясь настоящей головной болью здешних правителей.
Купцы эти беспрестанно меж собой ссорились, затевали свары, драки и вели бесконечные судебные тяжбы. Выборгский наместник Клас Кристерссон Хорн в 1560 году даже жаловался на них самому королю Швеции: «Шведы и немцы, которые имеют дела с ними, прекрасно знают, как паскудно и лукаво они действуют», — сообщал наместник.
Приезжим торговцам-кауппиайлле строго-настрого запрещалось расхаживать со своими коробами по городским улицам, предлагая сомнительный товарец и сбивая цену. Нарушение запрета разносной торговли сурово наказывалось, и в Похьянмаа дело даже закончилось однажды массовой казнью решивших пренебречь этими правилами коробешников.*
______________________________________
*Старорусское диалектное слово, зафиксированное в памятниках письменности и народных говорах Северо-Западной Руси (Новгородские и Псковские земли).
Взамен же купчикам-рюсса предлагалось арендовать несколько домов в Выборге, где они могли бы вполне пристойно устроить свои лавки, как и прочие добропорядочные торговые гости.
Совет ратманов уже готов был целую улицу выделить торговым людям из Рюсланда. При том, что ещё и таможенный сбор эти торговцы уплачивали почти вдвое меньший, чем остальные иноземцы.
Потому к явлению Ийвана пред очи шведских морских властей те поначалу отнеслись весьма настороженно. Но хорошие моряки в Швеции всегда в чести были, а этот рыбак оказался не какой-то там залётно-забытый kaupustelija-лотошник.
Вдобавок всеобщее одобрение вызвала отвага угрюмого рюсса, который без обычного сопровождения шведских военных кораблей в одиночку провёл свой бот мимо острова Туппурансаари под самым носом у ревельских пиратов, так и кишевших в здешних водах, подобно отвратительным морским миногам или морским котам-хвостоколам с датских и шведских берегов.
Рыбак выправил себе и тут же звонкой монетой оплатил королевский патент на право ловли трески и торговли ею, выложив на стол перед изумлённым шведским чиновником вместо обычной связки беличьих шкурок увесистый кошель серебряных «ефимков с признаком». Подписав заодно и обязательство поступления своего на военную службу по зову наместника, чем избавил себя и от уплаты налогов в дальнейшем, и заслужил определённое расположение властей к своей персоне.
После чего, с учётом военного времени, немедля откомандирован был на один из шведских каперских кораблей, бороздивших воды Восточного моря — Итямери. Где вовсю кипели ещё морские сражения с нанятыми московским царём датскими пиратами.
Во времена перемирий, будучи опытным лоцманом, знавшим все мели и подводные камни, водил он потом суда от Вийпури до Инкери и самых островов эстляндских, добывая заодно сведения о передвижениях войск и состоянии дел в Московском царстве, получая за то жалованье зерном и солью.
Отличился капер Ийвана и во время сражения при острове Мюкериккю, когда в мае 1581 года войска шведские предприняли попытку похода на судах через Лаатокку из Кякисалми-Кексхолма на Аунуслинну.
Присоединившись к флоту Сииварта Якобсона в Куркийокском заливе вместе с местными рыбаками, Ийвана Рюсса первым при абордаже на борт корабля ворвался и немало голов других рюссиен порубил саблей.
Многие суда их потоплены были в той битве, другие же на всех парусах и вёслах поспешно прочь к восточному берегу — Aunuksenranta, уходили.
Так близка казалась победа! Но высаженное на берег у Олонца-Аунуса войско к востоку от Лаатокки жестокую неудачу потерпело — и наголову разбито успевшими собраться с силами веняйсет было. Сам командующий озёрным флотом Якобсон к ним вдобавок и в плен угодил.
Ийвана с разрубленной бердышом головой из боя на себе рыбак-карьялайнен из Килполансаари, что к югу от Куркийоки, Паавали Ретукапала вызволил.
У самого этого Паавали — Павла по-венетски, который кормчим на шведском судне служил, два зятя имелось — один в Москве обретался, другой же в Олонце-Аунусе. За те сведения, что через них узнавал он и передавал шведам, получал рыбак жалованье — так же зерном, солью и шкурами.
НА СЛУЖБЕ ШВЕЦИИ
В службе Ийвана Рюсса и карьялайнена Паавали шведам по тому времени ничего необычного не было.
Немалое число тех, кто оказался в результате военных действий на перешедших под власть Швеции землях, присягнуло на верность королю Юхану III.
Шведские суда по Лаатокке водили лоцманами такие же, как Паавали, рыбаки-карьялайсет.
Иных несчастных из оных схватили потом и предали смерти сисситы олонецкие, что то и дело на рыболовные промыслы в Асила нападали.
Многих жителей Лаатоккской Карьялы и Инкери упоминают военные отчёты Вийпури, Кякисалми и Олавинлинны: рыбаков, крестьян, мастерового люда как тех, кто верой и правдой шведскому королю служил!
Священник прихода греческой церкви в Куркийоки Илия и с ним куркийокские рыбаки и крестьяне, а также староста Сордавалы Тахти Теппанен среди них были.
Напрасно было бы думать, будто во времена, когда даже знатные дворяне с лёгкостью от одного государя к другому по соображениям личной выгоды переходили, а клятвы верности лишь девизами для украшения рыцарских гербов только остались, простые земледельцы вдруг стали бы иначе поступать как-то.
Свои-то ведь господа порою ещё и похуже, чем пришлые были. Тем паче, когда речь не о выгоде шла, а о жизни и смерти.
Хотя всем, кто лазутчиками на шведской службе состоял, жалованье платили исправно! В первое время разведчики и проводники шкуры и ткани получали в награду, но по окончании перемирия зерно и соль стали более всего цениться.
Одних только именитых бояр, перешедших на шведскую службу, которых именовали «байорами» — или ryssbaijorer, из знатных самых родов боярских царства Московского, десятка полтора было!
Пустеющие погосты Лаатоккской Карьялы начали крестьяне из ближних и дальних приходов-сокнов Яаски, Эуряпяа да Муола заселять, которые за то на три года освобождение от налогов получали.
Ни следа не осталось от былой веняйской Корелы, ставшей ныне Кексхольмом — «Кукушкиным островом» то бишь по-шведски.
Последние защитники крепости, при штурме спасшиеся, в пределы Московского царства после бежали. Дома же их, как и деревянные укрепления Корелы, дотла сгорели, когда Понтусс Делагарди повелел город калёными ядрами обстреливать. Тогда-то новые хозяева — шведы, на месте пепелища каменное строительство развернули.
Отовсюду шли в место это кузнецы и каменщики, столяры и колёсники, мельники, пивовары и торговые люди. Кипела новая жизнь, строился город, и начинало уже казаться, что так оно всё было от века и так всегда будет.
Оставшиеся на стороне шведов веняйсет — мастеровые из Инкери, пленные и бояре с семьями да челядью, отправлены были в Або на проживание.
Многие из бояр за службу королю Швеции землями в Эстляндии вознаграждены были. Средь прочих известны имена служилых дворян Афанасия Семьякина и Афанасия Бельского стали, что в Ивангороде до этого в остроге томился. Семь лет спустя довелось ему снова в Кексхольм вернуться, чтобы своими глазами суд и казнь схваченных шведами «karjalan sissit» увидеть…
КИРИЛА РОГОЗИН И КЛАС ХЕРМАНССОН ФЛЕМИНГ
Кто знает! Кабы не бесчеловечная жестокость шведских командующих с их наёмниками, отца и сына Флемингов, против мирных крестьян-карьялайсет и еретиков — исповедников веры греческой, то, может, и вовсе не бежал бы народ в Беломорье, заонежские погосты и глухие места Замосковного края. А то, может статься, что и sissit никаких вовсе не было.
Но как сотрёшь из памяти потомков монастыри да деревни, сожжённые «немцами», и загубленные невинные жизни людские?
Даже знаменитый самый и грозный вождь sissien — «сиссипяалликкё» Кирила Рогозин, а и тот поначалу новой шведской власти присягнул на верность.
Рогозиным-то он не по родовому прозванию опричников прозывался царских! А оттого, что за стеной из зарослей камыша — «руокосеиня», со своими людьми прятался.
Заручившись коронной охранительной грамотой-лейдебрев взамен обязательства преданной службы своей королю Юхану, так и жил бы себе да поживал и дальше наш Кирила в деревне своей Мийнала на берегу речки Тулемайоки в Салминском погосте.
Да на беду, посреди ночи нагрянули как-то в деревню разорявшие округу наёмники-palkkaknehtit из вторгшегося через Китее, Пялкъярви, Суйстамо и Тулемаярви на Олонецкий перешеек в месяц тухкакуу, как по-карьяльски февраль-helmikuu зовётся, двухтысячного шведского войска.
Командовал экспедицией молодой и амбициозный хёфвидсман, новоиспечённый комендант Олавинлинны — Клас Херманссон Флеминг. Того самого Хермана сын, что девятью годами до этого уже залил кровью всю землю Лаатоккской Карьялы — от Куркийоки до Кякисалми. За разорительные набеги казаков и татар мстил невинным!
Полной неудачей своей при штурме Олонца-Аунуса обозлённый, повелел молодой Флеминг своему войску берега Лаатокки дотла выжечь.
Пытающимся спастись несчастным не удалось найти прибежища даже за стенами засорённой вояками Флеминга обители Свято-Троицкой, где останки преподобного старца Александра Свирского упокоены были.
Сын словно навёрстывал то зло, что отцом его недоделано было прежде. Бессмысленная жестокость которого недовольство и раздражение даже самого короля Юхана вызвали. В году 1577 Его Величество лишил Германа Флеминга должности командующего, войска под начало Понтуса Делагарди передав.
Шведская грамотка-лейдебрев, однако, не помогла Кириле. Опьяневшие от вина и крови кнехты-наёмники вид сделали, что слов его не разумеют да и читать не умеют. И как ни кричал он им, что и сам на службе короля состоит, всё имущество его разграбили, бумагу же за подписью коменданта Кексхольма, коим тогда не кто иной, как сам Герман Флеминг был, хохоча, порвали надвое и к ногам своим бросили, а самого карьялайнена побили нещадно.
Едва оправился Кирила от побоев, как, втуне надеясь ещё по наивности своей на управу от обидчиков, вскочил на лыжи и устремился вдогонку за отступающим шведским войском, дабы суда и правды у самого командующего добиться.
Свеннеры-оруженосцы из свиты последнего уже собирались было просто зарубить назойливого мужлана-пунакаулан в его порванной и перепачканной сажей и кровью одежде, но тут на шум из крытой повозки-vagn соизволил выглянуть сам молодой Флеминг в наброшенном на плечи плаще с меховой подкладкой.
Изумлённым взглядом плечистого рыбака-fiskare смерив, которого с двух сторон цепко держали за руки его подручные, он лишь пожал плечами:
— Солдаты те действовали согласно моему приказу. Странно весьма, что ты вообще жив остался и даже смеешь ещё требовать что-то. Что ж, видимо, чрезмерное добросердечие не чуждо даже моим суровым воинам! С них я ещё спрошу за неисполнение… Что до твоего дела, полагаю, что тебе следует подать жалобу теперешним властям Кексхольма, ведь вопрос твой касается утраты имущества. А значит, не в компетенции меня лично или моих профосов. Впрочем, мы можем у самого хёфвидсмана того фанике спросить это, что послан был твою деревню от moskovitiska hantlangare — московитских приспешников зачищать. Пусть поведает нам, как обстояло всё истинно…
Бефэль отряда наёмников, сухощавый угрюмый кнехт с большим ртом и длинными, цвета грязной соломы волосами, что неряшливыми космами ниспадали на плечи из-под украшенного замызганным плюмажем чернёного бургонета, скривив губы и нахмурившись, хрипло прокаркал по-шведски:
— Было слишком темно, херр бефэльхаваре, чтобы разобрать написанное на том клочке бумаги, будь я проклят, ихь виль фердамт зайн!
— Вот, видишь, карэльска*, — развёл Флеминг руками. — Вины солдат моих в твоём несчастье нет!..
____________________________________
*Старинное пренебрежительное шведское обращение солдат к местным карелам.
Обернувшись к своему казначею, тут же скорчившему кислую мину, Флеминг приказал всё же выдать Кириле один серебряный далер в возмещение понесённых убытков.
Но, мгновение помолчав, приподнял брови и сделал останавливающий жест рукой:
— Впрочем… Ничего ему не давайте! Пусть эта чернь в пограничье и коронные фискаре-рыбаки к смиренному повиновению привыкают. Всем платить — казны никакой не хватит. Хотя нет, всё-таки… дайте! Господин профос! С десяток ударов плетью этому еретику — за его непомерную дерзость, ему, полагаю, вполне достаточно... Если же он опять останется недоволен, можете его просто вздёрнуть.
Свидетели этой сцены, бефэли Флеминга, одобрительно посмеялись остроумию и находчивости своего молодого предводителя. Даже мрачный немецкий хёфвидсман скривил рот в подобии усмешки.
…Вне себя от ярости, жестоко униженный и избитый, швырнул Кирила в костёр клочки разорванной шведской грамоты, в гневе раскидав тлеющие головни и растоптав даже сам пепел от коронной бумаги.
В верных Московскому царству карьяльских переварах близ озера Туломдъярви нашёл он не только приют и убежище, но и сотни готовых драться вчерашних крестьян-карьялайсет.
Со всех сторон, подобно разъярённым диким пчёлам, сбивающимся в рой, начали прибиваться к Кириле такие же, как он сам, обозлённые разгулом солдатни Флеминга и обездоленные войной охотники, рыбаки и крестьяне.
Ведомые своим «сиссипяалликкё», небольшими отрядами совершали karjalan sissit далёкие набеги в глубь Лаатоккской Карьялы, доходя порой даже до Инкери, Саво, Саймаа и окрестностей Вийпури.
На юрких и быстроходных челнах — от Салми и Олонца-Аунуса на востоке до Кексхольма-Корелы на запад и Куркийоки на севере, атаковали они суда шведов и перевары покорившихся шведской короне рыбаков по всей Лаатокке.
Более всего же гнев этих мстителей на головы тех несчастных обрушился, что не покинули родные места и остались на отошедших Швеции землях.
В который раз объятые горем и ужасом крестьяне, уходя от невзгод войны, целыми деревнями снимались с места, ища прибежища на чужбине.
К юго-западу от Симпелеярви на лесные хутора саволайсет налетал, подобно снежному вихрю, отряд Микко Ялкинена из Куркийоки.
Так миролюбивых крестьян и рыбаков к северу от Лаатокки, гостеприимно поначалу встретивших шведов, разозлил достойный сын своего отца из рода Флемингов на кровавом пути своём от Олонца-Аунуса!
КУРКИЙОКИ
Кто только не жёг, не разорял несчастные Куркийоки!
Место это, что новгородцы Кюрьясом называли, а карьялайсет — Куркийоки, что Журавлиная река означает, со шхерами его, церквушками да деревеньками рыболовецкими, легендами с незапамятных времён овеяно было.
Древнее поверье гласит, что журавли, с юга на север летящие, на каждой стоянке одного из сотоварищей оставляют дозорным, что в лапке поджатой камень держит, чтоб на посту не заснуть. Вот и Куркийоки к северу от Лаатокки, как тот журавль, извека на страже стояли.
Сказывали, что жил здесь некогда народ великанов-метелилайненов. Прозвали их так оттого, что великий гул и тарарам производили они, когда сквозь леса пробирались. Словом же «метели» стародавним карьялайсет чужаков из заморских земель прежде кликали, чьих речей злых и шумных воинских кличей не понимали. Со временем забылись давние распри, лишь о метелилайненах память сохранила легенду.
Из исполинских валунов, которые простому человеку и с места не сдвинуть, строили они свои святилища и неприступные крепости.
Широкие груды камней тех так и высятся вдоль берега Лаатокки в Риеккала.
На пологом склоне холма Лапинмяки по сей день стоит каменный стол в окружении каменных стульев. В Римминсуо возлежат два исполинских валуна Вахакивет, которые, по преданию, вывернул из земли великан Йяттилайнен в поисках клада.
А в Осиппала, что на окраине деревни Харви, длинными грядами протянулись оборонительные валы прежних таинственных обитателей.
Недаром через несколько десятков лет всего королева Кристина поселению имя Kronoborg дарует — «Королевская крепость».
Но когда людей стало приходить всё больше и больше, ушли из этих мест метелилайнены. Говорят, на Север куда-то.
В год 1570, покуда тсаари грозный — Ийвана Йулма, планы по взятию шведского Ревеля в Ливонии строил, в Куркийоки большим отрядом на государев правёж опричники его нагрянули.
Как за два года до того боярский сын Басарга Леонтьев в Беломорье Варзугу, дворы поморские и побережье Карьялы разорил, так и в Кюрьяском погосте треть домов в округе пожгли опричные, а два десятка разграбили.
Тринадцать несчастных лютым пыткам подвергли царёвы прислужники. Выведывали всё, где сокровища покинутой насельниками обители на острове Каннансаари спрятаны. А тридцать невинных душ и вовсе убили.
Едва оправились кюрьясцы от одной беды, как тут же нагрянула следом другая.
Вышедший из Выборга, чтоб за татарский набег прошлой зимою на Уусимаа отомстить, командующий Херман Флеминг во главе шведского войска явился теперь с запада в Куркийоки и Отсаланлахти.
И снова людей, кто спрятаться не успел, погубил немерено и жилища пожёг их, ибо после царских опричников грабить в них уже было нечего.
Найдя две церквушки заброшенных и пустой монастырь на Каннансаари, и те огню предать повелел. А в донесении своём королю Юхану бахвалился, что рюссам «кровавое Рождество устроил».
По всему побережью запада Лаатокки прошлись тогда войска Флеминга. Кровавый след стелился позади них да тлели дымящиеся развалины и пепелища. Покуда в Систербеке не подписано было новое перемирие на два года.
В скалах окрестных у тутошних обитателей уж и расселина была одна заветная, куда все они спешно прятались, едва прослышав о приближении всякой новой военной напасти.
Потому, когда после взятия Корелы-Кякисалми войском Делагарди набранные в Вийпури отряды-ностовяки и охочие люди, ohotniekat, из Саво, а с ними рыбаки-корабелы с Лаатокки в Куркийоки вступили, во главе гурьбы крестьян явился навстречу к ним сам настоятель церкви веняйской, что на скале Михкали стояла, — отец Илия.
И, в пояс поклонясь, о покорности Куркийоки королю Швеции объявил. Прося взамен лишь милосердия шведского воинства к здешним жителям, кто не бежал ещё в ужасе в Иломанси и погосты лопские.
Вправе ли кто-то осуждать и упрекать в малодушии этих тружеников? Для которых, по правде говоря, одни угнетатели отличались от других лишь языком, каким требовали от них покорности и уплаты податей, да изощрённостью в способах правежа и убийства…
БЕГЛЕЦЫ ВЕРЫ ГРЕЧЕСКОЙ
Как веняйсет, так и карьялайсет веры креккской — или веняйской, как чаще говаривали, с давних пор из владений Великого Новгорода, а позже и Московского царства за свейский рубеж переселялись.
Имена их и поныне хранят налоговые ведомости прежнего Шведского королевства.
Космы, Косты, Фирсы, Харитоны, Тарасы, Никиты да Моисеи по прозваниям «Рюсса» и «Веналайнен» мирно и беспрепятственно крестьянствовали себе в Саво, Северной Похьянмаа, Лапландии и Кайнуу — в местечках Илмола, Коройсниеми, Лаутиосаари, Кийминки, Кестиля, Курола, Ревонлахти, в Вуокки и Нуасъярви…
Веру лутеранецкую, однако же, лишь тогда принимали, когда жену себе из здешних женщин брали. А случалось, и обратно в греческую церковь переходили — никто не неволил в то время!
В лето 1494 года с полсотни карьялайсет бежали из Ровдужского и Сакульского погостов в приход Яаски от притеснений, творимых людьми нового владельца поместий в Передней Кореле, ставленника Москвы — служилого человека Ондрия Никитина, сына Пушкина.
Прежний-то хозяин вотчины, купеческий староста в Великом Новгороде, боярин Марк Панфильев, человек добрый и не дравший три шкуры с крестьянина, по приказанию Великого Князя Ивана III после покорения Москвой новгородчины в острог был брошен.
Об одном из тех непокорных — Холопе Ондрееве, дошли сведения до потомков...
Видно, хуже, чем к собакам, относились московские помещики к крестьянам Карьялы, если даже ни имени, ни прозвища своих у несчастного не было. А так и прозывался он «холопом» попросту. Но, тем самым, дав и начало новому роду Холаппа в Остерланде! Потомки же того карьялайнена, взявшего потом имя Олаф, и поныне живут где-то в Похьянмаа.
И после искал простой люд прибежища от немилости царской, произвола опричников, непомерных податей и гнёта боярского.
От начала века в шесть крат за семь десятков лет налоги выросли с обжи, коей мерялись размеры земель пахотных на одного крестьянина с лошадью. С должников спрос был суровый — царёвы люди батогов-то не жалели для смердов… А то и на дыбу могли вздёрнуть. А уж ободрать как липку да по миру пустить — обычное дело было.
Повальное бегство после запрета Юрьева дня и введения опричнины началось.
Подобно разбойничьим шайкам или иноземным захватчикам, рыскали опричники по городам и весям, верша правёж и творя беззакония и немыслимые злодейства.
«Бежал безвестно от царёвых податей, двор сожгли опришные», — дьяками в розыскных делах беглых карьялайстен писалось.
Знать, не всем по душе была доля холопская! И как из иных мест Московского царства непокорные на Дон бежали, так и на севере уходил народ и в Беломорье пустынное, и в погост Иломантский, и в леса присайменской Карьялы, Саво и Северной Похьянмаа.
В подвластных Швеции землях личной кабалы крестьяне всё ж никогда не ведали. А на королевскую службу всадника снарядив, можно было и всё хозяйство от налогов избавить.
Из века в век так и повелось в порубежье, что, покуда одни воинственные супротивники почём зря колотили друг друга и резали, понапрасну моря крови проливая, разбойными набегами промышляли да планы мести вынашивали, прочие поселяне тихо да мирно рядком уживались, соседствуя дружно и молясь только, чтобы обошли их стороною война, смерть и разруха.
ТРЕВОЖНЫЕ ВЕСТИ
— Жену мою, Хеллу, и матушку нашу ты с давних пор знаешь, да и с братьями и их половинками знаком также, — широким жестом обводя восседающих вкруг широкого и длинного стола домочадцев, обратился Юхан Тахвонпойка Крэилл к Питкко Микко, усаживая гостей с собой рядом на самые почётные места, после того как мужчины вышли из кюлпютупы.
Как закон и правило испокон веков установлено в Саво и Карьяле первым делом в кюлпю париться, а уж потом пировать садиться. «Энсин меняан кюлююн йа ситтен сюёдяян» — говаривали по этому поводу саволайсет.
Гостей — и простых, и знатных — здешние maalaiset всегда в главной большой тупе привечали, где общий стол стоял и печь-uuni топилась. Но не всякий вблизи семейного очага рядом с хозяином дома и его женой мог расположиться. Для старого товарища по королевской службе и его чернобородого спутника, однако, исключение было сделано.
— А где же весельчак Хейкки? — обводя жилище глазами, поинтересовался разведчик-vakooja, словно пытался разглядеть среди сундуков, кадушек и всевозможной домашней утвари спрятавшегося младшего братца.
— Хейкки наш теперь себе на уме! Женился на красотке Майре из Вирмутйоки, дочери Симона-смоловара. Детишек нарожали кучу. Своим хозяйством обзавелись. Хотели было в Руоколахти поначалу лыжи вострить да передумали — решили под Кякисалми перебраться. В волости Рауту, что к югу от Вуоксы, в бывших деревнях карьяльских у самого озера Сувантоярви землю вроде как давать стали. Да освобождение от налогов на три года всем новоприбывшим посулили! Так что Хейкки к твоему Ряйсяля ближе сейчас, чем к нашей глубинке.
Микко лишь с сомнением покачал головой:
— Опасно стало там нынче… Да и когда не опасно было! Помнишь, как мы с Туомасом Теппойненом под началом Пунтуса Тялякарти те места разорять ходили?
— Да, Микко... Было время. Оттого и опустели они, что мы хозяев прежних из их домов выгнали, — Юсси сокрушённо головой покачал, словно сожалея о прошлом. — С другой стороны, куда бы Хеqкки тогда и другим саволайсилле податься было!
— А что же это за детвора вокруг стола ложками стучит, каши просит?
— Малыш на руках у Хеллы — младшенький мой пойка, Антти. Эти оболтусы, что постарше, на лавке — Пааво, Пертту, Симон и Кари. А Ласси, Пекка и Матти — племянники, сыновья Олли…*
_________________________________________
*Подлинные имена сыновей Олли Тахвонпойки (Олафа Степанова), которые переселились к озеру Сувантоярви, зафиксированы в шведских поземельных книгах Кексгольмского лена за 1580–1590-е годы и цензовых списках волости Рауту начала XVII века.
Закончив, наконец, перечислять и представлять другу свою многочисленную родню, чинно восседавшую рядком за одним столом с ними, Юсси вдруг спохватился, что гостям неплохо было бы как следует промочить горло и подкрепиться с дороги. Тем более что Ийвана Рюсса давно уже бросал тоскливые взгляды в сторону ларя со снедью и бочонка с олутом.
Женщины подали к столу ячменную кашу, хлеб, масло, квашеную лососину и отварную холодную лосятину.
— Да, брат-вели, — завёл разговор Микко, вытирая рукавом с пышных рыжих усов пену от олута после того, как прибывшие утолили первый голод. — Устроился ты тут крепко. На славу! Жаль, если придётся потерять всё снова…
— С чего бы? — недоуменно приподнял бровь Юсси. — Налоги я не плачу по закону, отчего же его милости королю Юхану вдруг собственности меня лишать?
— Да ты что, Тахвонпойка, совсем в этой глуши лесной одичал? — покрутил головой Микко, отвечая вопросом на вопрос. — Или вести до вас совсем не доходят? Война, брат, идёт!
Закончилось то перемирие, что на Плюса-йоки девять лет назад с тсаари Ийваном Йулмой мы заключали. Да он-то сам через год всего после того и помер. Говорят, свои же бояре его задушили. Больно свиреп был, душегуб старый, недаром «Жестоким» за то прозывался!
— О том, что уж два года как снова сражения полыхают, мне хорошо известно! Но все они от наших мест далеко покуда. На севере всё да в Ватьянмаа — в земле ватьялайстен. С какой стати я волноваться о том должен?
— Как по мне, — хмуро вставил Олли Тахвонпойка, — так Йулма этот — обычный венценосный самодур-заправила, а прочих ничем не грознее. Все эти скипетродержцы, да не прогневается на меня досточтимый король Юхан, одним мирром помазаны! Даром, что под Вейсенштейном в Эстляндии этот Ийвана Василюнпойка всех пленных в гневе живьём сжечь повелел. Когда его верного холопа и палача Малюуту при штурме крепости свинцовой пулей в грудь из аркебузы-хакапюссю со стен сразили… А с иными — и пониже рангом — ему всё одно не сравниться. Взять, к примеру, вот хоть наших Флемингов… Дай таким только на трон усесться — и пиши пропало. Полетят головы… Из-за их жестокости и все карьялайсет по Лаатокке на нас ополчились.
— А мне сдаётся, что с тем Малюутой дело вовсе нечисто! — живо присоединился к разговору друзей Матти, один из братьев, уже хлебнувший изрядно олута. — Ой, не иначе, любил его тсаари веняйский, будто девку! Ну, как иной раз бывает, когда один из двоих с виду вроде муж-mies, а по всему, выходит, что как бы и баба… Иначе, с чего бы он вдруг так от ярости обезумел? Подумаешь, вейводи в битве головы лишился! С кем из вейводеен не бывает такого… Да мало на свете их, что ли, вейводеен этих? Одним больше у тсаари их, одним меньше. Вот не пойму только, кто из них двоих вместо девки-то был и как у них это делалось меж собою? С одной стороны, по чину, оно как мужем самому тсаари быть надлежало. Но с другой, сказывали, Ийвана Йулма тот сам вечно, что баба плаксивая. То корону с головы долой скинет, то татарина заместо себя на трон усадит. Малюута ж, наоборот, воин суровый, что твой жеребец с яйцами.
— Кто, Малюута? — расхохотался Юсси. — Да что ты, братец! Он же оттого Малюутой и прозывался, что росточка был невеликого, пиени касвуйнен по-нашему… — тщедушный да хлипкий. Коротышка-кяпяня. Всё чудилось ему, будто потешаются над ним прочие за его малорослость. Оттого и жесток был дьявольски, и страданиями людскими упивался в застенках. Какой уж там жеребец! Шкапа…
— А всё оттого, думаю, что в жизни тсаари с настоящими бабами не везло! — поддержал тему Олли. — Свою-то благоверную Ийвана в могилу загнал, а прочие ему от ворот поворот давали. Что королева английская, что наша Катариина покойная, жена короля Юхана, Яккеллоника. К кому только не сватался, дурак старый!
— Так ведь он, — заговорщицким шёпотом произнёс Матти, — тсаари то есть, Ийвана, говорят, потом Его милости, который вроде как невесту у него увёл, ещё и письма слал непристойные. Да такие писал в них непотребства и пакости, о которых у нас честному христианину и помыслить то грех! Ну, наш Юхан-король тоже в долгу не остался…
При этих словах жена Матти сердито толкнула его в бок локтем.
— Ты чего, Ханна? — в недоумении уставился на неё Матти. Женщина в ответ только состроила ему рожу, сделав при этом страшные глаза, словно говоря: «Да заткнись ты уже, дурень!»
Микко усмехнулся и, пошевелив усами, продолжил:
— То, друзья, давно было. Ну, а теперь вот, рюссят всё себе назад хотят воротить, что тогда потеряли.
— Позапрошлым сеченем, когда пахари дерева для пожига валят, — вступил в разговор мрачный спутник Микко, бросив деревянную ложку на дно миски из-под ячменной каши и отрезая ножом кусок холодной лосятины, — что здесь таммикуу — срединным месяцем зимы называют, с несметным войском новый царь московский Феодор Иоаннович к шведским границам подступил. С ним же во главе Большого полка князь Мстиславский, первый среди бояр, шёл, а передовым отрядом князь Хворостинин командовал. Бориска Годунов и Федьша Романов средь ближних дворовых такожде были.
Яму-город заняли с бою, а князь Хворостинин двадцать тысяч шведского войска Куставы Банери побил…
Нарву после в осаду взяли, а те из рати Банери, которые в деле уцелели, за стенами её укрылись. Да хоть и не смогли захватить крепости московиты, наместник эстляндский — Карлус Хорн, стало быть, своим умом порешил вдруг, что дале воевать нет проку.
В конце месяца лютеня-хелмиккуу тут же и уговор-докончание состряпали — и в царском лагере у Ивананлинна под Нарвою он же, собачий сын, сам его и подписал. На коленях, пёс, у московского царя с его воеводами год мира выпросил! Да, не спросив короля, ещё и три крепости им без боя в ижорской земле отдал — Ыванегород, Ийвананлинну то бишь, Копорье — Копорьянлинна, и Яму-город, Яманлинна...
— Ну, слухи о том и до нас доходили, — заметил Юсси. — Да только его милость король Юхан договор ведь тот не признал…
— Не только не признал! — подхватил Микко. — Но ещё и изменника Карла Хенрикссона, эстляндского наместника, позор славного рода Хорнов, в гневе своём смерти повелел предать! Да смилостивился и в тюрьму замка Эрбюхус его заключил. И Банер тоже попал в немилость — за то, что Нарванлинне в осаде вовремя на подмогу не поспел.
— Всё равно я что-то в толк никак не возьму, нам-то чего бояться, Микко? Войско веняйское далеко от нас нынче! Где Нарванлинна, а где наша Карьяла… — воскликнул Юсси, стукнув по столу кружкой так, что пена от олута выплеснулась наружу.
— Кто знает, Юхо, как оно всё обернётся. Ненасытность москован тсаариен всем известна...
Мы-то, вон, с Ийвана, с Плюса-йоки воевать так и не переставали… Как и командир наш славный, ратсупяалликкё — Туомас Теппойнен, который королю обязался служить до скончания дней своих.
На северной границе Похьянмаа, в Оулу, Пекка Весайнен со своими «сиссиен» с давних пор бьётся. Немало он крови врагов пролил, городов разорил и монастырей сжёг. Да у самого стрельцы почти всю семью вырезали.
Так вот, в месяц мёртвой земли, ноябрь-marraskuu, ещё один отпрыск рода Флемингов — Клас Эрикссон, что королём командующим ныне поставлен, решил Ийвананлинну назад отбить.
Да, видно, сил послал маловато — разбили наше войско, в пух и прах разбили — сяпялеикси!
Ийвана Рюсса наш — тот с прочим шведским флотом на Виенамери, в Беломорье, ходил тем летом. Надолго берега тамошние запомнят топоры и тесаки наши! Верно ли говорю я, Ийвана?
Моряк, сидя с набитым ртом, только одобрительно что-то промычал, округлив глаза и кивая в знак согласия.
— Но в то же лето и москован тсаари огромное войско послал против нас в Эстлянд, — продолжал Микко. — Да только на сей раз под Вдовом наголову расколошматили мы передовой полк княасси Толкоруккова! Сполна за всё расплатились. А его самого в плен взяли. Следом и большой полк вейводи Сереметтю изрубили весь и рассеяли. Так потрепали изрядно рюсса, что тсаари их новый Теуво, Пориис, сам взмолился о мире. Только Нарванлинну нашему королю предлагал за пятьдесят тысяч венгерских золотых дукатов выкупить!
— Стало быть, теперь снова мир? — развёл руками Юсси. — Опять не понимаю! Чего же бояться? Шайки-росвойоуккот из Куркийоки сюда если и забредают, то уж назад не возвращаются больше!
— А вот чего, — нахмурившись, понизил голос Микко. — Помнишь ли, как достославный командир наш, Туомас Теппойнен, любил не раз говаривать? «Нам с веняйстен всегда следует настороже быть!» Так и в этот раз.
Вернулись недавно из-под Ноуккората и Пяхкинялинны лазутчики наши. Карьялайнен Яакко Кумойнен, что даже в логово раппарит Руокосеиня-Рогосина тайно пробирался, Васили Рюсса, а с ним также Симан Рюсса и Яскалайнен Питкя, торговцы все шкурами из Лаатоккской Карьялы.
Вести они принесли тревожные…
Покуда в Эстлянде худо-бедно, но перемирие наступило, решил Москован тсаари, что у него перед Швецией и королём Юханом никаких обязательств нет у нас в Карьялан маа.
Старое же соглашение на Плюса-йоки по всем срокам вышло. А стало быть, и прежнюю Корелу их с погостами-поккостаа, по праву назад он забрать может.
На самом-то деле, все знают, что за планами этими не сам тсаари молодой стоит, который вдобавок, говорят, ещё и умом слаб. Замыслы те коварный боярин Пориис Коттуно всё вынашивает, который и сам давно на престол метит. Он-то Ийвана Йулма и придушил руками своими...
Снова у границ Карьялан маа нашей вейводит войско несметное собирают. Ядра в городах льют чугунные, пищали начищают, пеньку на фитили крутят, копья да сабли куют, бочонки зельем огненным насыпают... Ратных людей, пюссюмиехет, тоже в Ноуккорате всё прибывает.
Неясно покуда, где рюсса на сей раз удар наносить будут. Но что ударить готовятся, в том никаких нет сомнений. Могут и на Вийпури полки свои двинуть. А уж оттуда вглубь Королевства или к Лаатокке сунуться, где твой брат Хейкки обосновался.
Потому-то суур-пяалликкёне — главнокомандующий наш, Клас Флеминг приказал и липусто Туомаса Теппойнена готовиться к бою. Снова всех всадников под знамя его собирать повелел.
Нынче не сотня уж необученных крестьян-maalaisten под красно-сине-жёлтым знаменем-липпу, а триста доблестных санкарит, испытанных в боях рубак и разведчиков. И тот самый Лаури из Леметти, что на полном галопе пулю из пистоля прямо в глаз врагу всадить с пяти шагов может, и Ниило Партанен, который с конём вместе двух вражеских всадников с ног сшибает, и даже толстяк Матти Ихалайнен, кого рюсся и впятером повалить не сумеют! Одного только капрала Юхана Тахвонпойки средь нас пока не хватает.
Юхан Крэилл и его братья задумчиво молчали, словно переваривая услышанное. Женщины за столом со встревоженным выражением на лицах переводили взгляд с одного мужчины на другого.
Даже угрюмый рыбак Ийвана Рюсса вдруг перестал жевать и, проглотив здоровенный кусок окорока, тихонько положил перед собой на стол заскорузлые ладони, словно разглядывая их пристальным взором.
Повисшую тишину прервал негромкий и мягкий голос матери, до этого хранившей молчание в тёплом углу возле печи:
— Извека повелось так в Карьялан маа, что в одной руке у пахаря подсечный топор был, а в другой меч-миекка. А уж мечами кузнецов наших округа Руоколахти вся славится! Сколько бы, хвала Господу, ни длились мирные годы, но каждый знает, что не бывает вечного мира. Рано или поздно, но враг-вайновяки снова придёт, чтобы мужчин убить наших, пашни захватить и угодья для пожега-хухты, дома разграбить, детей увести в рабство и женщин всех обесчестить. И коль ныне приблизилось это время, никому ни в лесной глуши отсидеться не выйдет, ни за стенами замков спрятаться. Юкси куолема Херралле велкаа, куоли коска куоли — чему быть, того не миновать!* Вот и муж мой — Тахво Юхонпойка, пал в битве с раппарит...
____________________________________________
*Yksi kuolema Herralle velkaa, kuoli koska kuoli — Одной смертью Господу в долгу остаёмся, а уж когда умирать — тогда и помирать (старофинск.)
Не впервой провожать и мне сыновей на войны. Тяжело и горько было материнскому сердцу, когда первенец мой, медвежонок-Юсси, совсем юным покинул дом наш со всадниками славного Теппойнена.
Но ещё горше для матери и бабушки смерть всех детей и внуков будет увидеть! Если не отправится Юхан мой снова, чтобы всех нас защитить от беды, что опять идёт к нам с востока...
ВОЕННЫЙ СОВЕТ
— Итак, господа. — Клас Флеминг был хмур и сосредоточен. Такими же напряжёнными были и лица всех, стоявших вокруг стола с расстеленным на нём наброском карты-karttapiirros, кто призван был на военный совет в Доме Наместника. — Лазутчики наши доносят, что неприятель большими силами стремительно приближается к Выборгу.
Шесть полков рюссар с пушками, поместной конницей, казацкими и стрелецкими сотнями, ведомые князьями Тимотеусом Трубецким, Фьодором Мстислаффским и дворянином думным Богданом Бельским, на шестой день января — эр дэн шэттэ януари, из Новгарда следуя, перешли границу нашу под Нётеборгом.
Опричник тот — приближённый самого покойного царя Иван-дэн-Грумме, а дядя его родной — не кто иной, как нами убитый под Вейсенштейном в Эстляндии Мальюта Скюратоф.
Говорят, весьма любил царь своего молодого оружничего Бельского — то назначал его с собой в мыльне мыться, то после — в одной комнате с ним спать... Честь, мол, тем оказал великую. За что золотой цепью вознаградил и португальским золотым дукатом.
Численность солдат у нас в Выборге — две тысячи храбрецов, в ком у меня нет ни капли сомнений. Лучшие воины от многих народов! Не считая горожан вооружённых, готовых, как уверяют, биться насмерть и стоять до последнего. Как и подобает честным христианам перед шайками жестоких еретиков и язычников.
Херр Нюланд! — повернулся адмирал к полному лысоватому человечку среднего роста с массивной серебряной цепью и медальоном в виде герба города на шее. — Что скажете, готов ли выдержать Выборг с его крепостью осаду столь грозного войска?
Тённес Нюланд, один из бургомистров выборгских, на совет вместе с военными приглашённых, слегка поклонился в знак почтения, не торопясь с ответом. Он очень не хотел показаться суетливым и легкомысленным бахвалом столь важной персоне из Або, как риксрод Флеминг — лагман Уппланда, Норрланда и стотхоллар Финланда, и, набрав в грудь побольше воздуха, выдохнул:
— Если позволите, херр барон…
— Давайте без этих излишеств и титулов! — перебил его Флеминг. — Говорите прямо и по делу.
Бургомистр прокашлялся и начал заново, уже более решительно:
— Запасов провианта в городе, солонины в бочках, муки в амбарах и зёрна в закромах вполне достаточно, чтобы по крайней мере до весны продержаться. Начнёт лёд таять, потом и первая куоре появится, как эту мелкую пахучую рыбёшку здешние рыболовы-фискаре называют. Источники воды и питьевые колодцы всегда в чистоте содержатся. Да и снегу нынче навалило немало. Не умрём от жажды!
Стены и башни замка благодаря заботам господ слоттсловенов — достопочтенного Матса Ларссона Крууса аф Харвила и Кнута Йонссона Курка — при этих словах Нюланд почтительно поклонился двум этим особам, которые в ответ слегка кивнули головами, — а также Каменного города, как и неприступные валы Роговой крепости с бастионами, и разрывным ядрам не сокрушить! Оружия в арсенале, свинца для пуль и картечи, пороха в погребах — тоже в избытке… Полагаю, господа эти сами о том лучше меня скажут... Угольные ямы в кузнях полны. Предкрепостная насыпь пред рвами и гранитные плиты куртин по вашему же приказу горожанами накануне водою политы и уже льдом от мороза покрылись, если враги к ним посмеют сунуться — сразу носы себе поразбивают…
Все рассмеялись. Даже сам суровый стотхоллар слегка улыбнулся.
— Труднее с кормом для лошадей и скотины будет — запасы его в случае долгой осады пополнять негде. Коз да овец на убой пустить можно. А вот что с лошадьми делать…
— Кстати! — оживился Флеминг. — Покуда кони и впрямь от голода не передохли, не использовать ли их против врага в полную силу? Что если нам корнет доблестных ratsumiehet херра Теппойнена прямо навстречу московскому войску выслать немедля?Пусть примут достойную смерть в битве, они ведь для того и поступали на службу! Хоть ненадолго, но задержат они продвижение полчищ рюссар. Все погибшие герои будут оплаканы, и я сам буду молиться за упокоение душ их…
В обычной чернёной кирасе поверх длинной рубашки из козьей кожи и потёртых кавалерийских сапогах Туомас Теппойнен, этот рослый пятидесятилетний ротмистр липусто кнаапов из Карьялы, заметно выделялся среди других присутствующих на совете кригсбефэльхавере: в их расшитых колетах чёрного саксонского бархата, синих и красных дублетах с золотым позументом под трёхчетвертными доспехами и кирасами с «гусиной грудкой», увенчанными золочёными латными горжетами.
Однако, в отличие от польской шляхты с её непомерной спесью и брезгливым отношением к «худородным» мелкопоместным шляхтичам, тем паче кметам-простолюдинам, коим и верхом-то ездить не дозволялось, в Швеции любой крестьянин мог стать фрельсманом, поступив кавалеристом на службу или содержание всадника для шведского войска взвалив на плечи. Потому и присутствие в компании знатных особ выходца из низов Остерланда никаких вопросов не вызывало. Ведь всё новое дворянство так или иначе из тех же крестьян происходило.
Даже среди самих аатели отнюдь не всякий мог древностью рода похвастать.
Сам Клас Эрикссон Флеминг или покойный Понтус Делагарди, знаменитый фельтхэрре, покоритель Кексхольма, что семь лет назад в реке Нарове утонул в бурю, отнюдь не из «старого дворянства» времён короля Магнуса происходили, а «новыми баронами» считались.
К тому же все присутствующие отдавали должное несомненным воинским заслугам лихого рубаки и разведчика Туомаса Теппойнена перед шведской короной.
— Хата эй луэ лакиа*… Когда беда у порога, уставы не подмога! — пожав плечами, уклончиво заметил разведчик. — Но одним ударом и двух мух ведь можно прихлопнуть.
_____________________________________
*Нужда законов не читает (старофинс.)
— Что это вы имеете в виду, херр ротмистр? Перечите моему повелению?! — удивлённо вскинул брови Флеминг. Он терпеть не мог, когда подчинённые отвечали ему загадками. Простонародные же солдатские присказки и эти вечные финские прибаутки всегда его раздражали.
— Простите, ваша милость! К чему понапрасну терять людей в битве? — пожал плечами разведчик. — Можно ведь и врага потрепать хорошенько, и самим уцелеть. А по воле Господа нашего, так и победить даже. Не раз приходилось мне за эти годы подобное проделывать. Всякий раз оставлял с носом рюсса.
— Жизни этих ваших вчерашних крестьян из Карелены принадлежат королю нашему, а значит, и мне, как его наместнику в здешних землях. Коль я прикажу, то они и с голым задом у вас на битву поскачут.
Жаль всё-таки, однако, если лошади во время осады понапрасну от голода передохнут или съедены нами будут! Но ход ваших мыслей, кажется, имеет определённую ценность... Что ж, излагайте! — Флеминг сделал жест, показывающий на карту. — Но если план сей окажется лишь уловкой, чтоб шкуры спасти ваши, вы со своими бондерами немедля же за стены навстречу рюссар отправитесь!
При всей своей заносчивости и надменности Клас Эрикссон Флеминг всё-таки был одним из самых разумных военачальников своего времени. Ничуть в том и Понтусу Делагарди не уступая.
— Прошу вашу милость приказать как можно больше стрелков с аркебузами-хакапюссю, каливерами и фламандскими крепостными мушкетами, помимо тех, что и так уж на куртинах и бастионах находятся, вот здесь и здесь расположить. — Теппойнен указал пальцем места на карте. — Трёхфунтовые фальконеты у трёхъярусных бойниц боковых фортов свинцовой картечью зарядить, и на фланках и по куртине также расставить. Главные же крепостные бомбарды, «Апостолы», на бастионе Пансарлахти, а десятидюймовые «Дьявол» и «Мать дьявола» на фасах Эуряпяа установить. Также арбалетчики, лучники и аркебузиры за каменными редутами по обеим сторонам кронверка Корона и с фасов его должны быть стрелять готовы.
— Вы, господин бургомистр, велите всем горожанам, кто в руках кирку да топор держать может, отправляться разбивать лёд на заливе вдоль южной куртины да полыньи делать пошире. От того самого места, где Пансарлахти к береговой кромке подходит, до бастиона у Валовых ворот — Valliportin. Чтобы по льду залива враг с юга на нас не сунулся.
А уж как всё готово будет, и дозорные о приближении неприятеля просигналят, настанет черёд и моих всадников…
ВИЙПУРИ
Словно драгоценным рыцарским поясом из богато украшенных пластин с каменьями и позолотой, в благословенные дни властвования регента Швеции, наместника Остерланда Эрика Аксельссона Тотта, окаймлён был Выборг каменной стеной с девятью башнями, восемью воротами, двумя бастионами, наполненным водою рвом и земляным валом.
Тогда же и в Выборгслотте — замке на воде, вознеслась к небу сложенная ревельскими каменщиками грозная и прекрасная Парадиз-башня. А у подножия её — знаменитый Сад пряностей разместился.
Со всей Европы купцы и ремесленный люд стекались под сень каменных стен выборгской крепости — Вийпуринлинна. Словно все дороги мира сходились в этом уютном, гостеприимном уголке Остерланда — с его бюргерскими домишками под берёзовой черепицей, хаотично раскиданными вдоль «Нижней улицы» — Alakatu, кафедральным собором на холме, базиликой монастыря «чёрных братьев», ганзейскими лавками, винными погребками, мельницами, пекарнями и конюшнями.
Подобно упругим девичьим грудям, вздымались, наполняемые морским ветром, паруса кораблей, летящих в приветливые объятия «этеляйсен сатама» — Южной гавани, Сёдра хамнен, как по-шведски её бюргеры и моряки называли.
Даже датские и ревельские пираты не страшили торговых странников из Заморья. Да и военный флот Швеции, сопровождавший купеческие суда, всегда настороже был.
Немцы-саксалайсет, голландцы и шведы везли на продажу роскошные одеяния из разноцветных тканей, соль и дивные заморские пряности — всё то, чего не доставало обитателям отдалённой шведской провинции. А с собою меха, смолу, масло, нерпичий жир и рыбу увозили.
Только с восточными соседями из Рюссланда никак не получалось жить мирно.
Всякого же доброго человека, кто хотя бы раз побывал здесь, будто неведомой силой снова и снова тянуло вернуться обратно.
Обживаясь, постепенно заселял народ уже и пространства за пределами города.
По окраинам, у речных порогов, строились мельницы и лесопильни, шорницы и кожевни, кузни и смоловарни. Новыми постройками жилые, ремесленные и торговые кварталы прирастали.
По дороге мимо завода кирпичного — tegelbruk, чьи обжиговые печи для удобства перевозки прямо у кромки воды расположились, семенили копытцами на городское пастбище Папула козы и овцы. От papu, что «бобовое зерно» означает, место выпаса это в народе и было Папула прозвано. Сама же бухточка именоваться Папуланлахти стала.
Наместник Выборга Карл Кнутссон Бонде, будущий король шведский Карл VIII, наверно, и вообразить бы не мог, что имение его Найстенкайво близ Лайхаранты, «Пологого берега», что вместе с кирпичных дел заведением он монастырю «чёрных братьев» подарит, через каких-то сто лет в овечьи катышки, по форме на бобы похожие, переименуют! А прежнее название так и забудется вовсе.
Тут же унылые волы с прикрытыми шорами глазами, тяжело и размеренно ступая могучими копытами, мяли вкруг столбов глину для кирпичей. Огромное количество их требовалось для крепостного строительства!
Поистине отеческую заботу о благополучии города являли короли Швеции и выборгские наместники!
Когда стали ветшать старые стены, и не казались они уже столь мощными и надёжными, как раньше, по велению Его милости, короля Густава I, который в лето 1555 года самолично прибыл в Выборг, королевские крепости Швеции инспектируя, в юго-восточной стороне Saksalaiskatu — Немецкой улицы, воздвигнута была за пределы крепости вынесенная круглая Karjapihan torni — Скотодворовая башня.
Название такое оттого появилось, что разместилась она как раз напротив четырёхугольной башни Karjaportti, ещё прежде над Скотопрогонными воротами сооружённой, через которые стада на выпас гоняли. Потом и сама улица вместо Немецкой — Саксалайскату среди горожан стала Карьяпортинкату именоваться, Скотопрогонной то бишь.
Мощная приземистая бастея, что боковым огнём призвана была идущего на приступ крепости врага поражать, шутливо здешними пастухами Бараньей тюрьмой прозывалась — оттого, что сгоняли в неё бесхозный скот, бродивший у стен, и держали там, пока хозяева штраф не уплатят.
Каменной галереей, увенчанной острыми железными шипами, соединялся барбакан этот со старой Скотопрогонной башней, образуя с нею вместе неприступную твердыню.
Когда стали ветшать старые стены, и не казались они уже столь мощными и надёжными, как раньше, по велению Его милости, короля Густава I, который в лето 1555 года самолично прибыл в Выборг, королевские крепости Швеции инспектируя, в юго-восточной стороне Saksalaiskatu — Немецкой улицы, воздвигнута была за пределы крепости вынесенная круглая Karjapihan torni — Скотодворовая башня.
Название такое оттого появилось, что разместилась она как раз напротив четырёхугольной башни Karjaportti, ещё прежде над Скотопрогонными воротами сооружённой, через которые стада на выпас гоняли. Потом и сама улица вместо Немецкой — Саксалайскату среди горожан стала Карьяпортинкату именоваться, Скотопрогонной то бишь.
Мощная приземистая бастея, что боковым огнём призвана была идущего на приступ крепости врага поражать, шутливо здешними пастухами Бараньей тюрьмой прозывалась — оттого, что сгоняли в неё бесхозный скот, бродивший у стен, и держали там, пока хозяева штраф не уплатят.
Каменной галереей, увенчанной острыми железными шипами, соединялся барбакан этот со старой Скотопрогонной башней, образуя с нею вместе неприступную твердыню.
Словно испытывая новорождённую на прочность, наведались вскоре гостями незваными рати грозного московского царя Ийвана Йулма…
Да только, по правде, что и смогли стрельцы да опричники, — это лишь стойком в виду бойниц её постоять, осыпая защитников бранью.
Так, полаяв впустую, развернулись они да и убрались себе восвояси не солоно хлебавши. Только округу всю разорили без жалости и многих маалайстен по деревням пленили. Туомас Теппойнен-то и был тогда мальчишкой среди этих несчастных.
За год до этого так же три дня промаялись под стенами Выборга войска царя московского. А после нескольких пустых попыток приступа двинулись через лукоморье на мыс Ревонхянтя — узкую косу, вдающуюся в Салаккалахти.
Однако, видно, Господь сам покарал нечестивцев — лёд не выдержал под собою тяжеловооружённых ратников да и проломился. И все, кто на льду был, так ко дну и пошли топорами.
Тогда Густав I приказал городскому палачу вытащить из воды трупы, чтобы осмотреть доспехи тех, «кто пришёл к Выборгу в поисках собственной смерти». Но, видно, судьба ничему так и не научила пришельцев из Рюссланда.
При короле шведском Эрике XIV решено было старый город внутри крепости для расширения городской застройки объединить с прежней болотистой Калевиновой равниной за старой восточной стеной Тотта — с заливными лугами и полями по краям её. И окружить её для того валами новой крепости с бастионами на манер итальянский.
Словно уцепившись за аппетитный бочок Скотодворовой башни, протянулась облицованная глыбами дикого серого гранита стена-куртина к юго-востоку, соединяя меж собой грозные бастионы Sarvilinnoitus, Роговой Крепости. Ибо расставленные в стороны Эуряпяа и Пансарлахти — Панцерлакс шведский, которые также «бастионами Водяных ворот» называли, очертаниями рисунка на плане точь-в-точь как бычьи рога смотрелись.
От Эуряпяа сворачивала куртина к юго-западу мыса Катапяа до самого берега залива, где грозный рог Пансарлахти над водой возвышался. Вдоль самой береговой кромки тянулся далее вал снова на северо-запад. В половине пути к Монастырским воротам старой крепости волны Вийпуринлахти на каменную основу сложенного из мощных брёвен бастиона Valliportin набегали, который шведы на свой манер Велпортом называли.
Под грозными куртинами меж тремя исполинскими бастионами глубокие рвы ощерились, дыша могильной прохладой. Острыми клыками звериными врагам навстречу равелины-полулуны оскалились. Редуты гранитные цитадель словно в несокрушимый каменный панцирь облачили, делая неодолимой её для любого.
Вскоре и суровый Каменный город, укрытый за старыми стенами, новое бастионное ожерелье примерил и линиями новых куртин обозначился.
Надвое древний Вийпури разделился. В неприступности своей гордой под небом свинцовым замерла сама Каменная крепость, с добрыми двумя сотнями каменных домов добротных. А под её защитой просторный Уусикаупунки раскинулся — вольный Новый город с предместьем Валли. Там, на окраине, срубили еще десятка четыре скромных избушек-тало бревенчатых. В их пахнущих смолой стенах очаг тлел и жизнь простого, небогатого люда текла размеренно — ремесленников, кузнецов и плотников, чьими мозолистыми руками земная слава Вийпури и ковалась.
К югу у самого берега притулились четыре домика Пансарлахти - с некогда вынесенным за городские стены госпиталем лепры, небольшой часовенкой пребенда во славу святой Марии Магдалины, приходской школой и церковным кладбищем. Здесь же бил из-под камней чистейший источник, Монашеским называемый.
Обе же части вместе просто Linnoitus именовались, то бишь «крепостью».
По другую сторону бухты — на Сиговом мысе, Сийканиеми, где бедные горожане огородничали, прикрывали десятка два их домишек, а заодно и подходы с запада, насыпанные по приказу Флеминга три полулуны больших — земляных равелина.
БИТВА ПРИ РОГОВОЙ КРЕПОСТИ
— Смотри, Крэилл. — Теппойнен положил одну руку на плечо Юхана Тахвонпойки, второй указывая вдаль.
Вместе с другими младшими сотапяалликёит — командирами липусто, стояли они на площадке вверху продуваемой насквозь всеми ветрами башни Святого Олафа.
Город за мостом под ними и даже ближайшие заснеженные окрестности оттуда как на ладони открывались взору.
— Войско московское восточным трактом проторенным, по Веняянтие на санях своих споро катится. День-два, и к Вийпури подойдут вплотную. Впереди, как заведено, верхами перед Большим полком Сторожевой у них скачет. Несколько сотен конных под командою стольника-вейводи Тимо Труппетски Романинпойки. Отборные всадники! Из татар, казаков и детей боярских, сызмальства военному делу обученных…
Покуда прочие полки рюссиен в поле для начала осады разворачиваться будут и стенобитные пищали на лафеты ставить, непременно их сперва вышлют дозором!
Но прежде чем плану к моему перейти, хочу я, друзья, и ваши мысли услышать. Не один лейвискя соли довелось съесть нам в боях вместе, и опыта каждому из вас не занимать. Потому и слово не менее ценно ваше, чем моё собственное!
— Сдаётся, что с ходу в лоб на Пансарлахти и Эуряпяа они не полезут. — Подал голос Питтко Микко, стоявший, опершись руками на гранитный парапет башни. — От каменного редута на левом фланке Большого равелина проход-то по мосту через ров узок. Прежде чем до Водяных ворот — Весипортин, в куртине позади него доберутся, много людей потеряют. Хотя Эуряпяа — более всего под угрозой, он один со всех сторон сушей окружён. И войску на Веняянтие, дороге Венетской, никак его не миновать.
— Верно, Микко! — подхватил Теппойнен. — Карьялантие — на Карьялу дорога, почти аккурат перед левым бастионным фасом у берега Салаккалахти в направлении от Папулы поворот к городу делает — и дальше по северному склону Каупунгинвуори до самой западной оконечности мыса Катапяа идёт. Костьми ляжем, но не пропустим туда рюсса!
А что ты думаешь, Яакко?
Карьялайнен Яакко Кумойнен к летучему отряду мстителей Туомаса Теппойнена ещё во времена Питкя виха присоединился, самые порой невероятные поручения в тылах веняйстен выполняя. Тот самый Кумойнен, который пять лет назад тем прославился, что в стан самого Кирилы Рогозина под видом раппари проник тайно и весь план нападения сиссиен на Кякисалми вызнал.
Разведчик запустил пятерню под меховую шапку и, сдвинув её на лоб, почесал в затылке:
— Думаю, что с юга-то по замёрзшему Вийпуринлахти тоже им наступать несподручно будет, хотя про полыньи для них уготованные они не прознают, покуда под лёд не начнут проваливаться. За бастионом Велпорт у старой башни Монастырских ворот рыболовные суда на приколе зимуют. А там уж наш друг Ийвана Рюсса с братом своим Паавали Ретукапалой и прочими моряками из корабельных фальконетов за милую душу гостей поприветствуют…
Старый капер Ийвана хоть и добывал порой нужные сведения для шведской короны, поручения и просьбы Теппойнена выполняя, но, до мозга костей прирождённым моряком будучи, сам в набегах разведчиков-ratsumiehet в Карьяле и Ватьяланмаа не участвовал.
— Выходит, один путь им — на север… — задумчиво проговорил Юсси. — По Карьялантие в направлении Папулы и к мысу Ревонхянтя, что шведы фьордом Рофвеханда именуют. Дома там нынче уж все опустели, всё хозяйство, как есть, брошено — жители за городские стены попрятались…
— Вейводит веняйские особы-то важные, сплошь княссит да пайярит... В уюте и тепле захотят осаду вести. В избах тёплых с медами да винами! Ещё и девок обоз целый, поди, за собой тащат, — рассмеялся Микко. — Хотя, не пойму я, к чему им девки, когда у них молодец такой пригожий как Поктан Пелскки есть под рукою. Который самого тсаари Ийвана с Порккой Коттуном при игре в шахматы, говорят, из ревности задушил своеручно.
— Так лишим же их этого, братья! — воскликнул Теппойнен. — Сегодня же бери десяток парней, Тахвонпойка, и на Ревонхянтя прямиком скачите — дома дотла все сожгите, а на Папуле — амбары с сеном общинные! Печи для кирпича и извести у Папуланлахти порушьте! Чтоб ничего, кроме головней обугленных и глины запёкшейся там не сыскали москован вайнолайсет, захватчики... Ты, Микко, с отрядом на лесопильню в Сяйниё отправляйся немедля, запасы древесины там все сожгите. С собой Пертти Вяхикайнена возьми, Орава Ниило и сам кого ещё выберешь. Не беда! Люди наши, что муравьи трудолюбивые, заново после отстроятся.
Иначе из наших же брёвен сосновых сложит враг башни осадные. Через Салаккалахти, на Ревонхянтя обосновавшись, начнёт с них куртину крушить из пищалей и город жечь ядрами. Да мимо кронверка ворот Каролуса к Скотодворовой башне пытаться пробиться. Но мы их на сей раз под наши йоухикко плясать заставим!
Теппойнен сделал паузу.
— Саатана! — зябко поёжился Крэилл. Ледяной ветер на вершине башни буквально пронизывал до костей. — Не отказался бы я сейчас хлебнуть чего-нибудь эдакого, чтобы согреть душу!
— В битве скоро согреемся... — похлопал друга по плечу Долговязый Микко. — Как начнёшь головы рубить рюсса, так сразу же словно от жара в кюлпютуве и взмокнешь!
— По велению бургомистра Тённеса Нюланда все винные и пивные дома в городе ввиду военного положения опечатаны, — отозвался следом Теппойнен. — Могу предложить для согрева горячий кисель из мочёной брусники, что хозяйка у нас на постое сварила давеча.
Как бефэльхаваре вышестоящий, пяалликкё Теппойнен вполне мог лучшую из бюргерских квартир в самой зажиточной части Каменного города себе потребовать. Но будучи во всех отношениях человеком простым и скромным, он более к ночёвкам в шалаше-кота средь зимнего леса и к брошенному под голову седлу был привычен, нежели к благостям жизни в замках. А потому предпочитал на обычном постое с боевыми товарищами в бревенчатых жилищах горожан из Уусикаупунки обретаться.
— Ну, на мой-то запас бреннвина бургомистр лапу свою не наложит, — рассмеявшись, потряс в воздухе круглой кожаной флягой Питкко Микко. — Пусть только попробует мою верную подружку опечатать!
С этими словами Долговязый, откупорив флягу и сделав глоток, протянул её Юсси. Крэилл схватил сосуд окоченевшими от мороза пальцами и, запрокинув голову, припал к горлышку.
— Бреннвин что надо, двойной очистки. Нутро насквозь прожигает. Что огонь в горне кузнечном! А брусничный кисель, херра пяалликкё, мы на закуску прибережём, пожалуй… — Микко вновь рассмеялся.
Теппойнен только рукой махнул: «Ну, что поделаешь с вами!» Парни его всегда собой остаются — даже пред ликом беды, им грозящей. Истые карьялайсет!
— Только не надирайтесь, — предупредил он нарочито строгим голосом. — Попадётесь этому саатане Флемингу, всем несдобровать будет. К профосу в караульный каземат-вартиотупу, а то и в ледяной нижний ярус башни Олафа так прямиком и отправитесь. А то, гляди, ещё выпороть или повесить прикажет. Мне так и вовсе отрубит голову и пику у Карьяпортти ею украсит.
Сделав каждый по несколько приличных глотков обжигающей нутро шведской водки, соратники начали спускаться вниз по винтовой лестнице.
— Прежде чем в бой отправляться, неплохо бы в кюлпютуве горячим паром прогреться. Что в Вийпури, как в Варсинайс-Суоми, сауной теперь называют, — стряхивая перчатками снежную крупу с рукавов меховой куртки, сердито пробурчал Кумойнен.
Все, включая ротмистра Теппойнена, немедленно с ним согласились.
*****
В предрассветной январской хмари дозором отправленный ертаул пятном ещё более чёрным, чем сама ночь, среди снежной глади в виду Роговой крепости показался.
Взяв круто ошую от раскатанного санями, лыжами и волокушами тракта, конные ратники в мохнатых бараньих шапках пошли южнее, в сторону замёрзшей бухты направляясь.
Приподнимаясь на стременах, зорко вглядывались всадники с бородатыми лицами в укрытые снегом окрестности. Исполинской скалой нависал в отдалении силуэт крепости свейской.
Одесную у каждого в притороченном спереди к седлу кожаном внагалище самопал-ручница был вложен. Ошую у бедра — на продетых чрез обоймицы ремнях наплечных свисал в ножнах клыч с широким клинком, крестообразным огнивом, изогнутым череном и обоюдоострой елманью.
В меховых рукавицах на шуйцах сжимали копья с длинными и узкими четырёхгранными наконечниками. У некоторых за спину поверх отороченных куньим мехом войлочных плащей-епанчей перекинуты были саадаки с луками и полными стрел колчанами, закрытыми от мокрети чехлами-тохтуями.
Во главе Сторожевого полка — сам первый его воевода Тимофей Романович Трубецкой, рында и стольник при государе покойном Иоанне Васильевиче, с ним не раз за столом одним приглашённый обедать, шубою им пожалованный, ста рублями, кубком и золотым корабельником. До нынешнего похода в свейские земли князь много воевал в Ливонии и с татарами, да и в нынешнем деле Яму-город и Ывангород брал.
Приземистые ногайские бахматы тем временем проваливаться в глубоком снегу начали то и дело. Во множестве сокрытые под ним валуны гранитные и вовсе грозили ноги переломать конягам.
Внезапно начавшаяся метель глаза слепила, а шквалистый ветер, швырявший в лицо острыми, как слюдяные осколки, льдинками, не давал ездокам вдохнуть полной грудью.
Вместе с порывами ветра до ноздрей доносился запах гари с недавнего пожарища по соседству.
Досадливо поморщившись, воевода рывком натянул поводья, поворачивая свирепо косящего на него налитым кровью глазом и злобно грызущего удила аргамака.
Коротким взмахом плети дорогу следующему за ним ертаулу указав, намётом князь коня туда бросил, где сквозь снежную круговерть во тьме смутно очертания бастиона Эуряпяа проступали.
Где-то позади в придорожной деревушке Лиматове* ещё сбивался в походные порядки после ночного привала Большой полк воеводы Феодора Иоанновича Мстиславского, последнего конюшего при покойном царе Иоанне Васильевиче.
__________________________________________
*Историческая карельская пригородная деревня и усадьба Лиматтала, позднее - усадьба Лиматта.
Тщились воеводы надеждой запасами дерев в Сайне на лесопильне разжиться, дабы осадные башни из оных воздвигнуть да Выборг с них из пищалей обстреливать. К досаде, однако, немалой лишь тлеющие угли нашли там. Видно, отступая, всё пожгли свеи, рати московские без всякой опоры оставив.
Из Лиматовы выйдя засветло, к полудню Большой полк до росстани-рога у берега губы дойти был должен. Откуда начало своё брал путь на Корелу.
Там-то, как было условлено, князь Трубецкой воевод Фёдора Мстиславского и Богдана Бельского повстречает, чтоб силами всеми и навалиться на свеев.
Подобно растревоженному пчелиному рою из дуплистой колоды-борти, вырвались вдруг из самых недр бурана и понеслись наперерез ертаулу призрачные крылатые тени.
— Немцы! Немцы! — раздались встревоженные возгласы ратников позади воеводы.
Вздыбились, шарахнулись вбок косматые кони, ломая строй ехавших по четыре в ряд ертаульцев. Но ратники, в десятках сеч закалённые, враз жеребцов осадили, в единый миг копейными жалами в зимний мрак ощетинясь.
Кажется, миг ещё — и стремительно летящие, подобно стае вороньей, неминуемо свейские кони на страшные железные острия наскочат…
Словно из кипунов-скважней подземных, из жил разорванных горячая кровь на истоптанный копытами снег брызнет, жалобное ржание и стоны людские с завыванием вьюги сольются, кубарем вместе с седоками упавшие кони покатятся…
В двух десятков шагов — или восьми маховых саженей до леса из копий всадники разгорячённых лошадей вдруг осадили резко. Следом весь ряд атакующих в один миг огнём полыхнул, тут же и дымом трёхфунтовых ритпистолей, как мехом песцовым себя окутав.
От близких вспышек и адского грохота кони ертаульные крупами назад посунулись и, грызя мундштуки, загарцевали, гривами по сторонам мотая.
Когда пристрелок и вовсе шагов пять сделался, наседавшие из вторых пистолей выпалили.
Несколько ратников, вскрикнув, вылетели из сёдел, сражённые пулями. Иные лишь бородами в холки уткнулись, ни стона не издав, кровью конские шкуры багряня.
Не разворачивая коней, как того привычный караколь требовал, всадники Теппойнена, вздыбив копытами снег, в обе стороны, будто по ветвям исполинской подковы разлетелись. И тут же, как призраки, растаяли за снежной пеленой бурана.
Вторая линия на полном скаку в точности за первой всё повторила. Затем же, как холстину строй надвое разрывая, той же подковой в метель умчалась, третьей сотне уступая дорогу.
Едва та незримую черту первого залпа пересекла полугалопом, как внезапно замедлилась и, будто рысь-илвес, крадучись, опасливо шагом двинулась дальше.
Но, не сделав и выстрела, сорвалась вдруг с места и рассыпалась в стороны.
Уже на скаку к ертаулу спиной развернувшись, всадники Туомаса Теппойнена словно приглашали его за собой в горловину между ветвями подковы последовать. Сами же назад к крепости стремглав помчались. Яростно охаживая конские бока свободными концами поводьев и понукая их плетьми и шпорами-kannukset, неслись они прочь, как зайцы, бывает, от стаи голодных волков во всю прыть улепётывают.
Вослед им поспешно и запоздало загрохотали ручницы ратников. Наконец-то первый свой залп дали и продвинувшиеся вперёд ертаульные пищали огнестрельного наряда. Но перестрел уже слишком велик был и выпущенные ядрица никакого вреда удирающим без оглядки не причинили.
Сразу смекнул князь, что свеи попросту не ожидали никак на целый полк, а не малый дозор тремя сотнями смердов каких-то чухонских наткнуться. Которые, по всему, и в сёдлах-то едва умели держаться!
Такого срамотного и скомканного каракола Трубецкому и вовсе видеть не доводилось.
И тут прошедший горнило многих войн и сражений ертаул в те самые сети угодил, которые сам не раз расставлял прежде, ложное бегство устраивая и неприятеля в засаду заманивая.
Снежный буран так же внезапно унялся, как и налетел прежде. Медленно, тяжело, будто нехотя рассвет зимний пробивал себе тусклым светом дорогу из мрака. Тут-то открылось взору, что твердыня свейская куда ближе высится, чем чудилось сквозь ревущую белую пелену в кромешной тьме ночи.
Бастионы же и куртины, однако, по-прежнему молчание хранили, как будто дремали лениво. Не разносился под хмурым небом и гул тревожного колокола в Выборге — видно, никто в это утро не ожидал приступа!
— Гой-дааа! — хрипло и страшно прорычал Трубецкой старый боевой клич опричников, с натягом вытаскивая клыч из золочёных, украшенных сканью и драгоценными каменьями ножен. Виделось уже ему, как на плечах удирающих чухонцев прорываются они через вылазные ворота-сортии в куртине в самую крепость и вихрем проносятся по улицам Выборга, рубя налево и направо, единолично стяжая себе славу победителя в кровавой сече. — Гойдааа!
«Гойда!» — сорвавшись с места с копьями наперевес, бросился ертаул вслед отступающих свеев за своим предводителем, сотрясая морозный воздух громовым кличем.
Домчавшись тем временем до острого выступа Короны, Юхан Крэилл поднял руку, подавая сигнал своим всадникам.
Согласно замыслу Теппойнена, сотне его самое трудное и опасное дело предстояло: развернувшись, натиск преследующего их врага сдерживать, покуда других две саты не укроются за куртинами, Водяными воротами позади равелина пройдя внутрь крепости.
Увидев манёвр отступающих, Трубецкой злорадно ухмыльнулся:
— Загнанный в угол зверь всегда огрызается!
Вот-вот его ратники насадят эту белобрысую чухну на копья, как поросят на вертела…
Встречный залп всадников Крэилла был уже более прицельным и дружным, чем сделанный на полном скаку в начале. Нанеся несколько больший, но, так или иначе, недостаточно ощутимый урон бешено несущимся на них вскачь с гиканьем и посвистом ратникам.
Сигнал трубы с крепости возвестил о том, что сотни благополучно прошли Водяные ворота и находятся под защитой крепости.
Разделившись надвое, прикрывающий отход всего липусто отряд Юхана, как бы отступая, начал с обеих сторон обходить равелин Корона, спеша укрыться за ним и оборону занять за валами.
За каменными фланками с боков укрепления притаились немецкие мушкетёры с шотландскими аркебузирами, которые взмахами рук одобрительно приветствовали отважных всадников Карьялы.
Уже предвкушая упоительный вкус предстоящей резни и близкой победы, ертаул вслед за тыльным дозором Крэилла — перяпяа, «головой задней», ворвался меж бастионами Эуряпяа и Пансарлахти, словно двумя чёрными крыльями охватывая равелин и устремляясь к куртине.
Одновременный мушкетный и пушечный залп с бастионных фасов, из трёхъярусных бойниц боковых фортов и из-за брустверов внешних укрытий вмиг обратил во прах мечты воеводы о новой победе и славе.
Ответный огонь пищалей ертаула никак не мог тягаться с мощью шведской крепостной артиллерии, которую, по плану Теппойнена, Клас Флеминг приказал сосредоточить в местах, указанных ротмистром.
Раз за разом наскакивали на укрепления и отвесные стены Пансарлахти конные ратники, подобно тому, как морские волны набегают с шумом на прибрежные скалы. Но, как и волна, разбиваясь о камни, откатывается обратно, так и сотни ертаула, наткнувшись на шквал огня и гранитные стены, отползал вспять от куртины и бастионов. Лишь корчащиеся в муках, с оторванными конечностями и выпавшими наружу внутренностями, окровавленные тела позади на почерневшем снегу оставались.
Повезло тем, кого сразу картечью разорвало на части, железными и свинцовыми ядрами или пронзило пулями!
Всё вокруг плотные облака порохового дыма заволокли напрочь, да так, что и поле боя внизу под валами, и мечущихся по нему людей различить невозможно стало. Иные из ратников, ослеплённые и оглушённые, в изодранных епанчах и кольчужных рубахах, в полном смятении бродили среди груды разорванных ядрами сотоварищей, не разбирая дороги.
Защитники же крепости так же наугад продолжали беспрестанно палить в клубящееся внизу под ними дымное марево, рискуя поразить огнём обороняющихся на равелине Корона.
Часть ертаула попыталась ещё, обойдя Пансарлахти с юга, прорваться через сортию в куртине и бастион Земляных ворот — Валпорт, к южным Валовым воротам. Но, вылетев на всём скаку на лёд залива, немедленно в выдолбленные горожанами полыньи провалилась и беспомощно барахталась теперь в ледяном крошеве, осыпаемая градом пуль и картечи.
С бортов рыбацких кораблей на приколе ударили фальконеты Ийвана Рюсса, и всё в одно мгновение было кончено. Лишь густой пар стелился над поверхностью воды, сплошь покрытой кусками разбитого льда, да с бульконьем к поверхности громадные пузыри поднимались.
Любимый аргамак Трубецкого, за коего заплачено было им пятнадцать рублей серебром, пал с разорванной картечью брюшиной, едва не придавив самого воеводу своею тушей.
Схватив под уздцы первого попавшегося бахмата, потерявшего седока, князь вскочил в седло и, пригнувшись к высокой луке, бросился прочь от этой проклятой Рогатой крепости, увлекая за собой остатки своего ертаула.
Бомбарды, мортиры, фальконеты и аркебузы продолжали тем временем непрерывно палить им вдогонку.
Разгорячённые боем, риттары Крэилла, дравшиеся врукопашную на брустверах равелина, бросились к лошадям в укрытии, собираясь было преследовать отступающих, крича яростно: «Таппаа! Исе! Искекяа!» — «Убивай! Рази! Бей!»
Но Юхан, не желая угодить в такую же западню, какую они сами только что устроили рюсса, остановил их. На подходе уже основные силы веняйстен были, и защитникам крепости снова к осаде готовиться предстояло.
*****
— Что будем царю-то, в Москву отписывать? Да как пред светлые очи благодетеля нашего, Бориса Феодоровича Годунова, теперь взад вертаться?
С унылым видом взирая через откинутый полог на пепелище здешнего поселения в Ревонхянтя, раздражённо вопрошал первый воевода Большого полка Фёдор Мстиславский понуро сидевшего в походном шатре перед ендовой с вином и уже изрядно охмелевшего Тимофея Трубецкого.
— Как же ты, пёс паскудный, бадлива мать, Тимошка, весь ертаул за одно утро похерить сподобился? Добро б, впрямь негораздок да недоумок был, чадо боярское неразумное… Так города ж брал! А на коровьей лепёшке поскользнулся… да и в говно прямо рылом! Пушки бросил в поле, знамя ертаульное… Через тебя и на нас с Богданкою Бельским позор теперь ляжет! Срам великий! Не видать по гроб царской милости. А неровен час — и головы лишимся.
— Верно ты, истинно Феодор Иоаннович, молвишь! — поддакнул из своего угла Богдан Бельский. — Ещё и осады делать не почали, а уж целого полка нет! Будто корова языком слизнула. Лучшие сотни полегли у Рогатой Крепи этой бесовской.
Трубецкой поднял голову и мутным хмельным взором обвёл воевод.
— Вот! Истинно молвил ты, Богдан, сын Яковлев! То-то и оно, что крепь та бесовская! Я уж и сам смекнул потом, что без Нечистого не обошлось дело, да поздно было! Не иначе, как во власти сил адских сия твердыня, недаром же рога у ней, будто у чёрта.
— А ведь верно… — почесав бороду, заметил Мстиславский задумчиво. — Коль даже главные пушки оных, и те «Дьяволом», прости, Господи, и «Матерью дьявола» прозываются!
— Господи, помилуй! — перекрестился Бельский. — Ноги надо поскорей уносить из нечистого места. Даже позариться нечем, всё пожгли сами в округе немчины проклятущие. Не совладать нам с Рогатой крепью! Тут рать втрое, а то и вчетверо большая для дела надобна только.
— Спаси и сохрани мя, Боже… — пробормотал, обмахивая себя крестом, Трубецкой. — Уберёг Господь от демонов, в лютой сече живым оставил. Как на Москву вернёмся, первым делом благодарственный молебен справлю!
— Ох, не будет нам удачи в походе, ох, не будет! — покачал головой Мстиславский. — Я ещё, как головни лесопильни в Сайне увидал, так враз уразумел, что зело дурной сие знак явлен! Сам Господь наш велит нам не идти нынче на Выборг. Видно, крепко засел там Нечистый, правоверным одна погибель с того будет, коли на приступ пойдём.
— Измором, опять же, не взять, — вставил Бельский. — С севера и запада не обойти, немцы там с тыла зайти могут, тако ж и с Котлина озера, с лукоморья…
— Остаётся не то здесь, на Ревонхаде стан разбивать и отсель уж по Выборгу бить из пушек, не то далее по Корельской дороге к Ладоге идти и тамошние места разорять… — размышлял Мстиславский.
— Ан, негоже нам одно, бояре, с дурными вестями-то к царю да к Годунову вертаться! — Бельский зачерпнул кубком вина из ендовы. — Будто от демонов да еретиков мы, дрожа, аки зайцы бежали. Поизмыслить бы надо, как всё эдак приладить, чтоб самим и в опалу не угодить, и без мзды не остаться.
— Что мыслить? — воскликнул Мстиславский. — Вели в шатёр дьяка призвать немедля. Дабы в Москву к государю и к Борису Фёдоровичу отписка от нас пошла верная! Послал де я, воевода Большого полка по государеву указу, рать под Выборг, город свейский, и осаду у Выборга поставил, а отряды в корельские места разорять отправил. При подходе же рати нашей к Выборгу, выслали немцы из крепости Рогатой силы великие: еретиков несметное множество, ритарей конных и пеших, с огненным боем и пищалями. А против того первый воевода Сторожи князь Тимофей Романович Трубецкой, что в поход на свейских людей послан был, тех неприятелей под Выборгом встретил и разбил наголову, и великое опустошение свейским людям учинил, и многих побил, и полон взял. О том и доношу, дабы государю было ведомо, и милость царская над нами пребывала!
С отпискою сей ты, Тимофеюшка, сам, свет, и отправляйся в Москву к Годунову. А про демонов, про смятение наше и про то, что рогатая твердыня устояла, не сказывай вовсе. Мол, победили мы, и неприятелю разорение великое учинили. На том и стоим, и впредь стоять будем!
История Юхана Крэилла, риттара из Алиски. Часть 2
© Copyright: Александр Крылов 69, 2024
Свидетельство о публикации №224100801633
Свидетельство о публикации №224100801633
Рецензии