Хочется выть

На часах — 8:37. Время не движется; оно прилипло к циферблату, как оконное стекло — к низкому, серо-грязному небу. За окном мелкий, назойливый дождь ткёт бесконечную пелену, стирая контуры мира. Вставать? Ни сил, ни желания. Существует лишь тягучее, больное «сейчас», заполняющее комнату вязким мраком, в котором предметы теряют очертания.

Телесная уязвимость — тяжёлый пресс, раздавивший волю. Но в этом аду есть своё тёплое спасение. Габриэла, моя собака, приникла к больной ноге. Её тёплый, влажный язык методично вылизывал боль, словно пытаясь счистить её, как грязь. А в такт движению — её шёпот, старая детская собачья молитва, заговор против невидимого врага: «У собачки боли, у кошки боли…». Это не просто звуки. Это древний ритуал сострадания, попытка принять мою немощь на себя.

И тут, разрезая тяжёлую ткань утра, раздался голос кошки Джульетты. Она взяла с полки потрёпанный томик Блока, села в кресло, и слова, отлитые в стих ещё век назад, начали падать в комнату, точно капли с крыши:

«Сырое лето. Я лежу
В постели — болен. Что-то подступает
Горячее и жгучее в груди...»

Её чтение было негромким, но каждое слово — удар. Оно находило в этой комнате свой болезненный отклик. «Меж своих — я сам не свой. Меж кровных / Бескровен — и не знаю чувств родства». Это уже не поэзия, а точное попадание в нерв мгновения. Отчуждение, описанное Блоком, перестаёт быть метафорой. Оно становится воздухом, которым дышим мы все — я, собака, Джульетта с книгой в руках. Мы — треугольник одиночества, соединённый нитями молчаливого понимания.

И когда стихи умолкают, наступает тишина, более звонкая, чем любой звук. В этой тишине рождается единый беззвучный вой. Он зреет где-то в груди, в месте, где жжёт от строк Блока, и отзывается тонким дрожанием в горле Габриэлы. Нам обоим хочется выть. Выть от сырости мира, от телесной тюрьмы, от щемящей правды, пропетой чужим, но таким родным голосом. Не от отчаяния, а от узнавания. От того, что боль и разъединённость — та самая первичная материя, из которой подчас сплетается жизнь.

И мы лежим. Собака, прижавшаяся к ноге, и я. Дождь за окном продолжает свою монотонную работу. А боль под ласковым, настойчивым языком понемногу перестаёт быть лишь моей болью. Она становится частью этого утра, этого стихотворения, этой тихой, общей для всех живых существ тоски.


Рецензии