Воспоминания о старце Софронии

Цитата в «» это воспоминание самого Старца Софрония о семье, монастыре, Афоне или встречах с людьми, все остальные цитаты - это воспоминания духовных чад, свидетелей встреч и бесед со Старцем или просто людей, воспринявший его опыт через книги.

1.

«Прежде всего огромное влияние на меня оказала наша няня Екатерина. Мои роды, как мне рассказывали потом, прошли с необычайно большой опасностью для жизни или матери, или ребенка. Но в общем одному хирургу-гинекологу удалось спасти и меня, и мать. (В какой-то момент родов опасность для жизни матери была столь велика, что врач вынужден был поставить отца перед выбором: или мать, или ребенок. Отец тогда с болью сказал: «Спасайте мать!») Хирурга этого звали Сергей Семенович. И мой отец дал мне имя Сергей, потому что тогда получалось, что и я тоже Сергей Семенович. После, в благодарность он подарил ему кожаный диван с серебряной надписью: «Сергею Семеновичу от Сергея Семеновича». Папа был сердечным человеком и во многих случаях глубоким, но он в то же время был очень веселый человек и любил шутить.
Мама нелегко пережила мои первый год, потому что сама мне говорила, глаза мои были бесцветные, будто стеклянные, только в двумя точками, и она очень волновалась. Няня брала меня с собой на бульвары на прогулки или в церковь. Няня наша была человеком глубокой и сильной молитвы. Она стояла подолгу в церкви, а я, малыш, сидел у её ног. И, естественно, в такой обстановке под влиянием няни у меня было расположение молиться. Когда я был совсем мальчиком, промолиться полчаса, сорок пять минут для меня не составляло никакого труда. Это было бы как бы потребность».

2.

Няня воспитывалась в крестьянской семье в деревне. Благодаря естественной воцерковленности православного крестьянского быта няня с самого раннего детства привыкла подолгу молиться в церкви и дома. С юных лет её отличительной чертой была та девственная чистота души, которая так способствует глубокой сердечной молитве.
Когда пришло время выдать её замуж, родители насильно обвенчали её с одним крестьянским парнем. В первую брачную ночь она никак не могла понять, чего хотел от нее молодой супруг. Когда же поняла, то в страхе выскочила через окно на улицу и так, даже ничего не захватив с собой, убежала в Москву в надежде найти там какую-нибудь работу. Так она устроилась няней в семью Сахаровых, где ей было поручено воспитание новорожденного Сергея.

Воспоминания старца Софрония о младенческих и детских годах были связаны именно с ней. Она не только брала его на прогулки, но и в церковь на богослужение, где маленький Сережа сидел у её ног, пока она молилась. Эта глубокая и горячая молитва девственного сердца не прошла бесследно для мальчика. И няня, сама того не осознавая, стала первым учителем молитвы для будущего схиархимандрита Софрония.

3.

Навык и потребность к непрестанной молитве сохранились у отца Софрония на протяжении всей его жизни, даже в те годы, когда он стал увлекаться восточными религиями в поисках сверх-личного Абсолюта. Это было время, когда он перестал посещать храм и, по его собственным словам, «с большим усилием стал прекращать в себе молитву» и «решил отойти от детской молитвы». Это событие няня переживала с болью, так как любила Сергея материнской любовью. Так, однажды, незадолго до того как Сергея должны были взять в армию, она занималась привычной домашней работой - гладила белье. Сергей находился в комнате рядом с ней. И вдруг она, положив ему руку на голову, с горечью нежно сказала: «Глупенький ты мой! Ведь человек-то без Бога - он, как статуя!» Видимо, пламенная молитва няни удержала молодого Сергея от окончательного разрыва с христианством в те годы и всецелого обращения в религиозные идеи нехристианского Востока.

4.

«Эта молитва сопровождала меня до того времени, когда возраст мой приближался уже к семнадцати или восемнадцати годам - трудно сказать с точностью. В те годы я читал о буддизме, йогах и другие мистические книги.
И мне показалось, что Евангелие менее глубоко, чем другие учения. Мне подумалось Евангелие говорит: «Люби Бога и ближнего!» Я думал: «Это-психизм», тогда как другие учения говорили об Абсолюте сверх-личном. Поскольку я очень любил молиться, эта молитва сохранила мою любовь ко Христу, то есть я не отверг старое. Но новое показалось менее глубоким».

5.

«В таком очень напряженном состоянии я прожил много лет. На площади Борьбы у меня было ателье, там занятие моё живописью сопровождалось постоянно мыслью о переходе к вечному. Я не любил думать о декоративном искусстве. Мы тогда называли эту живопись станковою. Моя работа над каждым пейзажем, портретом продолжалась часами. И моя мысль терялась в ощущении тайны природы. Мы обычно встречаемся с явлением, что люди просто, чтобы ориентироваться смотрят на разные вещи: на небо, на дома, на деревья, на людей, - для меня каждое из этих явлений было непостижимой тайной. Каким образом рождается это видение - вот что меня удивляло. От этого видения развивается чувство красоты, потому что чем глубже проникаешь в необычайную сложность всякого жизненного явления, тем больше чувствуешь красоту. Чувство красоты иногда развивалось у меня под влиянием этого до такой степени, что терялось совершенно ощущение времени. Трудно, конечно, рассказывать о тех долгих днях, которые я проводил в студии, - иногда с утра до позднего вечера».

6.

«Молитва все усиливалась, а живопись требовала всего меня. Прошло приблизительно полтора или два года ужасного состояния. Потом, вспоминая, я думал, не стоял ли я действительно на грани сумасшествия? - В каком смысле? Потому что два стремления - к искусству и к молитве - поглощали меня так, что я на улицах иногда не ощущал окружающего меня мира. Я совсем не замечал того, что кругом меня. Я сам не чувствовал себя сумасшедшим, но как меня видели другие - не знаю. У меня никаких скандалов не произошло, но такие «выпады» из мира происходили. Мне было так трудно оторваться от живописи, потому что с самых моих малых лет это было свойственно мне. Мне рассказывали, что, когда я еще не говорил ни «папа», ни «мама», я уже рисовал целыми днями что-нибудь, сидя под стулом в зале. Я очень рано научился рисовать лошадей, потому что папа хорошо их рисовал. И так с тех пор это как бы вросло в меня, и необычайно трудно было оторваться от живописи».

7.

«Нельзя говорить о моем каком-то особом успехе в области живописи, но уже после первого салона - салона д’Отон- я был приглашен в салон де Тюильри, где была элита салона д’Отон. Когда у меня была выставка в салоне д’Отон, то в «Тиболь Сисон», очень крупной и важной газете, самый крупный авторитет-критик того времени написал про меня несколько строк. Я, надо сказать, подумал, что это мало. Но потом мне объяснили, что это страшно много, потому что там десятки имен только упомянуты. И после первой выставки - приглашение в салон дэ Тюильри! Но это произошло уже на переломе».

8.

«И я, хотя не без боли, решил пойти в богословский институт, чтобы ближе познакомиться с христианским мировоззрением, христианскими взглядами, христианским учением. Пребывая там, я не нашел того, что искал: я узнавал имена, даты, кто что говорил, узнавал об исторических трудностях Церкви и так далее, а мне хотелось слышать только о том, как достигнуть вечности».

9.

«Однажды, возвращаясь из Парижа, я ощутил, что мне надо пойти в монастырь, где люди отдают весь день и ночь только этой мысли, - это единственный исход для меня. Тогда два места были в моем уме: Валаам и Афон. Сравнительно скоро вдруг представилась возможность поехать в Югославию. Оттуда я приехал в Грецию на Афон. И, таким образом, хотя я сначала не знал, как реализовать то, что пришло мне на мысль, обстоятельства сами сложились так, что выбор пал на Афон».

10.

«Особенно первые годы были для меня самыми блаженными на Афоне, потому что там от меня не требовали никаких знаний. Работы, которые мне поручались, были очень простыми и нисколько не мешали моему уму мыслить то, что я хотел. На службы в церкви отдавалось в будние дни шесть-семь часов, в праздничные - двенадцать, а иногда и больше. Так что там я оказался в условиях наивысшего благоприятствования. Время текло так, что трудно было осознать, сколько его прошло. Мне было жалко иногда засыпать, чтобы не потерять время. А иногда сон нисколько не прерывал ни мысли, ни молитвы».

11.

«Прошло пять лет с момента моего приезда в монастырь осенью 1925 года; у меня оставалось много недоумений относительно того, как жить. И вот в 1930 году весною я впервые встретился со Старцем Силуаном. И этот малограмотный человек - Старец Силуан - мне ответил на вопросы, которые меня занимали и на которые никто другой мне не ответил. А ведь моя жизнь в Париже прошла в то время, когда там были весьма солидные представители высокой русской культуры в области богословия, философии и культуры вообще».

12.

«Самая напряженная жизнь моя была в течение 22 лет на Афоне, особенно с 1930 года, когда я узнал Старца Силуана, и по его кончине, когда я ушел в пустыню. Это замечательная привилегия - попасть в пустыню. Даже если и хотел бы кто-нибудь теперь это сделать, условия жизни во всем мире так изменились, что достигнуть пустынной жизни не удается легко».

13.

«Попал я во Францию, с тем чтобы написать книгу о Старце Силуане, предполагая, что эта книга займет у меня только один год, но ошибся; книга потребовала больше года времени и таких напряжений всего моего организма, которые привели меня к болезни. Потом я был оперирован и, став инвалидом, уже не смог возвратиться в мою пустыню».

14.

«Вспоминая, как я жил в пустыне на Афоне, я думаю, что никому невозможно описать бедность той жизни. Несмотря на это, человек в такой свободе своего духа ни с кем не поменялся бы. А те, которые собирают свои имения и даже убивают братьев своих, чтобы побольше было этих имений, кажутся безумными, омраченными. До сих пор Христа не приняли».

15.

«Нет ничего удивительного, что я, по приезде во Францию, впал в целый ряд ошибок, доверяя людям. Я не жалею об этом, потому что лучше мне пострадать всякие катастрофы, чем все время подходить к людям с мыслью: «А не лжец ли сей человек? Можно ли ему доверяться?» Или, что еще хуже: «Какая мне может быть ”польза” от этого человека? Стоит ли с ним терять время? Если он бедный, несчастный, то я с ним только потеряю время… Не лучше ли, не выгоднее ли не обращать внимание на его страдания и делать свою карьеру, устанавливать добрые отношения с тем, кто во власти, кто богат, кто сможет быть мне ”полезным”… Льстить им, искать их дружбы и внимания…»
Все это было мне чуждо. Я замечаю в себе обратное настроение. Если человек несчастен и беспомощен, то я становлюсь его слугой и рабом, а если кто-либо обладает богатством или властью и при этом горд, то к таким людям склонен был всегда относиться «без внимания». Я думал: они во мне нужды не имеют, значит, я свободен от заботы о них. Строить же карьеру в Церкви - для меня равносильно последнему безумию, ибо в Церкви вся истинная карьера - быть угодным Богу, то есть жить любовь Христову, заповедовавшему нам «не презирать ни единого от малых сих»».

16.

«Это было более сорока лет тому назад, в Париже. В то время я оставил мою профессию (я был художником)и поступил в Богословский институт Парижа, но и там слушать курсы по разным церковным наукам скоро показалось мне нестерпимо далеким от того, что я в действительности ищу, и я бросил все и отправился в Грецию на Афон. Помимо всяких raisonnements (франц.- «рассуждения»), для меня было ясно: насколько я хочу иметь Бога с собою, настолько я должен отдать Ему себя. Покидая Францию, я все делал, как бы сжигая позади себя все мосты, чтобы гарантировать себя от возможных колебаний в будущем, чтобы отрезать себе пути к отступлению. Но должен Вам сказать, что действуя так, я всю ответственность брал на себя лично, и только на себя. Такого рода вопросы решаются внутри самого человека пред лицом Бога, и, полагаю, никто посторонний не должен и не может даже войти туда до конца».

17.

«Когда я поступил в только что открывшийся Сергиевский институт, тогда молитва владела мною с такой силой, что я не мог остановить её или хотя бы умерить её власть надо мною, а она мне «мешала» сосредотачиваться над изучением и удержанием в памяти всякого рода документов, дат, фактов, уставов, канонов, статутов и подобное. В то время у меня бывало ощущение, что я пытаюсь втиснуть себя в чужие рамки, в чуждый для меня подход ко всему происходящему в мiре. … И все же мой внутренний конфликт был так остр, что бегство моё на Афон явилось для меня «категорическим императивом». Я не знал «отречения» от мiра в его негативной форме, я не отталкивался от богословской науки, понимая её важную роль в истории Церкви и мiра вообще, но молитва изгнала меня на Афон. В связи со всем тем, что я написал, прошу Вас - «жалейте» и защищайте монахов, особенно новоначальных; берегите их моральное состояние, заступайтесь, когда им наносят раны старшие братья».

18.

Отец Софроний редко делал замечания, и лишь в случаях проявления гордости его тихие и короткие слова могли иметь сокрушающее воздействие. Всегда снисходительный к людям, он знал, что гордость есть начало падения, и если не поправить человека, то последний может лишиться всех Божиих даров. Так он дважды поправлял меня, после чего душа переживала неописуемое очищение, утешение и сладость молитвы. Воистину это было совершенным освобождением от нечистоты гордыни.

19.

Жизнь в советской России становилась все более трудной для свободного художника. Сергей опасался третьего ареста, опасался очередного призыва в армию, а потому начал искать возможность уехать на Запад. И когда Бенатов получил стипендию для учебы заграницей, Сергей примкнул к ней. Вдвоем, преодолевая множество опасностей, они добрались до Новороссийска, там в августе 1922 года сели на турецкий корабль и отправились в Италию. Осень они провели в Италии, путешествуя по разным городам и посещая знаменитые галереи. В Берлине побывали на Первой Всероссийской художественной выставке русского искусства. А в конце года обосновались в Париже.

20.

Семен Сахаров, отец семейства, был кожевником - он изготовлял изящные дамские сумочки - и был вхож в московское светское общество. Он дружил с одним из лучших московских портных, снабжавших его костюмами, и поэтому всегда выглядел весьма элегантно. Отец Сергея отличался красотой и добросердечием, любил повеселиться и пошутить. Он отдавал детей в лучшие школы, где те могли получить прекрасное образование и глубокие знания литературы и искусства.

21.

Как-то старец Софроний усадил меня за стол рядом с собой, так как отсутствовал игумен монастыря. Мы ели рыбу. Он повернулся ко мне и сказал: «Я недоумеваю: я-собака, а ем рыбу! Разве собаки едят рыбу?» Он обладал глубоким смирением, и это смирение не оставляло его всю жизнь, несмотря на то что он обладал большим духовным опытом. Кажется, это смирение передавалось и тем, кто находился рядом с ним.

22.

Однажды после трапезы я был рядом со старцем, и одна женщина попросила его молитв. И он со смирением указал на меня и сказал: «Просите молитв у него, ибо они богоприятны». Конечно, старец сказал так по свойственному ему глубокому смирению.

23.

Я слышал, что говорили многие из монахов и мирян о благодатном присутствии старца Софрония. Один монах сказал мне: «У старца нет странностей, привычных для русских или греков. Он говорит с тобой, и твой ум оказывается прикованным к небу». Действительно, я замечал это много раз. Другой монах мне говорил: «Старец Софроний позволяет человеку развиваться в духовной жизни естественным образом. Бывало, что он мог зажечь меня одним словом как искрой, но предпочитал, чтобы все совершалось естественно». Еще один монах доверительно поведал мне: «И сейчас старец видит нетоварный свет, но не желает ничего об этом говорить, чтобы не потерять Божий дар». И это понимал всякий, кто был рядом с ним, кому передавалось его вдохновение от той атмосферы, которая его окружала, и от его живого богословия.

24.

Иногда, при тяжелой атмосфере (между людьми), он мог шуткой облегчить её и ослабить напряжение. Старец никогда не хотел, чтобы с ним разговаривали как со святым. Он мне говорил, что в таких случаях он чувствовал «ужас». Чтобы посетитель чувствовал себя спокойно, он говорил с ним о разных вещах, хвалил его.

25. 

Старец Софроний имел обыкновение после трапезы обсуждать с паломниками иконы монастыря. Я помню, как, обсуждая фреску Тайной вечери и евангельское изречение «ныне прославился Сын Человеческий», он сказал: «Эти слова Христос сказал лишь после того, как Иуда удалился. Так и мы чувствуем, как наше слово прекращается в присутствии человека, который не может её понять». …Особенностью ликов на иконах, которые писал сам старец, было то, что ум изображенных святых всегда находился в сердце, и они творили умную молитву. В своих иконах старец выражал исихастскую традицию Церкви, которой жил и он сам.

26.

По заповеди старца, монахи принимали посетителей монастыря так, что каждый из гостей ощущал себя исключительно важной персоной. Старец, зная время приезда того или иного из них, непременно выходил встречать и приветствовал лично или же посылал кого-нибудь из братий, передавая прибывшему его любовь, радость и признательность за проделанный путь ради встречи с ним. По заповеди старца Софрония, о госте заботились надлежащим образом, делая все, чтобы тот чувствовал себя как дома.

27.

Ежедневная молитва, которую старец Софроний установил в храме и на которой он сам часто присутствовал, происходила в сосредоточенной молитвенной обстановке, вызывавшей чувство покаяния и ощущение присутствия Бога. Два часа утром и два часа вечером в храме лишь при свете лампады читалась кем-нибудь вслух Иисусова молитва «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас» и к Богоматери «Пресвятая Богородице, спаси нас» на разных языках.
Божественная литургия и молитва освящали всю атмосферу монастыря и задавали строгий тон подлинной монашеской жизни.

28.

Старец говорил, что для того, чтобы поучать кого-то, а тем более смирять кого-то, надо иметь на это право. Сам отец Софроний очень редко обличал даже своих ближайших духовных чад. Он призывал прежде всего с почтением относиться ко всякому человеку, бояться поранить. Так, он видел все наши недостатки, но он все терпел, брал все на себя - и молился. Молился со слезами за каждого, а не ругал, не командовал. Это было в духе его старца - преподобного Силуана Афонского, который никого не обличал; вспоминая о коротких вразумлениях, которые он получал в юности от своего отца, он говорил: «Вот такого старца хотел бы я иметь».

29.

Для него не было малых, ничего не значащих вещей, поскольку он воспринимал все и всех через призму молитвы, в присносущном Свете спасения Христова. При беседе со старцем часто возникало ощущение того, что он и слушает тебя, и одновременно предстоит духом пред Богом, и прислушивается к сердцу, что откроет ему Святой Дух.

30.

Большинство молитв были написаны во время пребывания старца в Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем, где он поселился по возвращении с Афона и жил с 1946 по 1959 год. Многие из них - простые наброски, поскольку старец никогда не имел ни времени, ни свободы обрабатывать и отредактировать их: «Все, что я написал,- я всегда писал где-то в поезде, на краю стола, в полночь, полубольной. У меня никогда не было подходящих условий для такой работы». Однако про ту пору старец говорил, что у него было такое вдохновение, что молитвы сами выливались на бумагу.

31.

Он считал, что мать, её молитва и забота охраняли его на всех путях жизни. Более всего мать беспокоилась о его вере, о том, чтобы он не переставал быть православным на всех путях своих странствований. Отец Софроний часто вспоминал, что перед отъездом за границу в 1921 году мать дала ему маленький нательный крестик как знак материнского благословения. Этот крестик хранился потом в монашеской келье батюшки и по завещанию был положен в гроб вместе с горстью земли с могилы матери.

32.

Любовь и заботу будет проявлять на протяжении всей своей жизни отец Софроний к своим родным сестрам, таким образом подтверждая, что его семья была поистине не только родственными по крови, но и духовным союзом. Идеал братских отношений отец Софроний сможет впоследствии осуществить в монашеских общинах, собиравшихся вокруг него.

33.

Мне рассказывали, что, когда я еще не говорил ни «папа», ни «мама», я уже рисовал целыми днями что-нибудь, сидя под стулом в зале. А впоследствии искусство завладело мной целиком, - говорил старец о своем детстве и юности. И более пространно объяснял это «владычество»: «Для меня мир был живопись. Тайно этого видения меня держала постоянно как бы прикованным к себе… Чувство красоты иногда развивалось у меня до такой степени, что терялось совершенно ощущение времени… И моя мысль терялась в ощущении тайны природы».

34.

Бог удостоил меня знать святого. Великого отца Церкви с редким опытом и удивительными дарами. Я удостоился необычайного благословения - меня любил выдающийся святой и беседовал со мной, открывая мне величавшие тайны Царствия Божия.

35.

Я заметил, что каждое общение со старцем Софронием, пусть даже на самое малое мгновение, неизменно становилось источником вдохновения, ибо он всегда говорил слова, через которые взору открывались небеса и вечность. Каждое его слово было богословском насыщенным, пророческим, возвышенным, открывающим духовные горизонты.

36.

Познакомился я с отцом Софронием в начале января 1951 года, когда ему было около 55 лет. Я встретился с ним не в его комнате в донжоне, а в «Русском доме», расположенном также в Сен-Женевьев-де-Буа. Встреча была короткой, так как он был занят группой пожилых людей из этого дома престарелых, но смог все-таки отлучиться на некоторое время, чтобы поприветствовать меня. Мы провели несколько минут, стоя в коридоре, но их хватило, чтобы изменить направление моей жизни. В тот момент я об этом не подозревал, и только сейчас, оглядываясь назад, я могу это утверждать. Отец Софроний встретил меня с исключительной вежливостью, а затем сказал мне несколько слов, показавших мне, что его взгляд проник в глубочайшие уголки моего существа. Тогда мне стало ясно, что я нашел «драгоценную жемчужину», и я принял решение вернуться следующим летом, чтобы вновь встретиться с ним.

37.

Старец Софроний бесконечно любил наши богослужебные языки — древнегреческий и церковнославянский, которые он блестяще знал и дорожил ими. Он даже написал статью в защиту церковнославянского языка, как необходимого богослужебного. В Англии он был сторонником употребления староанглийского языка Библии короля Джеймса и принял живое участие в переводе Литургии на этот богослужебный английский язык. Но при этом он говорил, что при переводе и написании новых молитв нужно стремиться к ясности смысла и непосредственности молитвенного восприятия, поэтому нужно избегать сложных оборотов, синтаксических нагромождений, темных или двусмысленных слов, и там, где это возможно, вполне позволительна некая русификация для облегчения восприятия смысла современным человеком.

38.

Однажды мы со старцем читали «Реквием» Анны Ахматовой и остановились на словах: «А туда, где молча мать стояла, так никто взглянуть и не посмел». Мне понадобилось отойти. Вернувшись через час, я застал старца прямо рыдающим от переживания и видения Пречистой Богородицы, стоящей при Кресте.

39.

Неоднократно старец восклицал: «Как бы я хотел, чтобы вы все были поэтами!», в греческом смысле этого слова, так как «пиитис» - по-гречески «творец», то есть чтобы монахи были вдохновенными творцами своего спасения, «со страхом и трепетом спасение свое содевающие». Христианское спасение есть творческое строительство, в котором каждый строит свой дом («в дому Отца моего обители многи суть»), хотя и на одном основании, «которое есть Иисус Христос».

40.

Незадолго до смерти старец часто повторял: «У меня нет больше слов, я все сказал Богу». И на самом деле, в то время его молитва шла дольше всяких слов и претворялась в «неизглаголанные воздыхания сердца», в безмолвное предстояние его духа, плененного видением Христа, молящегося в Гефсимании и восходящего на Голгофу. В таком состоянии он достигал подлинного созерцания, «когда небесные реальности становятся очевидными для нашего духа» и когда умиление от Богосозерцания переходило некую грань, тогда его немощное престарелое тело едва выдерживало напор плача.

41.

Он считал, что любой несвободный духовный акт, совершенный под физическим, моральным или психологическим давлением, - не имеет ценности перед Богом, но в то же время ставил послушание по образу Христа в основу всякой монашеской жизни, а также христианской жизни вообще.

42.

В Париже он осознал, что находится на пути, ведущем к «духовному самоубийству», то есть упразднению самого ценного в человеке - личности (персоны, по терминологии архимандрита Софрония). Его возврат ко Христу и Церкви был так же радикален, как и предыдущие поиски: ни живопись, ни занятия богословием в Свято-Сергиевском богословском институте не смогли удержать его в миру. В 1925 году он уехал на Святую Гору Афон. В 1930 году произошла встреча со старцем Силуаном, которая стала решающим событием для его последующей жизни. В некотором смысле эта встреча отдаленно предвещала основание монастыря.

43.

Он был рукоположен в священники в 1941 году и в 1942 году стал духовником. Его совершенное владение греческим языком позволило ему осуществлять духовное окормление в монастыре Св. Павла. Он также поддерживал тесные духовные контакты с отшельниками и подвижниками в других греческих монастырях на западном побережье Афона. В этот период он жил в скиту Св.Троицы, этот скит представляет собой пещеру, расположенную в скале, омываемой морем.

44.

В 1947 году, проведя 22 года на Афоне, отец Софроний вернулся в Париж, для того чтобы напечатать писания старца Силуана. Как уже упоминалось, первое ронеотипное издание вышло в 1948 году, за ним последовало первое типографское издание на русском языке в 1952 году. Тяжелая болезнь, превратившая его в полуинвалида, и другие заботы на некоторое время прервали его писательскую работу (он собирался написать третью часть книги о старце Силуане, которая так никогда и не вышла в свет).

45.

В конце жизни архимандрит Софроний вернулся к увлечению своей молодости - живописи. Строительство большой трапезной, которая также может служить часовней (как, например, в Троице-Сергиевой Лавре) вдохновило его на замысел и осуществление внушительного ансамбля настенной живописи, посвященного важнейшим праздникам литургического цикла и покрывающего стены и потолок трапезной. Группа монахинь и другие лица, которых он посвятил в тайны иконописного искусства, помогали ему, и он сам без колебания поднимался на леса, чтобы писать наиболее тонкие детали, особенно лики. Церковь Св. Силуана также расписана фресками, исполненными под его руководством или им самим, а ему в то время уже было более 90 лет.

46.

Будучи верным богатой восточной традиции, он не замкнулся на ней, а смог отозваться на западное наследие. Он практически сразу выступил за то, чтобы мы служили литургию в монастыре по-английски, а это происходило тогда, когда в церквях православной диаспоры в Европе использовали почти исключительно греческий и славянский языки. Английский перевод литургии, сделанный сотрудницей отца Софрония, в течение многих лет использовался экспериментально в монастыре в рукописной форме, а в 1982 году был опубликован. Это чувство культурной адаптации ощутимо в иконографической манере, выработанной постепенно под его влиянием в монастыре Св. Иоанна Предтечи, - это византийский стиль, приспособленный к природной и культурной английской среде.

47.

Старец стал для нас устами святого Силуана, устами самого Бога для нашего помраченного и потерянного века, как некий из древних пророков. Таким он воспринят церковным сознанием во всем православном мире, в Греции, на Кипре, в Сербии, в Румынии, с большим уважением к нему относятся инославные богословские круги. Для Святой Горы он, наряду с блаженным старцем Иосифом Исихастом, Паисием Святогорцем, Порфирием Афинским, является живым продолжением и новым выражением её вековой традиции «Добротолюбия».

48.

Отец Софроний обладал исключительным даром слова. Когда он говорил о вещах (реальностях) мира духовного, в котором он пребывал, он был способен в определений степени ввести своих слушателей или собеседников в эту атмосферу. Его слово не являлось просто вибрацией воздуха, передающей мысли или идеи, - это была духовная энергия, которую он сообщал тем, кто был в состоянии её получить.

49.

Перечислив черты его индивидуальности, было бы несправедливо не упомянуть о его исключительном чувстве юмора. Он обладал целым репертуаром анекдотов, которые любил при случае рассказывать. Они безусловно заключали в себе «урок», скрывавшийся за видимым образом, как, например, басни Крылова, цитируемые им время от времени.

50.

Сочетание слабого тела, изможденного болезнями и тяжестью лет, с удивительной силой духа и благодатью Духа Святого, не покидавшей его до самой смерти. В нем действительно осуществилось призвание человека: с земли он может обращаться к трансцендентному небесному Богу и истинно говорить Ему «Отче».

51.

Старец Софроний всегда со слезами молился за Россию. В беседах с братией нашего монастыря он не раз выражал свое беспокойство по поводу утраты духовной традиции в России. Вот подлинные слова старца: «Разруха, причиненнная семидесятилетним безумным гонением против Христа, действительно разорила Церковь. И так как за эти семьдесят лет народ был отрезан от настоящего учения Церкви за истекшие века, то сейчас наблюдается путаница в сознании людей».

52.

Один раз я видел, как наш настоятель подошел к старцу Софронию в алтаре в конце литургии и просил разрешить вопрос о немощи какого-то брата. Старец сказал: «Только молитесь о нем. Господь поможет».

53.

В Эссекском монастыре по благословению старца обличали только в случае слишком яркого проявления гордости, да и то на проповеди, а не при строгом разбирательстве. Всегда есть опасение смутить человека так, что он отчается.

54.

«В самом начале этого века, когда я был еще малым мальчиком в школе, в то время настроение во всем мире было другое. И в России я чувствовал глубокий мир. Несмотря на это, когда молодой, но вдохновленный священник говорил детям о мучениках первых веков, Богу было угодно дать мне жить странную и неожиданную вещь - я сожалел, что живу в такую эпоху, когда нельзя страдать за Христа. И это переживание было очень сильным, хотя я был еще совсем мальчиком. И прошло десять-пятнадцать лет - и в России началось гонение, страшнейшее из всех гонений в истории христианского мира».

55.

Здесь, в России, часто оправдывают слишком прямые, грубоватые отношения тем, что «жизнь теперь слишком жестокая, и мы не должны быть слишком мягкими». А старец Софроний говорил, что во все времена задача христианина одна - стяжать евангельское сердце. Это возможно только через молитву. А если видишь, что человек груб в отношении с людьми, то это настораживает. Ведь настоящая молитва облагораживает человека, умягчает, истончает его сердце. А если он груб, значит, что-то не так в жизни этого человека. Дело не в образовании, не в звании и чинах, а в покаянии. Так учил нас старец Софроний.

56.

Для него не было малых, ничего не значащих вещей, ведь он все и всех воспринимал через призму молитвы в присносущном Свете спасения Христова. При беседе с ним часто было ощущение, что он и слушает тебя, и одновременно духом на небе предстоит Богу, и прислушивается к сердцу, что скажет там Дух.

57.

Книги, беседы и письма старца Софрония читаются сейчас как бы в предстоящим перед собственным отражением…. Старец предвидел возможное непонимание его образа мыслей и его манеру выражаться, но все-таки благословил перед кончиной, чтобы все его наследие дошло до России. Это постепенно исполняется. Издано уже более десятка книг старца.

58.

Старец Софроний никогда не почитал кабинетное богословие, он был против стремления унифицировать духовную жизнь, дать одинаковые для всех рецепты спасения. Он давал направление, помогал усвоить основные принципы - что есть послушание, что есть смирение, что есть молитва. Он скорбел о «безотцовщине» многих христиан, о том, что даже в монастырях силен дух администрирования, армейской дисциплины, а не отцовства.

59.

Старец постоянно повторял, что «молитвою все исцеляется, все исправляется, все очищается, все обновляется», и поэтому для него не было безнадежных положений, но единственным и самым верным путем к разрешению и преодолению всех проблем он считал такую «безумную», «отчаянную» молитву, исходящую из нашего бедственного положения - он во всех обстоятельствах поощрял так кричать Богу с болезненным сердцем: «Господи Боже, Спасителю мой, благосклонно прикорни ухо Твое к молению моему: Ты зриши, как греховная смерть поглощает всего меня; молю Тя: исцели сердце мое, исцели ум мой, исцели душу мою, исцели все мое бытие благословением Твоим за молитвы отца моего духовного. Аминь».

60.

Большинство молитв были написаны во время пребывания старца в Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем, где он поселился по возвращении с Афона и жил с 1946 по 1959 год. Многие из них - простые наброски, поскольку старец никогда не имел ни времени, ни свободы обрабатывать и отредактировать их.

61.

На прочтение одной молитвы у старца уходило весьма долгое время. Он вообще предпочитал краткие молитвы, как отчаянные сердечные вопли, а длинные, которых, впрочем, немало среди его собственных молитв, он советовал разделять на части, так как внимание наше не выдерживает чрезмерного напряжения и нам нужны перерывы.

62.

Незадолго до смерти старец часто повторял: «У меня нет больше слов; я все сказал Богу». И на самом деле, в то врем его молитва шла дальше всяких слов, которые, как и всякое человеческое явление, ограниченны, и претворялась в «неизглаголанных воздыхания» сердца, в безмолвное предстояние его духа, плененного видением Христа, молящегося в Гефсимании и восходящего на Голгофу.

63.

Много лет старец трудился, чтобы воспитать не только в братии, но и в регулярных прихожанах и паломниках обители правильное восприятие литургии, поскольку считал, что в наши дни духовного оскудения и расслабленности, когда невозможны уже те внешние подвиги поста, бдения и молитвы, которые мы видели у древних отцов, путь к христианскому совершенству и полноте Богопознания лежит именно через максимально сознательное, глубокое служение Божественной литургии и Причастие Святых Христовых Тайн, поскольку в Евхаристии дается нам «небесных Тайн откровение», раскрываются нам пути во спасение вечное.

64.

Главное новое приношение старца в литургию - написанные им «пятерицы» литургических молитв для приготовления к Евхаристическому таинству, по схеме, найденной у преподобного Симеона Нового Богослова. Вот как он сам пишет о них: «Мысль вовлечь в более тесное участие народ в совершаемое таинство, несомненно, правильна. В том месте, где обычно принято читать дополнительные молитвы или прошения на литургии, т.е. после Евангелия, я стал добавлять некоторые прошения и затем молитву, приготовляющие к таинству, чтобы помочь предстоящим перед самым важным моментом Евхаристического канона собраться и внутрь себя, и воедино со иереем. Я позволил себе ввести эти молитвы с тем, чтобы оживить внимание, притупляющееся от повторения одной и той же формулы».

65.

Старец Софроний бесконечно любил наши богослужебные языки - древнегреческий и церковнославянский, которые блестяще знал и дорожил ими. Он даже написал статью в защиту церковнославянского языка, как необходимого богослужебного.

66.

Он стремился показать людям Христа таким, как он есть, всю красоту Его Богочеловеческого Образа, чтобы они его полюбили. Но если кто показывал решимость к любым жертвам и безвозвратное желание последовать Христу, таких он с радостью принимал и потом всю жизнь во всех последующих испытаниях и искушениях был рядом и поддерживал, как это было с одаренным и мятежным его другом Давидом Бальфуром.

67.

Первая встреча со старцем навсегда осталась в моей памяти. Меня привели в дом, где он жил. Навстречу мне поднялся человек маленького роста, чрезвычайно худой и очень старый: было ему далеко за девяносто. Первое, что меня поразило: контраст между немощным, старческим телом и каким-то светлым, живым, юношеским духом, который старец сохранял до самой смерти. Он приблизился ко мне вплотную, взял за плечо и долго смотрел прямо в глаза. Потом сказал: «Кожа да кости. Вам надо лучше питаться. Вас, должно быть, в России вообще не кормили». С этого момента меня в монастыре окружили особой заботой; по указанию старца одна из сестер следила за тем, чтобы у меня в келье всегда была еда».

68.

«Моя мать умерла во время Второй мировой войны, в сороковых годах. Моя сестра Екатерина умирала в шестидесятых годах от рака. И другая моя сестра, Мария, была в госпитале рядом с нею, когда сама Екатерина была в коматозном состоянии от страшной боли. И вдруг Екатерина подымается от подушки и совсем ясно говорит: «Я сейчас видела маму, и она сказала, что она хочет, чтобы мы все умирали верующими». Екатерина не была церковным человеком. Я не знаю, верила она или не верила, но это факт: она сказала эти слова. И когда кончила, опустилась снова на подушки и была уже мертвая. Значит, общение с умершими возможно. Оно не просто, не легко, но, конечно, действенно».

69.

Беседовать со старцем было необыкновенно интересно. Он говорил, как правило, обо всем сразу, переходя с одного предмета на другой. Каждый раз рассказывал истории из своей жизни, из времени своего пребывания на Афоне, всегда говорил о старце Силуане. Часто рассказывал о том, как впервые сблизился с преподобным Силуаном. Когда отец Софроний рассказывал эту историю, глаза его увлажнились слезами. Преподобного Силуана он вообще всегда вспоминал с большой теплотой.

70.

Когда отец Софроний слышал о чьей-либо беде, печали, о каком-то горе, случившимся с человеком, он проливал слезы сострадания и молился за этого человека. Если слышал, что кто-то тяжело болен, молился целыми ночами напролет, докучая Богу своей слезной молитвой. И бывали случаи, когда по молитве старца человек получал исцеление.

71.

Почти еженедельно старец проводил в монастыре беседы на духовные темы. К этим беседам он относился как к продолжению литургического служения, как к «литургии после литургии».

72.

Глядя на него, ты вдруг понимаешь, что человек обоженный - это не какой-то небожитель; это такой же человек, как все мы, из той же плоти и крови, но только каждое слово, каждый взгляд, каждое движение пронизаны Богом. Он остается человеком, но во всех его человеческих проявлениях присутствует Божественная энергия, Божественная благодать.

73.

В старости отец Софроний уже не принимал, уже не мог ни исповедовать, ни общаться с людьми. Он оставлял это нам. Редко, если приезжал какой-то епископ, скажем высокопреосвященнейший Серафим, митрополит Германии, отец Софроний, превозмогая себя, говорил с ним, но это было очень редко. А если какой-нибудь раковый больной приезжал просить его молитв, он всегда выходил, часто поддерживаемый с обеих сторон людьми, которые вели его… Отец Софроний призывал к простоте и естественности. Он не любил притворства, наигранности и манерности. Совсем не любил. Он говорил: «Смирение воистину естественно, оно красиво, свято». И слова «красиво, свято и естественно» часто сочетались у него вместе в одной фразе.

74.

Когда мы поступили в семинарию, то испытывали настоящий духовный голод и буквально набросились на нашу богатейшую библиотеку. И как-то сразу привлекла к себе внимание книга архимандрита Софрония о старце Силуане. Это было английское издание, видимо привезенное из-за границы владыкой Никодимом (Ротовым). «Записки» я прочитал на одном дыхании. Это было так близко - рассказ о том, какими путями одинокая человеческая душа приходит к Богу. Вторая часть книги в то время мне показалась очень трудной.

75.

Книжку («Преподобный Силуан Афонский») я читал и перечитывал, но даже и представить себе не мог, что её автор еще жив. Потом я услышал записи бесед. И думал: «Как хорошо бы все это донести до народа церковного. Люди испытывают духовный голод, а это как раз то, что может его утолить». Во всем, что писал и говорил старец Софроний, чувствовалось соединение традиции и внутреннего опыта - и это было свидетельство о том, что духовная, аскетическая традиция жива, не прервалась, но обретена на пути личного поиска.

76.

Для меня отец Софроний - учитель и как для настоятеля монастыря. Его монастырь поначалу был закрытым, он не выходил на общественное служение. Пока люди не созрели - как коллектив не созрели, - им рано выходить на общественное служение. Это проблема наших монастырей. Монастыри только-только начинают созревать, а сразу приходит уже столько людей, что можно потерять духовную свободу.

77.

Напомню об одной особенности писаний старца Софрония, которую нужно иметь в виду. Он старается построить систему мировоззрения. Его высказывания, все его труды не автономны, они служат созданию этой системы. Пожалуй, самый «системный» труд отца Софрония - это статья «Основы православной аскетики». Надо сказать, что старец здесь не оригинален - это афонская традиция. В книгах прп. старца Иосифа Ватопедского, Иосифа Исихаста мы также находим изображение поэтапного духовного роста. Описание того, что может встретить человек на каждом этапе - о физическом, о мысленном, о созерцательном пути.

78.

Меня поражает, как старец умел менять язык. Он пишет своим сестрам, которые были нецерковными людьми, о высоких вещах, но так, чтобы им было понятно. В книге «Письма в Россию» часто звучит тема смерти. Иногда он говорит: «Мне кажется, что душа человеческая подобна космическому кораблю, который преодолевает земное притяжение и отрывается от материи». Так он объяснял людям маловерующим глубокие вещи.

79.

На исповеди отец Софроний никогда не пытался приглушить это чувство разлада внутренней жизни, напротив, старался даже усилить его, зная, что те, кто решился выдержать это состояние духовного напряжения, обратятся всем существом к Богу и, преодолевая испытание, унаследуют Его благодать. Этот внутренний разлад может сопровождать нас до конца жизни.

80.

Люди сейчас хотят видеть перспективы духовного роста и плоды его. В книгах старца Софрония мы находим главное, такое нужное современным людям свидетельство - Бог тем, кто Его ищет, помогает, утешает и учит. Потому эти книги хочется постоянно перечитывать. Ты ощущаешь от них реальную помощь.

81.

Я убедился, что на человека может подействовать даже взгляд на портрет старца. Из Эссекского монастыря по моей просьбе мне прислали фотографический портрет старца. Я его увеличил и повесил на стену в келье. Один человек, патриотически настроенный, но в Церкви не все принимающий, бывший боксер, пришел ко мне, увидел портрет старца, я дал ему послушать беседы. Он долго молчал, задумался, а потом, глядя на портрет, сказал: «Фундаментальный дед, оказывается». То есть человек почувствовал масштаб личности. И задумался о своей позиции.

82.

У нас дома была машинописная книга про старца Силуана. Я эту книгу читал, она мне нравилась. Нравилась, но не до такой степени, чтобы я был в восторге… А потом наступил момент, когда мы как-то купили книгу, маленькую такую, совершенно случайно: «Письма близким людям». И это было все! Когда я прочел её в первый раз, я не понял даже, что произошло. А потом за всю свою жизнь я прочитал её раз 15 полностью, прочитал от корки до корки, и знал уже все, каждую строчку в ней. Такая это была сила, такая любовь! Самое главное - любовь! Как же любил отец Софроний этих Старков, их семью! И как они его любили! Этого я ни в одной другой книге не нашел. Семинаристы, которые со мной учились, видя у меня в кармане эту книгу (я её носил с собой всегда у сердца в кармане куртки), говорили: «Что это, твое Евангелие?» Она была затертой полностью, даже расшилась, эта маленькая книжечка…

83.

И вот думаешь: «Я читал «Письма к близким людям» много раз, я могу открыть книгу на любой странице и продолжить текст с закрытыми глазами, что может быть нового для меня?!» Но потом думаю: «Ну ладно, возьму». Открываю, читаю всего две-три строчки и чувствую, как у меня «появляются крылья», вдохновение, тоски нет, есть желание что-то делать, созидать. Понимаете? Это было чудо!

84.

Очень необычная вещь, и, конечно, не без Божией воли это было, что старец Софроний все страны Европы объездил, будучи схимником. Как он говорил: «Да я в Европе практически везде был. По пальцам можно пересчитать страны, где не был. Во многих подолгу живал. Где-то мне нравится, где-то отвратительно себя чувствую». Какой схимник XX века писал такие слова? Это трудносопоставимые вещи для многих. Но именно с таким опытом, с таким знанием мира и, конечно, с такой силой молитвы и можно помогать современным людям.

85.

Первая встреча со старцем произошла на второй день после приезда. Был понедельник, день, когда отец Софроний проводил беседу с братией. Гостей в монастыре после воскресного дня оставалось немного, и все могли присоединиться к братии, чтобы послушать слово старца. Не скрою, я робела, ожидая появление отца Софрония. Но вот мы встретились лицом к лицу, и первое, что меня поразило в нем, это его живой, юный и веселый взгляд при немощном теле. Он шел, опираясь на две палки, келейник держал его под руку. Старец ласково похлопал меня по голове и немного её пригнул, так делал иногда наш батюшка отец Василий Ермаков. Сразу стало легко и не страшно, и мы пошли рядом.

86.

«Со мною был такой случай. Мне как-то пришлось побывать в женском монастыре в Louvain в Бельгии. Когда я ехал туда, то было странное ощущение: у меня не было никакого слова к тем монахиням, с которыми мне предстояло говорить. По моем приезде собралось довольно большое количество монахинь и даже пришла старая игумения, и все ждали от меня слова. Я сказал им: «У меня нет никакого слова, никакой мысли, но если вы хотите, чтобы мы беседовали о чем-либо актуальном для вашей жизни, то задайте мне вопрос!». И одна из монахинь, которая была учительницей в школе, говорит: «Скажите нам слово о послушании». И когда я начал говорить о послушании, то прошло больше часу, я не мог остановить слово свое. И они все сидели как застывшие и внимательно слушали».

87.




Публикую потихоньку, абзацами, до 15 мск ежедневно.