Ненормальные

Нормальным никто из нас не был с самого начала. С рождения, можно сказать. Но как мы могли об этом знать?

Вот Мэри, например. Вообще-то ей выбрали имя Мэрилин из-за светлых волос, которые она очень любила накручивать ради жалкого подобия кудрей (и очень обижалась, когда ей об этом говорили. Но ее прическе и правда было очень далеко до роскошных локонов, что поделать). В общем, Мэрилин — это очень длинно и вычурно, поэтому в быту она стала просто Мэри. Или даже Мэр, что было вдвойне забавнее.

Кем Мэри была в свидетельстве о рождении, мы не знали. Да и не интересовались, если честно. В нашей семье любопытство не поощрялось, и довольно быстро все дети постигали эту  философию: принимать все как есть, не задавать лишних вопросов и постараться не вспоминать прошлое. Полагаю, где-то в медицинских или иных документах Маме и Папе  приходилось-таки указывать настоящие данные, но я их не видела. Или, по малолетству, не обращала внимания. Возможно, Мэри, как самая старшая из нас, знала больше. Но теперь ее об этом не спросишь.

Денис появился после Мэри, насколько я знаю. Имя выбрал себе сам, в тот же миг отрезав от себя и прошлую жизнь, и прошлое имя, и, кажется, всю память. Лет тринадцать ему было, по глазам — все сорок, по худобе, тощим рукам и торчащим лопаткам — не больше десяти. Откармливали всей семьей недели две, не меньше. Даже мы, младшие, делились с ним едой — невозможно было смотреть на эти не знающие сытости глаза. Денис жадно и с аппетитом ел, за все благодарил, никогда не спорил и невозмутимо, но настойчиво прятал заживающие синяки и раны. Всегда носил закрытую одежду, но мы видели старые шрамы на его руках и ногах. Даже мы понимали, почему он решил все забыть. Несладко ему пришлось до встречи с Мамой и Папой.
 
Малышка Ева попала к нам года в три. Из подслушанных разговоров (эх, дети..) и обрывков фраз я поняла, что ее выкупили то ли у цыган, то ли еще у кого-то. Маленькая, худенькая, с шикарными черными волосами (причина нескончаемой зависти Мэри), она смотрела на все огромными карими глазами и никогда не улыбалась. Удивить ее было невозможно, как и рассмешить. Впрочем, слез мы тоже не наблюдали. Складывалась ощущение ,что у этой девочки отобрали все эмоции и оставили лишь внешнюю, почти безжизненную оболочку. Почти год ушел у нас на то,чтобы ее хоть немного расшевелить и добиться какого-то подобия улыбки. Вопреки всему, из нас всех Ева выбрала своей любимицей строптивую, упрямую, грубую Мэри — и той пришлось сдаться под напором настойчивой, почти болезненной привязанности. Темная и светлая — девочки всегда и везде болтались вместе, Ева стала почти тенью старшей сестры, и я не представляю, что вообще могло их разлучить. Расставались они только в часы работы Мэри, и тогда Ева садилась на свою кроватку, обнимала какого-нибудь игрушечного мишку и ждала. Почти не мигая. Так себе зрелище. На наши попытки поиграть, поговорить отвечала вяло, всем своим видом показывая, что она занята очень важным делом. И мы в конце концов отстали. Приставать, лезть в чужую душу или давать непрошеные советы было не в правилах этой семьи. Даже если тебе всего три года.

Мне было девять. Это я знала точно. Дата рождения, разумеется, неизвестна, поэтому придумали новую, как и всем в доме. Новая жизнь — новый день рождения, верно? Вспоминать прошлую жизнь нельзя, я знаю, но когда во сне внезапно оказываешься снова там — ничего поделать нельзя. Память — коварная штука, особенно детская. Сначала закрывает свои двери наглухо, чтобы ты выжил, а потом внезапно распахивает с грохотом, и твое маленькое сердечко сжимается от боли. Я помнила маму. Настоящую, еще живую, возможно здоровую. Помнила ее всю, даже сережки в ушах. Помнила нашу маленькую квартиру, и каждую комнату, и крошечную кухню, и темную ванную. Это сейчас я понимаю, насколько убогой была обстановка, а для ребенка без прошлого эти картины были самыми дорогими. Собственно, на этом память заканчивается. Или запрещена — кто знает? О том, как мамы не стало, как папу не смогли найти, как я попала к непонятным вечно пьяным родственникам и как нашли меня Мама и Папа — нет записей в моей голове. Может, и к лучшему. Надо бы вычеркнуть все, как это сделал Денис, или хранить глубоко-глубоко, как Мэри, или не знать вообще, как Ева, но у меня не выходит. Может, потому что сначала все было хорошо. По крайней мере, намного лучше, чем у них.

В общем, семейка была странная и необычная. Но мы очень старались, буквально из кожи вон лезли, чтобы хотя бы внешне все выглядело максимально нормально. Мама и Папа успешно создавали видимость большой счастливой приемной семьи. У нас были большой дом, большой сад, большая машина и даже большая собака. И высокий забор с большими воротами, за которыми хранилось все, что не предназначалось для чужих глаз.

У нас были свои комнаты, игрушки, книги и все, что нужно ребенку. Нормальному, обычному ребенку. Учились мы дома, я уж не знаю, что там придумали Мама и Папа для всего мира, но всю школьную программу мы постигали сами или с помощью учителей из интернета, и только для аттестации приезжали в ближайшую школу. Это были максимально трудные для нас дни: выбраться из нашего тесного мирка туда, где много чужих глаз, и все направлены на нас. Изучают, гадают, присматриваются. Как будто мы были диковинными зверями. Мэри психовала и хамила, Денис молчал и смотрел исподлобья, я просто хотела, чтобы все поскорее закончилось. Мама и Папа были напряжены, хоть и вежливо улыбались. И никогда не оставляли ни одного из нас наедине с другими взрослыми или детьми. Ни на одну минуту.
Нормальные? Нет, нормальными мы не были. Никогда.

В студию на первом этаже дома можно было заходить только для работы. Да мы не очень-то туда и стремились. Просто привыкли выполнять свои обязанности, желательно хорошо и с первого дубля, и возвращаться в свои комнаты. Не обсуждая друг с другом ничего. Ни одного словечка. Только Мэри, бывало, прорывало, и она рассказывала, как мечтает все бросить и уехать куда-нибудь далеко. Где не будет тайн, камер и слишком яркого света. В этом доме ее никто не обижал, это я знаю точно, и ее жизнь «до» была в разы ужаснее и страшнее. Просто она была слишком своенравна, слишком независима и слишком мечтательна. Вот такая вот смесь. Я часто видела их вместе у окна: малышка Ева на коленях у Мэри, свернувшись калачиком, внимательно слушает, как та рассказывает ей о прекрасных местах, где они побывают. Об океане, о горах и диких джунглях. Одна еще мало что понимала и хотела просто быть рядом, а вторая пользовалась этим и могла излить свою травмированную душу хоть кому-то.

Нас с Денисом в работу вводили осторожно и без насилия. А мы и не сопротивлялись. Философия же: принимать как есть, не спрашивать и никому не говорить. Мы полностью доверяли Маме и Папе, хоть и не были особо близки с ними. Никто другой не относился к нам настолько нормально, насколько это возможно. Пара часов и без того убогой жизни,  научиться прятать стыд — и ты свободен. Ничего особенного.

...Все закончилось почти сразу после восемнадцатилетия Мэри. Сейчас мне кажется, что она заранее готовилась. Просто искала возможность или повод.

Отметили дату в нашем не таком уж узком кругу. Были шикарный торт, изящные золотые украшения для именинницы (в чем мы не нуждались, так это в хороших вещах), какие-то скомканные поздравления от нас и вполне теплые слова от Мамы и Папы. Думаю, они ее очень любили. Как и всех нас. Просто тоже не были нормальными.

Мэри немного дулась и слегка грубила, как бывало всегда, когда она стеснялась или смущалась. Ее светлые кудри удались как никогда, и она этим явно гордилась и напрашивалась на комплименты. В разгар праздника она даже осмелилась (на правах взрослой, видимо) спросить у Мамы, действительно ли ей уже восемнадцать по документам. Мама замешкалась, переглянулась с Папой, получила молчаливое согласие на правду и ответила, что Мэри юридически абсолютно совершеннолетняя и независимая вот уже некоторое время, так то ей не о чем беспокоиться. Нашу сестру этот ответ вполне устроил, и мне показалось, в ее глазах загорелся недобрый огонек надежды.
 
Как это произошло — мне неизвестно. Подозреваю, что все могла подстроить Мэри. Или кто-то увидел нас в интернете. Или любопытные соседи позвонили куда надо — вариантов множество. Но факт остается фактом: нашему спокойному, скрытному, уединенному существованию пришел конец. За нашим высоким забором стояло несколько машин с мигалками, в ворота настойчиво и смело стучали, телефоны Мамы и Папы разрывались. Все дети собрались в гостиной — вместе все-таки смелее. Молча, не задавая вопросов, мы наблюдали, как Мама и Папа тщательно, диск за диском, папка за папкой  пытались уничтожить всю нашу историю. Как разбивались компьютеры, крошились телефоны и все, где могли быть любые свидетельства и улики. Но это было невозможно. Слишком длинная и ненормальная история и слишком настойчивы те, кто за забором.

Когда в дом все же попадут, будут обнаружены тысячи фото и видео обнаженных детей для специализированных сайтов. Вполне себе довольных жизнью детей, ни на что не жалующихся и умеющих ценить заботу о себе. Детей, которых жестко сломали задолго до того, как они оказались в этом доме. Но кому это было интересно?

...В последнем моем ярком воспоминании (годы не жалеют память) Папа сидел на полу у стены гостиной, обхватив голову руками, и плакал. Он знал, что его ждет. Мы с Денисом  ютились рядом, в кои-то веки взявшись за руки. Мы знали, что у нас впереди тоже ничего хорошего. Мэри стояла у большого, в пол, разбитого окна гостиной и паковала последние вещи в рюкзак: толстую пачку денег, какие-то документы, какую-то одежду и украшения. Подготовилась она очень тщательно. Никто из нас не знал, где в доме хранятся деньги и наши документы. А она нашла. И припрятала. Затем она взяла за руку Еву, вместе они перешагнули оконную раму и направились вглубь участка. Там была почти незаметная калитка, ведущая прямо в лес (дом был на краю города). Никому до девочек не было никакого дела — все были заняты потрошением нашего дома. Каждый шкафчик, каждая тумбочка, полочка и вещица осквернялись чужими руками. И хотя на тех фото были мы — вот эти, живые дети — на нас никто не обращал ни малейшего внимания.

Девочки  почти дошли до калитки, и Мэри оглянулась в последний раз. Было ли ей больно расставаться с нами? Почему она даже не предложила  пойти с ней? Жалела ли она о чем-то? Трудно сказать. У меня нет ответов. В ее фигуре я не видела ничего, кроме упрямой уверенности. Вдруг Папа поднял голову, как будто вспомнив что-то важное и закричал вслед Мэри:

- Вам не быть нормальными, понимаешь? Вы уже ненормальные, были изначально! На что ты надеешься?!