Дар. Глава 1

                Не зарыть талант свой…


                Глава 1

     Начинаю с традиционного «почему?».
     Почему способность к стихосложению,  которая  многим избранным  открывалась  едва ли не с рождения, открылась мне столь поздно? Почему моя поэтическая  Муза так долго не замечала меня – мечтательницу, рождённую под творческим знаком Близнецов?

     О звёзды! Дивный свет – источник вдохновений
     И добродетели! Каков бы ни был он  – 
     Мне вами, сознаюсь, дарован был мой гений*.

     Так в переводе Ольги Чюминой звучит в «Божественной комедии» великого Данте, рождённого, как и я, под знаком Близнецов,  признание Поэтом роли Вселенной, как источника  своего гения.
     Или вот, те же строки, но уже  в другом звучании:

                …возник
      Знак, первый вслед Тельцу, меня вбирая.
      О пламенные звезды, о родник
      Высоких сил, который возлелеял
      Мой гений, будь он мал или велик!

     Та же мысль, но уже  в великолепном переводе  Михаила  Лозинского.  Да простит меня читатель! – выдержки из терцин сложны для слуха из-за неполноты рифменного рисунка. Основное моё желание тут – передать мысль. 
     Речь, конечно, не о моей гениальности: я честолюбива, но не на столько.    Речь о том, почему  моя Муза пробудилась столь поздно?  Где так надолго задержались  мои Близнецы, не проявив раньше мою литературную  страсть?
     Талантом высшей пробы назвать способности, которыми я одарена,  при всех своих смелых амбициях   не рискну.  Глупо было бы, перечитав столько по-настоящему гениальных и просто очень талантливых авторов, пытаться даже приблизиться к ним. Но смею надеяться, что определённый  дар мне всё-таки  дан.
     И как, интересно, я смогла  бы им распорядиться,  откройся он мне раньше и   не нежилась бы моя Муза годами  в ленивой бездеятельности.
     Между тем, что-то зудило  во мне. Это – факт! Ведь нравилось же мне писать школьные сочинения! Не было ничего увлекательней, чем красиво изложить  мысли, создать завершённые,  пусть и не совершенные по смыслу, фразы, пусть и по заданной  пока теме.
    Это были ростки? – Нет! Скорее – семена.
    Природный  дар, как семечко, был слишком глубоко закопан в землю, гораздо глубже, чем требовалось для всхода.
    Малопродуктивную школу, лишь вспахавшую плугом общего образования будущее поле, на котором не суждено было пока прорости семенам творчества,   сменили годы учёбы в университете.
    С чего бы мне было не пойти в своё время на филфак, как и мечталось?
    Классе в шестом-седьмом мне горячо  хотелось стать  Надеждой Дмитриевной –  юной учительницей русского языка и литературы, тоненькой, изящной, с безукоризненной причёской и идеальной осанкой, в неизменно чарующих совершенством цвета и форм платьях.  Небесно-лазурное, алое  – я детально помню их и сейчас. Речь её,  чёткая и отточенная, буквально гипнотизировала меня. Одинаково заворожённо я внимала и произведению автора, и его биографии.  Вот тогда, через этот,  почти ангелоподобный  (для меня) лик я, очевидно, научилась ценить и красоту слова, и красоту внешнего образа.  Абсолютно по Чехову: в  человеке всё должно быть прекрасно.
    Но родительский авторитет и мнение другой, пожилой, уставшей от профессии    Валентины Кирилловны, преподававшей мне язык и литературу  в старших классах, определили всё за меня. Валентина Кирилловна меня не чаровала. Но любовь к литературе уже поселилась во мне.  «Нет! Нет! Только –  не школа!»   –  восклицала она, наставляя мою маму на итоговом родительском собрании.
    Жалею ли я сейчас, что не пошла в школу? Скорее – нет. Там мой дар точно не пробился бы сквозь броню классных журналов, стопки тетрадей, родительские собрания, совещания и педсоветы. Эти тяжёлые пласты общеобразовательной нивы были бы не под силу моим росткам. Я очерствела бы и стала утомлённой  Валентиной Кирилловной, или и того хуже: вечно нервно-расстроенной Аллой Владиславовной.
    Единственное, о чём жалею всегда: то, что не закончила едва начатую музыкальную школу. Ведь что может быть ближе к поэзии, чем музыка?  Музыка оживляет стихи. А стихи  оживляют музыку.
    Объективные причины для подобной неосмотрительности были: долгий перерыв из-за моего лечения в больнице, что  поставо нашу семью  перед выбором: общеобразовательная  или музыкальная школа?  Вообще, для будущего важно всё. И подтянуть, при желании, всё можно. Но родители не проявили тогда настойчивости: пианино куплено ещё не было (я занималась на казённом инструменте). Да и не горела я тогда музыкой. Как можно ею гореть, разучивая гаммы, осваивая не осваиваемое – игру обеими руками, с напряжением ума над  бемолями,  диезами и бекарами, с лихорадочным опознаванием нот на линейках второй октавы …  Нет, не горела я ещё  тогда по-настоящему ни музыкой, ни  стихами, ни живописью. Но многое меня  влекло: ведь выдирала же я при первой возможности из журналов вкладки с иллюстрациями произведений живописи. Ведь была же увешана стена моей детской комнаты прекрасными портретами Нины Чавчавадзе,  Полины Анненковой-Гебль, Марии Волконской (романтический период увлечения декабристами, точнее, жёнами декабристов). Вы можете отыскать портреты этих женщин в разном возрасте и разной степени привлекательности. На моих же портретах всегда были только исключительные красавицы. Как, например, «Всадница» Брюллова. 
Много позже я всё же попробовала. Мой гуашевый натюрморт с пионами в синей вазе до сих пор, возможно,  красуется в квартире давней подруги. Едва увидев, она взмолилась: «Подари!», и увезла с собой в далёкую страну. Чую, что и  живописи могла бы чего-то добиться. Но… 
    Думаю, родители, пользуясь авторитетом, и даже властью,  должны проявлять чуть больше настойчивости, когда  дети встают перед выбором  (ведь задатки, пожалуй, есть во всех изначально). Довести ребёнка  до нужной черты. А уж там пусть решает: продолжать или бросить.
    Словом, художественное семечко дало слабые всходы. А музыкальное семечко – и того слабее.  Любовь к настоящей музыке пробудилась потом, вероятно, после оперных спектаклей, на посещение которых сподвигла меня в студенческие годы подруга Светлана.  Сегодня я с наслаждением слушаю Бетховена, Рахманинова, меня безмерно чарует незамысловатая мелодия «Зелёных рукавов» – старинной английской песни.  Звучание живого инструмента (пианино) за стеной никогда меня не раздражит, даже если это  всего лишь – зачатки гаммы до мажор.
    Время учёбы в университете, на юридическом факультете, самым замечательным в котором было его название –  всё это время моё литературно-поэтическое семечко,  лишённое подкормки и полива – чтения стихов, прозы, придавленное скучными по большей части юридическими науками,  моё семечко бесплодно пролежало, пережидая период  беззаботной, местами небесполезной, но в целом  весьма бестолковой студенческой  жизни.
    Потом были годы работы в адвокатуре, которую  сама я воспринимала вначале, как экзотический цветок.
    – У меня редкая и престижная работа, – сообщала я визави с юношеским самолюбованием, граничащим с нарциссизмом.
    Потом работу свою я возненавидела, не ощущая  в ней ни пользы, ни смысла, но терпела лишь потому, что не готова была что-то менять.
    А мой дар, моё семечко, всё никак не пробивался.
    Нет, оно –  моё семечко,  уже проклюнулось там, в тёмной глубине… –  Пушкин не отпускал! меня.
    В какой момент я, как в детстве, как в школьные годы, вновь окунулась в чтение, припомнить не могу. Библиотека классической литературы и в доме родителей была отличная. И в моём собралась   как-то незаметно.  Но я стала жадно глотать всё: в  большей степени – прозу, стихи – меньше.
    Среди прозы Пушкин надолго  оставался моим единственным поэтом.  Я   безжалостно исключила  всех остальных.  И Блока, с его гениальным  «Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы»,  которое  я  так пылко декламировала в школьные годы, заучив наизусть;  и Лермонтова с его «Они любили друг друга так долго и нежно…»  (о, как же всей детской, чистой и искренней сердечной любовью любила я это стихотворение!);  и Заболоцкого с его пронзительным  «Журавли»,  декламируя которое, я плакала. 
    Но Пушкин вдруг вытеснил всех: и кого я знала,  и кого не читала никогда.  Да! Я была  (да и сейчас  есть) настоящий  дилетант в поэзии:   даже не имела ясного представления о том, что такое  –  Поэзия Серебряного века. В моё время в школе этого не было.  Были просто Блок, просто Есенин, просто Маяковский…  А Серебряного века –  не было!..  И нынче свои незнания я восполняю спонтанно, сумбурно, без системы: сегодня Артюр Рембо, завтра Белла Ахмадулина; вчера мой кумир – Анна Ахматова, а через день я твержу Черубина, Черубина, Черубина де Габриак!..
    В мир Марины Цветаевой я погрузилась, прочитав прежде «Воспоминания»  её сестры Анастасии. Это – позже.
    Но ещё  прежде я прочла всё о Пушкине.  И только потом, когда о Пушкине ничего не находилось, в руки мне попали «Воспоминания» Анастасии.
    «Евгений Онегин» меня изумил. Нет! Не подумайте, что я не читала его в школе. И читала добросовестно, насколько добросовестно может читать будущая медалистка, на тот момент – восьмиклассница.  И отрывки заучивала наизусть в большем объёме, чем задано программой, декламируя их, как мантру читая.  Я, ещё неосознанно, но уже  подпала  тогда под чары пушкинского слога.
    Изумил же меня он спустя время, когда  самостоятельно (не знаю, входило ли это в школьную программу),  (самостоятельно!),  неожиданно и  с восторгом  я открыла  для себя рифменную схему онегинской строфы.  Я увидела «Онегина» другими глазам. Без всяких учителей, взявшись однажды за перепрочтение романа,  я, словно, новым ухом слушая, словно обновлённым сердцем чувствуя эти стройные ряды рифм, выписанные  в строгой последовательности, сделала открытие! Строфу за строфой перечитывала я, подтверждая свою правоту.   Сейчас я знаю, что онегинская строфа – это образец английского сонета.  О правилах сонетосложения тогда я ничего не знала.  Но в сонете катрены, как правило, одинаковой рифмовки.  У Пушкина же: катрен с перекрёстной рифмовкой, затем  – с парной,  затем –  с  кольцевой, и две дополнительные строки.  Всего – четырнадцать.  Я была потрясена этим титаническим трудом: влить столь богатое содержание в такой драгоценный сосуд невиданной формы!  Наверняка, так втайне радовался своему открытию великий Коперник, лишь на смертном одре поведавший   изумлённому миру о вращении планет вокруг Солнца.
    Пушкин оформил мой поэтический язык. Это  – несомненно!  И он же пробудил мой мозг  от летаргии сна. 
    Ведь стремилась же я к совершенству слога в адвокатских речах, оттачивая их, словно карандаш, без которого сейчас и книг-то не читаю: ухватить мысль, не потерять её, сохранить на «потом»!
    В бесконечных исковых заявлениях, кассационных жалобах,  скучных процессуальных документах  я оттачивала  слово. Благодаря этому они становились не скучными бумагами, а произведениями литературного творчества. Возможно, речи мои  потому и нравились слушателям, что  частенько приправляла я их литературными или историческими образами, оборотами и сравнениями.  Речь моя нередко звучала не лишь сухо-профессионально, но и –  художественно.  И ещё –  талант чтеца. Он у меня есть, несомненно. Правильно расставленные акценты и интонации  есть залог успеха восприятия текста.
    Лучший комплимент моей адвокатской практике – слова  судьи К.,  под председательством которого рассматривалось дело о тяжком двойном убийстве. «Это была лучшая адвокатская речь в моей судебной практике»,  –  сказал тогда судья. Не мне лично сказал! Мне лишь передали, что тем и ценнее.  И хотя моя убедительная, эмоциональная  речь с глубоким анализом доказательств (адвокат для такого случая должен быть лично убеждён в правоте своей позиции)  не привела к оправдательному приговору, такая оценка ласкала бы профессиональную гордость любого.
    Как много даров ниспослано  мне  Свыше! Но распоряжалась я ими пока бездарно!
    Мне часто резали слух чужие речи, когда они были нескладны и громоздки, как табуретки из-под руки столяра-самоучки, как  деревянный мальчик из-под руки папы Карло,  не сумевшего образцово выстрогать длинный «буратиний нос» своего чада. Фразы,  предложения в чужих речах порой вызывали высокомерное удивление: неужели они сами не слышат? –  Да! Не все люди слышат. Дар не всем дан. Тем более он ценен.
    То, что к людям надо быть великодушней, я поняла гораздо позже.
    А пока… пока я с наслаждением правила чужие «сочинения», когда меня, случалось, об этом  просили… Придавала округлость, завершённость чужой  фразе, расставляла акценты, упорядочивала последовательность, делая чужую невнятную мысль внятной. И всегда стремилась к совершенству. Правда, денег это мне не приносило, как впрочем, и сейчас.  Но само занятие было куда как приятно!
И так, я «творила», превращая строгую терминологию юриспруденции в художественное слово. То пробивался во мне, беспокойно шевелился и просился на свет мой росток-дар.
    Но сколько времени утекло впустую! Праздные разговоры  (по телефону и без),  обсуждение чужих дел и просто пересуды,  выяснение отношений, ревность «дружеских треугольников»,  потери вчерашних, как оказалось, непрочных и иллюзорных дружб, ощущение  «лишности», непохожести, и, наконец –  ненужности.
    Итог – ощущение полного одиночества и …свобода!
    Вот тогда во мне и стал рождаться поэт.  Росток пробился. И я бежала к нему в пустой дом, чтобы лелеять его в тишине и создавать первые, порой весьма заметно хромающие и спотыкающиеся  строки. Но я была счастлива. Я обрела себя. И когда я в последний раз закрыла за собой дверь адвокатской конторы, я ни одного дня не пожалела.
    Всё! С той, не моей жизнью было покончено.
 
10.10.2024
               
иллюстрация: Камиль Коро, "Девушка с книгой"