Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 2

ГЛАВА ВТОРАЯ

Так уж и быть, расскажу ещё совсем немногое.

Ночью я не спал, а лишь размышлял.

В мою холостяцкую клетку залетела райская птичка. Девушка была прелестна. Её стройная фигурка и нежная кожа в сочетании с выразительными глазами, аккуратным носиком и губами, словно зовущими к поцелуям, могли увлечь и не такого ловеласа, каковым я уже был к этому времени. Маленькая и хрупкая, но чрезвычайно живая, она притягивала взгляд. Я поймал себя на том, что невольно скользнул взглядом по её груди, небольшой, девичьей, достаточно упругой, чтобы поддерживать себя безо всяких ухищрений, а сорочка её была столь тонкой, что выдавала моему нескромному взгляду все формы её груди. Мне польстила мысль о том, что эта малышка может некоторое время пожить под моей опекой и во всяком случае дать достаточно радостей моему зрению и обильную пищу моей фантазии.

Признаюсь, мне тогда ещё не приходила в голову естественная, казалось бы, мысль, что я могу завести с ней роман, то есть, говоря простыми, но откровенными терминами, сделать её своей любовницей. Для этого я был всё же в достаточной степени порядочным человеком, или, быть может, я льщу себе этим признанием, возможно, не имеющим ничего общего с действительностью. Во всяком случае, сейчас мне кажется, что у меня не возникало подобных мыслей. Ещё в меньшей степени собирался я сделать её своей женой. Для такого поступка я был не настолько глуп! Не говоря о том, что сама женитьба не входила в мои планы, но уж если и связать себя супружескими узами, то в таком браке, которого не пришлось бы стыдиться. Физическая привлекательность этой девочки была выше всяких похвал, но воспользоваться ей и её неопытностью было бы пошло, а стоило ли жениться на бесприданнице, неведомо откуда появившейся, белошвейке?

Это годится для тех слезливых романов, которые я пишу именно для белошвеек и других дам среднего сословия. Я утешаю незнатных и небогатых девиц надеждой на возможное счастье, даю несбыточную, но приятную надежду их мамашам, и заставляю сочувствовать моим литературным героям тех старых дев и несчастливых жён, которые если и не могут порадоваться за свою собственную судьбу, не лишены ещё того сочувствия к литературным героиням, которое они уже не проявляют к реальным бедняжкам, встречаемым ими в жизни.
Сочувствие вообще любит быть своим предметом недостижимых и нереальных героев. Проливать слёзы над казнённым Христом из книги намного естественней и легче, чем вступиться за обречённого на казнь в реальности. Убеждён, что если бы тем, кто кричали «Распни! Распни!» изложить историю Иисуса на бумаге, они истекали бы слезами и осуждали бы тех, кто требовал его казни.
Что касается дам, то чужое счастье, как и чужая молодость и красота, достойны лишь осуждения или осмеяния, презрения или негодования, когда всё это находится перед их глазами, тогда как сказка о бедной сиротке способна растрогать их до слёз. Сочувствие дам к бедной сиротке испытать тем легче, чем менее реальной эта сиротка является. Повстречай они такую счастливицу наяву, так, пожалуй, зависть перевесит в них любую симпатию. Но литературным героиням не завидуют, им сопереживают. На том и держится моя фантазия и если хотите успех моих книг. Чтобы заставить моих читательниц проливать слёзы над моими книгами, я научился сам сопереживать своим героиням. Это заставляет муженьков моих читательниц раскошелиться на мои новые книги и приносит мне весьма неплохой доход, более чем достаточный для одного, но совершенно недостаточный для двоих, одна из которых – дама. Мне ли не знать, что доход, многократно покрывающий потребности мужчины, остаётся недостаточным для семейной жизни? Подобно тому, как некий естествоиспытатель открыл, что любой газ занимает всё пространство, предоставленное ему в некотором сосуде, я мог бы добавить, что женщина занимает весь бюджет, предоставленный ей её супругом. Мало того, любая женщина всегда находит, что этот бюджет недостаточен и требует всё большего. Жениться? Избави боже!

Так раздумывал я всю ночь и мне порой казалось, что лучшим выходом было бы предложить девице оставить мой дом и искать спасения от не в меру настойчивого ухажёра у какого-нибудь иного заступника. Но я вспомнил, что по уверениям девицы, она была круглой сиротой. Где-то, возможно, имелась у неё старшая сестра, которая слегка помогала ей до определённой поры, после чего заявила, что она уже достаточно взрослая, чтобы работать и самой зарабатывать на свою жизнь. Это, вероятно, могло быть, когда Виолетте было девять или десять лет. С той самой суровой поры она и стала сначала ученицей белошвейки, работающей за еду, затем почти полноценной работницей, которой время от времени даже платили деньгами, когда плоды её труда хорошо продавались. Безусловно, хозяйка обманывала и обсчитывала её, но не настолько, чтобы это слишком отличало её от всех прочих владелиц швейных мастерских.

Итак, девушка могла позаботиться о себе, но ей лучше было бы устроиться в другую швейную мастерскую. Для начала следовало бы оградить её от этого негодяя Эрнеста. И хотя я решил незадолго до этого, что указанная деятельность отнюдь не входит в мои обязанности, девица была хороша. Она была привлекательна. Сделать ей приятное – было само по себе приятным делом. Её благодарная улыбка была достаточным вознаграждением за некоторые хлопоты, если они не разоряли меня и не отнимали у меня всё моё время, необходимое для работы. Что ж, я мог пожертвовать временем и средствами, которые тратил на отдых. Действительно, забота об этой малышке была мне неплохим развлечением. Пусть я даже и не буду тем счастливчиком, который получит всю её любовь, с меня достаточно, что пока я буду находиться рядом с ней, она всё ещё остаётся чистым цветком, не знавшим мужской любви, не испытавшим ни любовной страсти, ни любовного разочарования. Этот едва начавший распускаться цветок, был небезразличен мне. И этого было довольно, чтобы я принял некоторое участие в её судьбе.

К тому же, я решил, что снимаемая мной квартира давно уже не устраивала меня. Книги мои продавались великолепно, я мог позволить себе лучшее жильё, ближе к центру, более комфортное и, главное, с более приятными соседями, а не с этим невероятным Эрнестом.

К утру я уже твёрдо решил съехать с этой квартиры и подыскать лучшую, где было бы две спальни: одна для меня и другая для моей новой знакомой.

Она хотела бы жить у меня столько, сколько я ей позволю, об этом она недвусмысленно заявила перед тем, как заснуть. Я счёл это шуткой и решил выпроводить её под утро. Но мои ночные размышления заставили меня взглянуть на дело иначе. Почему я должен отказывать в помощи ближнему только потому, что это не ближний, а ближняя? Разве у женщин нет души? Разве они – не люди? Наши предки сомневались в этом, но в наше время мы смотрим на этот вопрос более либерально. Положим, душа женщины вовсе на та, что душа мужчины, но всё же… Они вполне заслуживают счастья. По крайней мере, некоторые из них.

«Если бы я женился на ней, у меня было бы то выгодное обстоятельство, что я не приобрёл бы вместе с этой женитьбой кучу родственников!  – думал я. – Я бы ещё смирился с наличием тестя или одной-двух миловидных младших сестрёнок, но меня приводит в ужас наличие братьев, будь то старших, или младших, а ещё хуже того – мамаши! Все они себе на уме, постоянно чего-то требуют от зятя или от дочери, а чаще от обоих. Нет, тёщу я не перенесу! Кто-то где-то сказал, что  все люди – братья! Ну уж нет, тёща – не брат зятю! С ней не получится потолковать по-братски».

Я улыбнулся этой мысли!  Какая неожиданная и глупая мысль о женитьбе. И такая неуместная в отношении к этой бедняжке! Вот ведь повезёт какому-то бедняку! Он возьмёт в жёны почти красавицу, и при этом не получит в приданое ведьму! Я добавил это «почти», потому что не хотел даже в мыслях называть её безусловной красавицей. Знаю, я был к ней несправедлив в этот момент, но что вы от меня хотите? Какая-то замарашка врывается в мою жизнь и в мою квартиру, а я должен восхищаться её прелестями, которые предназначены не мне? И это решено категорически и окончательно? Ладно, признаюсь, она – красавица, но мне до этого решительно нет никакого дела. Хотя если она поживёт несколько дней у меня, я ничего не имею против того, что она привлекательна.

Утром надо было подумать о завтраке. Как правило, завтракал я ближайшем кафе, поэтому у меня в доме практически не было еды. Сводить мою новую сожительницу в кафе мне показалось неудобным. Ведь меня там все знали. Это всё равно, что объявить о том, что я стал опекуном у малышки. Все немедленно решат, что я воспользовался ей и сделал её своей любовницей. Эта мысль была невыносимой. Прослыть развратителем, не будучи таковым? Зачем мне такая слава? Даже с учётом, что я решил съехать и подыскать себе новое жилище, эта перспектива меня не устраивала.

Не замечали ли вы, как необоснованно сильно мы дорожим мнением о нас тех людей, кого мы в грош не ставим? Кстати, славная мысль! Надо будет использовать её в одном из моих романов!

Что ж я велю малышке выйти из дому, пройти по улице в направлении к центру Парижа, завернуть за угол ближайшего дома и там подождать меня. Я догоню её, мы сядем на извозчика и позавтракаем в одном из кафе ближе к центру города. Там вероятность встретить во время завтрака кого-то из знакомых заметно ниже.

Впрочем, меня ведь уже узнают на улицах, я уже вполне знаменитый писатель. Это не страшно. Люди, которые узнают меня, не решатся подойти и заговорить. Я могу позавтракать в обществе молодой девушки, ведь, может быть, это – моя племянница, или крёстная дочь. Воспитанница. Да мало ли?

Для литературного агента она слишком молода!

Слово «племянница» сразу наводит на фривольные мысли. Плевать! Я уже решился сдружиться с этой девочкой, о более тесном сближении не может быть и речи, так что пусть себе болтают, что хотят. Во всяком случае, о любом заметном современнике народ всегда изобретает какие-нибудь слухи. Это лишь увеличит продажи! А что? Может быть я даже как-нибудь возьму её на представление одной из моих пьес или на презентацию новой книги? Я скажу моим читателям: «Я привёл к вам на встречу одну молодую девушку, вдохновившую меня на эту книгу!»

И хоть это не так, я сорву аплодисменты. Я даже знаю, про какую книгу можно было бы запустить такой слух.  Есть у меня одна книга. Называется «Голубка».

Итак, Виолетта – это всего лишь та девушка, которая вдохновила меня на мой роман «Голубка». В этом случае я вполне могу угостить её чашечкой кофе с хрустящей булочкой.

А потом я намерен обратиться к агенту, чтобы уже к вечеру мне была найдена более подходящая квартира. В тихом районе. С двумя спальнями. Лучше с двумя же ванными комнатами. Впрочем, это лишнее. Можем мыться по очереди в одной и той же ванной. Мне даже приятно будет принимать ванну после неё. Я мысленно улыбнулся этой идее. Не принять ли нам ванну совместно? Вздор! Чушь! Что за мысль! Однако, мне приятно было подумать об этом…

Во всяком случае, завтракать отныне мы будем дома. Я найму горничную, такую, чтобы она ещё готовила завтрак. Если таковой не найду, найму отдельно горничную и кухарку. Так даже лучше. Пусть агент найдёт квартиру с приятной обстановкой. Располагающей к романтическим отношениям. Но я же не собираюсь заводить с ней роман? Нет, конечно. Но эту крошку надо – в её же интересах! – ознакомить с азами девичей скромности! Ведь иначе она может попасть в руки какого-нибудь негодяя-соблазнителя! Этого я не допущу. Я найму ей учителя. Нет я буду сам лучшим учителем для неё. Я расскажу ей, как должна вести себя юная девушка. Я научу её говорить: «Нет» домогательствам негодяев, подобных Эрнесту. И всегда следить за тем, чтобы на дверях была надёжная задвижка. Похоже, она вовсе не требовала задвижки на дверях моей спальни, которую я ей уступил. Пожелай я войти к ней, пока она спит, я бы не встретил никаких препятствий!  Интересно, если бы я просто захотел взглянуть на неё, пока она спит? Или поправить одеяло? Совершенно по-отечески? Как бы она отреагировала? Что-то подсказывает мне, что я был бы встречен не со столь же категорическим негодованием. Ведь она же сказала: «А если бы мне от вас и угрожало что-то, это меня не пугает». Или это лишь образный оборот речи? Нет, я ей определённо нравился. Да ведь речь идёт всего лишь о том, чтобы взглянуть, удобно ли ей, не требуется ли ей чего-то, быть может, поправить одеяло. Не более того!

Между прочим, что мешает мне сделать это сейчас? Уже утро, а она всё ещё спит. Её пора разбудить. Не стану же я кричать из другой комнаты! Я могу напугать её! А этого мне не хотелось бы!

Решено, я зайду в спальню и негромким голосом скажу, что уже пора просыпаться, после чего отвернусь и выйду из спальни.