Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Я зашёл в спальню. В свою спальню, заметьте, которая, впрочем, в эту ночь превратилась в её спальню.

Луч света освещал её лицо, она лежала с закрытыми глазами, а её кожа выглядела свежей и соблазнительной. Должно быть, ей снился хороший сон, она улыбалась во сне. Совсем лёгкий пушок на её щеке, пушок, меньше, чем на кожице персика, едва заметный, светился под лучами солнца, словно золотой. Волосы раскинулись по подушке, волнистые, светлые, которые тоже казались золотистыми. В комнате было слишком тепло. А одеяло было слишком тёплым. Именно поэтому она почти полностью сбросила его с себя. Моему взгляду открылось её обнажённое тело. Она спала совершенно без белья, и этот её выбор пришёлся мне по душе. Я словно бы созерцал одну из тех картин итальянских мастеров в кабинете Джулио Мазарини на тему самых эмоциональных сюжетов древнегреческой мифологии, которые заставляют любого мужчину завидовать древним грекам. Я говорю о тех самых картинах, по которым можно изучать анатомию женщин, и которые наследник Мазарини, глупый ханжа до мозга костей, велел уничтожить. Её сладкий сон дополнял эту картину и делал её идиллической, словно бы это и впрямь было изображение спящей Артемиды или Афродиты. Её фигура была безупречна. Пожалуй, слишком хрупкой, кожа почти просвечивала в тех местах, где на неё падали лучи солнца. Девичья грудь слегка вздымалась от её дыхания, я почти физически ощутил её мягкость и при этом упругость, хотя, разумеется, не прикасался к ней. В отличие от изображений на библейские темы, её очаровательное тело, лежащее передо мной в самой вольной позе предстало передо мной во всей красе, ни единого дюйма её не заслоняли никакие фиговые листочки или кисти винограда. Я должен был немедленно отвернуться и выйти, но я не спешил. Какой смысл? Ведь она всё равно не знает, что я наблюдаю за ней! Я уже увидел её всю, я испытывал только восторг… Чисто эстетический, разумеется. Если бы я был художником, я запечатлел бы её именно в этой позе и именно при этом освещении. У меня есть знакомый художник! Не заказать ли ему такую картину?

В ту же минуту я почувствовал, что ненавижу мысль о том, что мой приятель художник будет созерцать красоту этой девицы. Я не желал делиться этим зрелищем ни с одним мужчиной. Лишь девицам или бесполому вечно юному Амуру позволил бы я разделить со мной эту томную радость созерцать красоту, не прикасаясь к ней. Женщины, увы, не пишут картин, а предоставить любоваться этой красотой похотливым глазам какого-то другого мужчины, пусть бы даже и художника, я решительно не хотел.

Ещё не испытывая любви, я испытываю жгучую ревность? Какая ерунда! И всё же если бы мой друг стоял рядом, я убеждён, что я немедленно прикрыл бы её одеялом. Сейчас же мне, напротив, хотелось подойти и открыть всё то, что пока ещё было скрыто краем одеяла, хотя речь могла идти лишь о её левой пятке.

Я ещё постоял некоторое время, стремясь запечатлеть в памяти всю картину, чтобы долго ещё мысленно возвращаться к ней. Очевидно, что другого раза созерцать её мне не представится. Так что же упускать этот единственный в своём роде случай? Я подошёл ближе. Ещё ближе. Я не пожалел о своей бестактности. Зрелище того стоило.

И всё же, разве должен взрослый искушённый мужчина созерцать пятнадцатилетнюю девушку, на том лишь основании, что она доверилась ему, надеясь на его защиту, и вовсе не подозревая о его нескромности?

«Она же знала, что я мужчина, разве не так? – подумал я. – Знала. Не может же она быть настолько наивной! Значит, ответственность за происходящее лежит не только на мне. Да ведь ничего плохого и не происходит!»

Я не мог сдерживать своего желания подойти ещё ближе.

Я подошёл и мягко положил свою руку на её плечо.

Она накрыла мою руку своей.

И ощутил, как приятная дрожь пробежала по моей руке и по спине. Это было новое ощущение. Ведь я уже трогал женщин, да ещё как! Но это был какой-то новый опыт. Вероятно, причиной было то, что я видел, знал, ощущал, что и она тоже испытывает что-то подобное. Мне следовало бы освободить свою руку и выйти из спальни, или, как минимум, отвернуться, или хотя бы зарыть глаза. Но я не стал этого делать. Я задержался. Мне было позволено любоваться ей, а ласкать что-то более интимное, чем её руку, я не стал бы, даже если бы захотел.

Буду точней. Я не стал это делать, хотя и хотел этого. И все же, я не буду описывать всё, что произошло между нами. Скажу лишь, что это было вполне невинными ласками. Ну или мне хотелось бы называть это так. Однако не такими ласками, которые я хотел бы, чтобы она получала на моих глазах от других мужчин. Мне хотелось бы поцеловать её. Мне хотелось бы поцеловать её грудь, и не только. Я жаждал поцеловать даже и то, что обычно скрывают на картинах фиговыми листками. Эти нежные складочки так взволновали меня, что я вдруг ощутил, что моё настроение уже слишком явно может быть оценено по тем признакам, которые не всегда в нашей власти.

Решительно, она пробуждала во мне чувства, которые я не планировал разрешать себе в отношении столь юной и неожиданной гостьи. Будь на её месте одна из тех игривых девиц, которых я иногда приводил к себе, я не преминул бы совершить с ней всё, чего уже так настойчиво требовала моя плоть, которая уже гораздо сильнее управляла мной, чем мой всегдашний здравый смысл. Но остатки рассудительности одержали надо мной верх, хотя и не без некоторой внутренней борьбы. Так я и стоял, не отрывая руку от того места на её плече, к которому прикоснулся, не получив её согласия, воспользовавшись её сном. Прошло лишь одно мгновение, но я испытал такую гамму чувств, будто бы пролетели несколько сладчайших минут.

Томное вожделение, не получившее удовлетворение, способно вызывать гораздо более сильные чувства, продлиться дольше и остаться в памяти навсегда, или, во всяком случае дольше, чем возбуждение, которое тут же получило полное удовлетворение. Мне, искушённому во всевозможных отношениях с самыми разными женщинами, эти минуты созерцания и прикосновения рукой к плечу запомнились как одно из самых сильных ощущений, когда-либо испытанных мной за всю мою жизнь.

Я не планирую писать продолжение, да простит меня мой читатель!