Туманные качели

      1. ТУМАННЫЕ КАЧЕЛИ

    Все было в тумане в этот вечер: и проспекты, и бульвары, и кофейни, и маленький дворик в центре города, куда попал Антон. Он зашел в этот двор и очутился как будто в другом мире. Здесь не было слышно ни шума больших проспектов, ни шарканья ног суетливых прохожих, здесь не было напряженных лиц и очумелых машин. Здесь время как будто остановилось. И остановилось оно  как минимум лет тридцать назад. Желтые обшарпанные стены, травка сквозь старый треснувший асфальт, «Запорожец» у мрачного подъезда. И тишина. Тишина и туман. Ранняя  осень. Начало сентября.
     Антон вдохнул сырой воздух старины и почувствовал, что все темное и тягостное, что томило его в последние годы его жизни, отступает на второй план. Он почувствовал, что этот маленький двор – отдушина, в которую ему посчастливилось попасть. Этот двор – выход, который он так долго искал неизвестно где, а он оказался неожиданно близко. Просто ему и в голову не приходило – идя с работы не обязательно сразу нырять в метро. Можно и задержаться на несколько минут, завернув во двор. Посидеть немного на скамейке, постоять у старого подъезда, встретить старушку, которая, вероятно, еще помнит наизусть речи Сталина.
      Здесь время остановилось. Туман. Тишина. Вот арка – нырни в нее, и ты снова окажешься в современности. Тебя снова охватят тоска и тревога. Ты снова подчинишься бешеному ритму гигантского города, и станешь его рабом. Но только не здесь, не в этом маленьком дворике. Антон посмотрел на часы. Пора. Дома жена, дети. Они его ждут с работы. Ежедневно, с семи тридцати до восьми вечера они его ждут. Он никогда не приходил домой позже восьми вечера. Даже когда в метро возникали проблемы с движением, даже когда на маршрутку была гигантская очередь, он переступал порог своей квартиры не позже восьми вечера.
      И так было уже много-много лет. Антон был не в силах нарушить это порядок. И он двинулся к арке, хотя ему очень хотелось остаться в этом дворе если не навсегда, то еще хотя бы на полчаса. Но на левом запястье блестели часы, подаренные женой на тридцатилетие. Он не мог им изменить. Часы говорили четко и непреклонно: пора домой. И Антон зашагал в сторону арки. Но тут раздался странный звук. Антон не сразу понял, что это за звук. Звук был чарующим, знакомым с самого глубокого детства. Это был звук, который, однажды запав в душу, остается в ней навсегда. Как ржание коней, как скрип колодезной цепи, как вой голодных волков, как шорох мышей в деревянной избе… Это был звук качелей. Старых несмазанных качелей. Советских качелей. Антон остановился, как время. Откуда этот звук? Во дворе не было качелей. Ни старых, ни новых. Антон прислушался. Качели скрипели где-то рядом. И тут он увидел, что из двора, где он находился, можно было попасть еще в один двор – просто нужно было пройти по маленькой узенькой дорожке между домами. Он бы ни за что и не заметил эту дорожку, если бы не звук. Антон посмотрел на часы. Нужно было идти к метро, но Антон не пошел. Он прошел между домами по узенькой дорожке и очутился в следующем дворе. Двор был еще более тихим. Он казался совсем уже неправдоподобно первозданным советским двором. Здесь не было ни одной иномарки, здесь не было ни души. Только туман и скрип качелей. Но где же они? Антон повернул голову влево: ничего. Вправо: только кошка беззвучно шмыгнула в сторону подвала… И тут Антон разглядел: прямо перед ним, в облаке тумана что-то равномерно двигалось из стороны в сторону. Туман каким-то таинственным образом сгущался именно в этом месте. Антон сделал шаг и увидел: качели, старые металлические качели, раскачивались как будто сами по себе. Но на самом деле такое было бы невозможно. Их раскачивала девочка лет одиннадцати-двенадцати, одетая довольно странно в темно-серый теплый свитер ручной вязки (явно со взрослого плеча)  и коричневые вельветовые штаны, словно их так же она одолжила у кого-то из взрослых. Ее лицо было сосредоточено, она как будто смотрела, не свалится ли с качелей некто невидимый, кого она так усердно раскачивала.
     Антон подошел поближе. Девочка не обратила на него никакого внимания, словно она была слепая. Она продолжала раскачивать пустые качели, которые время от времени издавали щемящий душу печальный скрип.      
      - Здравствуй. Как тебя зовут? – Антон не спросил, скорее он услышал свой голос со стороны.
      Девочка посмотрела на него своими большими карими глазами, в которых была какая-то невероятная для ее лет серьезность и… пустота.
      - Зоя, - сказала она. – Плохое имя, да? Но это в честь прабабушки. Она умерла в сорок пятом. Погибла на войне. А соседи говорят, что она была фронтовой шлюхой…
      Антон остолбенел. Девочка продолжала раскачивать качели.
      - Кого ты качаешь? – спросил Антон.
      - Ветер, - ответила Зоя. - Но я всегда просила купить мне собачку. Или кошку. Мне все равно. Я всех животных люблю. И в зоопарке я была. Я бы всех домой взяла. И обезьянок, и тигров, и Шрека…
      - Шрека?!
      - Ну да. Он такой симпатичный. Прямо при входе стоял. Но чтобы с ним сфоткаться, тетке пришлось раскошелиться.
      - А я… А я похож на Шрека? – почему-то спросил Антон.
      Зоя посмотрела на него как-то странно, как будто со снисхождением и сказала:
      - На Шрека ты не тянешь. Но как принц сгодишься.
      Туман, как показалось Антону, источал аромат прабабушкиной кладовки. В той кладовке хранились довоенные шубы и рубашки, тяжелые чемоданы, битком набитые письмами и открытками, заплесневевшие зонты и даже (они случайно обнаружили это, когда начали разбирать кладовку) скелет кошки, которая была любимицей семьи с 1935-го года. В 42-м году она пропала без вести. Все думали, что она ушла с котом Васькой на фронт – Родине помогать.
       Антон сел на качели и начал раскачиваться, как в детстве. Правда, длина его ног была уже не та, и ему все время приходилось их поджимать. Качели тихо поскрипывали.
      - Тебе хорошо? – Зоя, казалось, нисколько не удивилась тому, что взрослый дядя вдруг решил вспомнить детство.
      - Мне просто спокойно. И я не хочу идти домой.
      - А где твой дом?
      - Если бы я знал!
      - Ты, как и я, бездомный?
      - Нет, у меня есть квартира, но… А ты разве нигде не живешь?
      Девочка стояла за его спиной. В ответ она ничего не сказала.  Он обернулся и увидел, что она уходит. Туман медленно поглощал ее. Исчезал ее серый вязаный свитер. Растворялись коричневые вельветовые штаны. Она обернулась, но туман стал слишком густым, чтобы можно было различить черты ее лица. Ему послышалось, что она его куда-то зовет. Или это где-то мяукнула кошка. Или ветер, который качался до него на качелях, прошмыгнул куда-то в подвал, зацепив водосточную трубу.

2. УЖИН ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ   

       Когда было уже совсем темно и холодно, он вернулся домой, и понял, что дом изменился. Стояла странная тишина. Даже дети не галдели и не шумели. Ни в одной из комнат не работал телевизор. Не пахло едой. Все как будто уехали. И в то же время ощущалось чье-то тяжелое присутствие.
       Уже в прихожей он снял мобильный телефон с беззвучного режима и увидел, что к нему поступило более тридцати непринятых вызовов. Подавляющее большинство из них были сделаны с телефона супруги. Два раза звонила мать. Один раз – коллега с работы.
       Антон разулся и тихонько прошел на кухню. Дико хотелось есть. Кухня казалась какой-то осиротевшей. Обычно на столе стоял нарезанный хлеб, ваза с конфетами, печенье, на подоконнике, как правило, остывал приготовленный на завтра суп. На плите непременно стояла сковорода с жареной картошкой или кастрюля с горячим рисом. Сейчас ничего этого не было. Антон открыл холодильник. Сырки глазированные – это детям, яйца сырые – это всем понемногу на завтрак, колбаса вареная – это детям, майонез, морковь на винегрет, банка горошка, пол луковицы…
       - Твой ужин в мусорном ведре. Ведь ты уже где-то поужинал, - раздался голос.
       - А где мусорное ведро?
       - Где обычно, под мойкой.
       - Спасибо.
       Антон поставил кастрюлю с водой на огонь, положил туда два яйца, достал банку горошка и пакет майонеза. Сел. Стал ждать, когда закипит вода. Супруга стояла в темном дверном проеме. На ней был розовый халат, который от недостатка света (горели только тусклые дизайнерские лампы, подсвечивающие столешницу) казался коричневым. 
       - Ты что-нибудь скажешь? – спросила она.
       - Я заблудился в тумане, - сказал Антон и, немного подумав, добавил. – Прости.
       - Нормальные люди придумывают деловые встречи, дни рождения начальников, корпоративные вечера, предупреждают заранее и спокойно едут к любовницам. Розовая тень отделилась от дверного проема и двинулась к Антону. –
А ты решил просто исчезнуть. Ты в курсе, что я обзвонила все морги и все больницы, всех твоих коллег и всех моих подруг? Позвонила твоей маме…
        Антон встал, подошел к ней и хотел обнять: он вдруг осознал, что поступил как минимум по-свински. Но она оттолкнула его с силой, неожиданной для хрупкой миниатюрной женщины.
        - Да пошел ты! – сказала она  и ушла в спальню.
       Антон не стал ждать, когда яйца сварятся вкрутую. Ему слишком хотелось есть.

   Он ел и думал. Думал о том, что впервые ужин его проходит так поздно – до завтрака недалеко, о том, что теперь жена уверена, что у него есть любовница и переубедить ее в этом будет очень непросто, о той девочке, исчезнувшей в тумане, о скелете кошки, которая была любимицей прабабушки… И еще он пытался понять, куда делось время. Время, которое он провел с того момента, как Зоя ушла и до того, как он вернулся домой. Он покинул дворик в семь часов вечера. Если быть точным, то в 19:03. А домой он попал в 11.48. Почти четыре часа он где-то еще был. Из них на дорогу домой могло уйти не больше часа. Где он был?!
       Антон вышел на балкон. Опустевшая Москва тихо тонула в тумане. Где-то завизжали шины и раздался стук – случилась авария. Наверное, не очень сильная. Огни реклам были окружены радужными ореолами. Гудел неподалеку МКАД. Там, наверное, тоже в эту ночь кто-нибудь разобьется. Хорошо, что у него нет машины.
  Но где же он был? Его охватила тревога. Не сильная, потому что он точно знал, что не был пьян, не был под кайфом. Просто что-то случилось с памятью. И он не помнил, как переключил телефон на беззвучный режим. Он не мог вспомнить, как вышел с того дворика. А может, он все еще там? Сидит на качелях, ждет чего-то. Ветерок не разгоняет туман, а наоборот – нагоняет. Темно. Во дворе тихо. Слышен шепот тумана и крики детей, которые играли здесь тридцать лет назад. Некоторые из них уже умерли. Некоторые разбились на МКАДе. Но большинство все-таки живы. Они, выжившие, работают в офисах и на стройках. Их крики слышны. В подворотне – эхо. Они бегут – кто быстрее добежит до качелей. Они еще не скрипели, эти качели - еще не высохла смазка из солидола. А потом они играют в прятки. Спрятаться в тумане намного легче. В тумане и в темноте...
      - Ты спать-то будешь? – жена Антона вышла к нему на балкон, завернутая в теплый голубой халат.
      - Я пытаюсь вспомнить, где я был, - сказал Антон. – Я зашел во двор по дороге к метро. Посидел там полчаса на качелях и потом все забыл.
      - Ты с кем-то был? Может, тебе что-то подсыпали? Тебя не ограбили? Где кредитка?  Ты правда ничего не помнишь? А зачем ты поперся во двор? Тебя заманили? Цыганки? Гипноз?
      Она проверили его портмоне.  Кредитки и наличные были на месте.
      - Может, у тебя что-то случилось, о чем ты просто не хочешь мне говорить?
      - Нет, ничего не случилось. Пойдем спать. Надеюсь, завтра все вспомню.
      Они легли.
      - Ты ведь веришь мне? Ты ведь на самом деле не считаешь, что у меня появилась любовница? – спросил он ее в темноте.
      - Почему-то верю. Во всяком случае, пока верю. Только в следующий раз не теряй память.
 
                3.   СТАРЫЕ ВЕЩИ

   На следующий день после работы он снова зашел в тот двор. Снова посидел на качелях. Никакого тумана уже не было и в помине, но было так же тихо и спокойно. Он почему-то стал выглядывать кого-то, ждать, но чувствовал, что сегодня Зою он не увидит.
   Она упомянула свою бабушку. И его вдруг накрыло волной воспоминаний о своих предках. Как много он слышал о них в детстве и юности. Давно их не вспоминал. И тут…
   Год назад мать сказала, что пора разбирать старую кладовку в их родовом "имении" - каменном доме постройки чуть ли на конца 19-го века. Он уже не один год порывался ее разгрести и выкинуть старый хлам на помойку, но мать его все не подпускала к ней, словно там хранился какой-то семейный скелет. И действительно, когда они разобрали все вещи, обнаружили скелет, только, слава Богу, не человечий, а кошачий.
   И тени ушедших стали оживать, когда он прикоснулся к их вещам.
   Шуба прабабушки Марии. На фотографиях в молодости – жгучая роковая брюнетка. Невообразимая красавица. И фотограф, видимо, старался не на шутку передать потомкам эти безупречные черты. Шуба хранила запах ее французских духов. Шикарная шуба. За такую шубу пыряли ножом в подворотнях. Она неплохо сохранилась. Ее не погрызла моль – нафталин делал свое дело. О прабабушке Марии говорили не очень хорошие вещи (все рассказы о предках по маминой линии он слышал от родственников по отцовской, мать ничего о них не говорила и все россказни другой родни отрицала, но Антон им почему-то верил). Все признавали, что она была неописуемой красавицей, но так же припоминали, что она какое-то время путалась со всякой уголовной шушерой – с фарцовщиками, со спекулянтами и прочими. Кто-то говорил, что она сама была атаманшей в какой-то банде. И еще ходила легенда, что прабабушка была чуть ли не первой советской женщиной, снявшейся в спецфильме эротического содержания для самого Берии! И, мол, только за это ее не посадили и не расстреляли. Что было на самом деле, официальная история умалчивает. Антон знал доподлинно совсем немного: прабабушка обожала Мариинский театр (все время моталась в Ленинград), сама неплохо пела, нигде не работала, коллекционировала дореволюционные открытки и ела на завтрак бутерброды с осетриной и черной икрой. Ее муж – прадед Максим, был железнодорожником, но о нем вообще ничего более не известно.
   Зонт-трость дяди Пети, брата Марии. Он был художником и умел делать точные копии с Айвазовского, Шишкина, Поленова. Он зарабатывал огромные деньги. И о нем так же ходили легенды. Говорили, что все деньги он проигрывал в карты. Играл только по-крупному и только с шулерами. Ни одной картины дяди Пети не сохранилось в семье Антона. Он писал (точнее, копировал) только на заказ. В свое удовольствие своих собственных картин он никогда не рисовал. Зонт дядя Петя носил неизменно (даже летом) в сочетании с длинным цветастым шарфом. Ушел из жизни он рано – в сорок два года. После его смерти, как рассказывала мать, за его последним шедевром – копией картины Саврасова «Грачи прилетели» охотилось сразу несколько темных личностей. В итоге картина досталась какому-то типу, который все восклицал: «Да это лучше оригинала! Ей-богу, лучше оригинала!»
   Кожаные перчатки двоюродной бабушки Анастасии. Их хоть сейчас носи - идеально сохранились. Матери оказались немного малы. Анастасия, поговаривали, была организатором тайных спиритических сеансов. Ее в итоге посадили, но после смерти Сталина она освободилась и тут же уехала за границу, то ли во Францию, то ли в Италию. Там ее следы затерялись. 
   Розовая рубашка деда Василия была обнаружена в кладовке последней – на самом дне. Выглядела она совсем как новая, разве что немного помятая - погладь и носи. Рубашка была того мужского бледно-розового оттенка, который был в моде лет тридцать назад. Антон подумал о том, что сейчас розовое мужчины так же носят, но в основном это совсем молодые ребята или вообще подростки, и оттенок розового теперь намного ярче.
    Дед любил розовую рубашку, брюки с подтяжками, любил шоколад «Слава» - в основном в качестве закуски к коньяку или своим шикарным яблочным настойкам, которые так же отменно умела выбраживать и мать - дед ей это мастерство передал. Умел дед производить впечатление на представительниц прекрасного пола. О нем ходила дурная слава. Кто-то из родни (по отцовской линии) считал, что дед обладал необычными способностями, чуть ли не был колдуном. Поговаривали, что он умел исцелять. Денег за это не брал, но если в семье, которой он помог, была юная симпатичная барышня, то он просил расплачиваться за свои услуги... Впрочем, в это Антон категорически отказывался верить. Помнил хорошо он своего деду Васю. Не мог от быть таким!
     - Мам, вот дед был колдуном. А тебе-то он знания свои передал? Обычно же по наследству это как-то передается, – спросил как-то Антон у матери, слегка злоупотребив умопомрачительной яблочной настойкой.
     Мать тогда на него гаркнула:
     - Не смей так говорить! Никаким колдуном он не был. Простым работягой всю жизнь был. Людям помогал, чем мог – доброты был необыкновенной – это да! А то,  что про него твоего отца семейка поговаривает – так это все пусть будет на их совести. Они сплетники. Притом безыдейные сплетники.
     В тот день Антон очистил кладовку до дна. Скелет кошки был похоронен возле забора. Шуба бабушки Марии была безжалостно выброшена. Равно как и черный зонт дяди Пети и перчатки тети Насти. А вот с розовой рубашкой Антон по какой-то причине расстаться не смог. Он ее постирал и примерил. В самый раз! Мать стала ворчать: «Чего вещи покойника носить? Так и сам туда же пойдешь, не дай бог. Или своих рубашек мало?» Жена Антона, увидев его в розовой рубашке, усмехнулась: «Тебе идет старина. А где подтяжки?» Антон почувствовал себя в этой рубашке как-то особенно уверенно и спокойно и стал ее иногда одевать даже на работу.
   И сейчас в этой розовой рубашке он раскачивался на скрипучих качелях, теряя время, словно роняя его неосторожно куда-то вниз. В бездну, откуда иногда приходит на землю туман.
                4. ИНОГДА
   Ему бывало очень плохо. Особенно по выходным, когда он, свободный от офисной быстроты и интенсивности, не знал, куда себя деть и чем заняться. Он не имел каких-то серьезных увлечений. Сидеть в «Вконтакте» и в «Одноклассниках» ему надоело еще два года назад. Рыбалку он не любил. Заниматься спортом было лень. Машины для него были вообще чем-то потусторонним и инопланетным. Я – Евгений Онегин, частенько повторял про себя Антон. Только семейный. С детьми он играл, точнее, заставлял себя играть, но они его быстро утомляли своей кипучей необузданной энергией, и тогда он находил какое-нибудь занятие, чтобы был повод сказать навалившимся на него отпрыскам: пожалуйста, поиграйте теперь сами, папа занят.
      Интересно, почему природа остановилась на деде? - спрашивал себя Антон. По материнской линии все предки Антона были яркими личностями. Прабабушка Мария, дядя Петя, дед – о них до сих пор ходят легенды. А ведь был еще прапрадед Михаил – священник, который разочаровался в христианстве и ушел в буддизм, о нем была даже статья в какой-то дореволюционной газете. Была Анфиса – она была страстной поклонницей поэзии и фанаткой Александра Блока. Однажды она ради встречи с кумиром устроилась проституткой в тот бордель, куда, как ей стало известно, иногда забредал депрессивный и гениальный Блок. Однажды Блок пришел, но выбрал другую служительницу Афродиты. Анфиса тут же приняла смертельную дозу морфия. Спасти ее не смогли…
    Был прапрапрадед Архип – он был приказчиком, при жизни ничем не выделялся, но когда отошел в мир иной, стало известно, что он всю жизнь занимался алхимией и пытался добыть философский камень, но использовал для этого не специальные печи, как было испокон веков, а последнее гениальное открытие человечества – электричество. Был вскрыт сарай, где хранились, как все думали, какие-то старые ненужные вещи. Но оказалось, что там Архип устроил целую лабораторию: множество колб и сосудов, тысячи порошков и смесей в помеченных непонятными знаками пакетах, стопки рукописей и дневников с подробным описанием всех процессов и, наконец, самое фантастическое – самодельный механический электрогенератор.
      Вот это предки! А мать… мать уже ничем не выделяется. Вышла замуж в двадцать лет, выучившись на бухгалтера. Родила его, Антона. Потом родила еще девочку, но она умерла через месяц. Развелась. Устроилась работать бухгалтером на хлебзавод. Варила щи, стирала, убирала, воспитывала его. И сейчас работает бухгалтером, только уже главным и на другом заводе. Делает прекрасную яблочную настойку. Варит великолепные щи. Занимается огородом. И больше ничего. И он, Антон, работает в офисе, имеет жену и двух детей и больше ничего не делает. И ничего ему не хочется. Даже в отпуск за границу – и туда он едет без интереса. А что там может быть интересного? Купаться и загорать, купаться и спать, загорать и есть, есть и спать. Вот и весь отдых.
      А что же по отцовской линии? Там все как у всех: строители, инженеры, врачи, учителя, были и военные. Ничего выдающегося.
      Антон сидел на кухне и слушал музыкальное радио. Электронные часы беззвучно тикали. Дети гуляли во дворе. Жена смотрела в комнате серию утренних воскресных телепередач, посвященных обустройству квартир и дач. Радио что-то пело. Довольно часто он менял частоту радиоприемника. Он заметил: ни одна музыкальная радиостанция не способна дать подряд хотя бы четыре хороших песни. Одна песня хорошая, вторая – отличная (или наоборот), третья – ну, можно послушать для разнообразия. Четвертая песня – обязательно провал. И рука автоматически тянется к кнопке поиска, чтобы переключиться на другую волну.
          Воскресение тянулось медленно и тяжело. Завтрак был уже час как позади. Обедать было еще явно рано, но уже хотелось что-то сделать простое и не требующее серьезных усилий. Первое, что приходило на ум – это еда.
          Но Антон услышал доносившийся с улицы размеренный скрип. Он подошел к окну. Кто-то качался на качелях. Наверное, кто-то из местных. Или, может, Зоя сюда пришла? Почему он так подумал?
          Сентябрь в эти дни был дружелюбным и старался походить на своих летних братьев. Солнце переливалось в зеленой листве, слегка тронутой золотой кистью. Антон вышел на балкон. С высоты третьего этажа был хорошо виден весь двор: детская площадка с песочницей и современными пластмассовыми горками, лавочки для бабушек, мам и любителей слабоалкогольных напитков, турник. А вот качелей видно не было – они прятались за тремя большими елями.
          Антон вышел во двор. Он уже издалека увидел своих детей. Старший сын сидел на качелях, время от времени отталкиваясь от земли ногой и таким образом раскачиваясь. Рядом стояли младший сын и еще двое ребят. Они о чем-то оживленно беседовали. Как показалось Антону, не без мата, хотя самому старшему из них – соседскому мальчику - едва исполнилось одиннадцать лет. Но тут уж ничего не поделаешь. Дома не ругаются – и ладно. Дети его не заметили.
Антон вернулся к подъезду, но заходить домой не стал. Сел на скамье…
         Зоя стояла перед ним. Она была в яркой желто-зеленой курточке, в синих колготках, в розовых ботиночках. От такой пестроты у Антона зарябило в глазах. Он сморгнул и встряхнул головой. Зоя подошла к нему на расстояние вытянутой руки. От нее исходил запах каких-то сладостей и дешевых некачественных духов.
Она смотрела на Антона глазами дикими и серьезными.
         - Привет! Ты думал, что увидишь меня еще не скоро? А я взяла и пришла.
Мне не с кем больше играть и разговаривать.
         Антон хотел удивиться ее появлению, но не смог. Он знал, что она придет. Откуда он это знал?
         - А тетя?
         - С ней я могу только ночевать под одной крышей. И то не всегда. Она кислая.
         - Кислая?
         - Да, кислая и сивая.
         - Чего ты такое говоришь?! – Антон расхохотался, и даже не попытался сдержаться. Он живо представил себе сивую и кислую женщину преклонных лет. Появление девочки наполнило его какой-то веселой и бодрой энергией. Словно внутренний вакуум, мучивший его в последние дни, вдруг заполнился чем-то свежим и интересным. Зоя терпеливо ждала, когда он отсмеется.
         - Слушай, а как ты меня нашла? – спросил Антон, нахохотавшись вдоволь.
         - Чуйка у меня. Я просто шла туда, где мне интересно. И вот дошла.
         - Постой, ты шла пешком? Со своей Ордынки пришла сюда?
         - С ума сошел? Пешком я бы сутки шла. Доехала на метро.
         - Но как?!
         - Молча. Ладно, хватит ерунду всякую спрашивать. Лучше скажи, что делать будем?
         - В смысле, что делать будем? – Антон вдруг увидел в ее глазах нечто… нечто совершенно необычное для девочки одиннадцати лет. Он не успел ничего сообразить, как она произнесла слова, изменившие для Антона мир, мгновенно разрушившие и испепелившие все, что было в его мире до этих слов, - она сказала:
         - Антон, я беременна.

               
                5. ПРОСНУТЬСЯ НЕ В СОН

          Антон тут же вернулся в тот странный туманный вечер. Двор. Скрип старинных качелей. Девочка, которая качает что-то невидимое. Потом он сам качается. Может быть, она качает его. Она уходит. Исчезает в тумане. Все. Дальше – прихожая его квартиры. Непринятые вызовы. Злая жена. Он не мог сделать этого. Нет, не мог. Его никогда не интересовали несовершеннолетние девочки. А с чего он решил, что она беременна от него? Может, эта запущенная малолетка забеременела от такого же молокососа и теперь пришла к взрослому дяде пожаловаться на тяжелое детство?
          - Ну, что ты на меня уставился? Я что, по-твоему, вру? Тест у меня с собой, если не веришь.
          - Но это…  Это не возможно, - сказал Антон, отстраняясь от нее. – Ты… ты слишком маленькая, чтобы… беременить…ты…
          - Я тоже думала, что маленькая. Но видишь, оказалась не такой уж и маленькой.
          - Подожди… ты хочешь сказать… что ты беременна… по моей вине?
          - А по чьей же? Не сама же себя я поимела!
          Антон замахал руками, словно пытался стереть какую-то невидимую неудачную картину.
          Подошли его сыновья. Они возвращались домой.
          - Пап, ты чего тут? Кто это? – спросил старший, посмотрев на Зою с некоторым интересом.
          - Слава, идите домой. Я сейчас, - голос Антона дрожал. – Я… Девочка спросила, где тут поликлиника. Я ей сейчас объясню…
          - Да тут же рядом. Давай мы ее проводим! Она что, не с нашего района? Как тебя зовут?
          - Зоя, - девочка кокетливо посмотрела на изучавшего его паренька. Антон с отвращением отметил, что к чудовищной мешанине паники, ужаса и отчаяния добавилась еще и ревность.
          - Тебя проводить? До поликлиники-то?
          - В другой раз, - ответила Зоя. – Чеши домой. Мне с твоим отцом надо наедине поболтать.
          - Ладно, - опешив, сказал старший, и братья скрылись в подъезде.
          - Короче, слушай меня, Зоя, - сказал Антон, немного овладев собой. – Я не знаю, что делать. Я не помню ничего. Я помню только, как мы сидели на качелях. И все. Я ничего не помню. Расскажи мне, что произошло.
          Зоя стала рассказывать, а он пытался представить себе, как все происходило по ее словам: он встал с качелей и пошел за ней, она пригласила его к себе, чтобы он починил телевизор (она не могла жить без мультиков и без MTV), он поправил отошедший антенный кабель, все заработало; она предложила попить чай, он согласился, потом она села к нему на колени, потому что ей всегда не хватало отцовской теплоты, он ее поцеловал, она поцеловала его в ответ слишком по-взрослому, он ее обнял, ей это понравилось, он попросил ее снять свитер, она сняла, потом он попросил снять футболку, она сняла, а потом он уже просто осыпал ее поцелуями, и что было потом – она уже и сама не очень хорошо помнит.
         - Пойдем отсюда. Сейчас выйдет жена - меня искать, - сообразил Антон, который уже чувствовал себя матерым расчетливым преступником, до последнего пытающегося увильнуть от суровой и неминуемой кары.
         Они прошли несколько дворов и остановились в укромном местечке между автомобильными ракушками и мусорными контейнерами.
         Антон взял руки девочки и заговорил отрывисто и быстро:
          - Слушай. Девочка моя, это конец. Для меня это конец, понимаешь меня? Я ничего не помню. Я могу отпираться, потому что ничего не помню. Но если ты действительно беременна и действительно от меня, то это легко докажет экспертиза. Это называется совращение малолетних. Я не знаю, сколько лет за это сажают в тюрьму, но это и не важно. В тюрьме такие, как я, долго не живут в любом случае. Понимаешь? Если б ты просто потеряла невинность. Но ты беременна!!! Я не знаю, что делать. Я не знаю! Почему я ничего не помню? Почему, ты это знаешь? Зоя, почему!?.
          - Да не реви ты, как ребенок. Сейчас людей только привлечешь. А ты что, правда ничего не помнишь?
          - Клянусь. Если б я помнил! Я словно умер на четыре часа! Я же не пил, не курил, я не наркоман! Что со мной произошло? Я больной, больной. И вдобавок еще и педофил…
          Антон рыдал, он был просто не в состоянии принять свалившийся на него груз. Груз его давил, как гидравлический пресс.   
          - Ладно. Пока решим так: ты мне денег немного подкидывай, на питание усиленное – с фруктами, соками, и по ходу ищи нормальную акушерку, чтоб роды приняла. Аборт делать не буду, даже не надейся. А то сдохну еще. Да и бог не простит. Насчет ментов не парься: я ж сама тебя, считай, совратила. Не ты же первый полез. Ну, а как рожу, ребенка тогда устроим в детский дом. Но ты там его надолго не оставишь. Уговоришь жену и заберешь его из детского дома. Будешь воспитывать. Сиротой он не должен остаться. Это строго, понял? А мне еще рано мамой быть, сам понимаешь. Еще в школе учиться. А там потом – первая любовь, принц на белом коне… Ну и все такое. Ну что, как тебе такой расклад?
        Он смотрел на эту девочку. В глазах ее царила какая-то сумасшедшая пустота. И ее глаза как будто не имели определенного цвета. Вот они показались серыми, но проходит минута, и они уже кажутся зелеными, а когда скрылось солнце, они вдруг стали черными.
       
         Она ушла. А Антон побрел куда-то. Иногда он садился на какие-то скамейки, но, не просидев и минуты, вскакивал и шел дальше, он все время что-то бормотал, иногда хватался за голову. Люди, увидев его, шарахались от него не испуганно, как от агрессивно настроенного подвыпившего человека, а удивленно: очень приличный и хорошо одетый молодой человек, а так странно себя ведет. Многие сочувственно оборачивались и останавливались, чтобы посмотреть ему вслед и попытаться понять: что же могло довести несчастного до такого душевного расстройства.
         Когда-то в отрочестве Антону снились страшные сны. Чудовищные сны. Он просыпался, и еще какое-то время ему казалось, что произошедшее во сне является реальностью. И даже когда он осознавал, что это был лишь сон, полного облегчения не наступало – настолько реалистичным он был. Сейчас он бы многое отдал, чтобы вернуться в любой из тех кошмаров, лишь бы уйти из этой чудовищной реальности.

                6.  МАТЬ

          На этот раз яблочную настойку матери он не цедил и довольно быстро напился до «вертолетного» состояния. Его качало, как на палубе небольшого судна в шторм. Мать сидела напротив, и в его глазах она раздваивалась. Он ей все рассказал. Она смотрела на него своими большими всегда серьезными карими глазами, и нельзя было понять, что творится сейчас в ее голове. Смотрела она на него и не на него. Как будто сквозь него. Она долго молчала. Он что-то время от времени бормотал. Она периодически жестом заставляла его замолчать. Наконец, она произнесла:
         - Дело твое – дрянь.
         Антон знал и без нее, что дело его – дрянь, но та мрачность, с которой мать произнесла эти слова, ввергли его в еще большее отчаяние.
         - Мам, я похож на извращенца? У нас в роду были извращенцы? Мам, почему?.. Как? Я не могу…
         Он заревел. Мать смотрела на него без намека на сострадание, и тень не пробежала по ее лицу.
         Мать терпеливо дождалась, когда сын немного придет в себя, и продолжила с той же мрачной интонацией:
         - Тебя посадят в тюрьму, и ты там умрешь, сынок. Скорее всего, умрешь.   
         Антон остолбенел. Он, конечно, с пеленок привык к тому, что мать говорит все напрямую и всегда в жесткой форме. Но эти слова…
         - Мам, ты что? Ты что?..
         - Ничего. Как, говоришь, ее зовут? Зоя?
         - Зоя.
         - Никогда больше не связывайся с девочками, которых так зовут. Зоями девочек уже давно не называют.
         - Никогда… не связываться?.. Мам, да я не…
         - Не говори ничего, а слушай меня. Нет. Сперва подробно опиши ее глаза, волосы, фигуру, походку, одежду – все опиши.      
         Антон стал описывать. Мать то и дело его перебивала, уточняя те или иные детали. Когда, наконец, допрос закончился, мать встала, подошла к окну и, как показалось Антону, уставилась в него лишь для того, чтобы не показывать ему расплывшуюся на ее лице улыбку. Антону стало страшно - вдобавок ко всему еще мать умом тронулась…
         - Я всегда хотела внучку, сынок! – сказала мать и повернулась к нему лицом. Глаза ее сверкали, как два сапфира. Такой он ее не видел еще никогда. Совершенно точно: мать сошла с ума. Все-таки такую новость – что сын оказался педофилом – сможет пережить не каждая женщина. Мать не выдержала, не выдержала…
          - Ты не забываешь этой Зое продукты носить? – мать подошла к нему вплотную и вдруг ее прорвало – она расхохоталась, смех был ужасающим – кашляющий, хриплый смех сумасшедшей женщины.
          - Мам, я «скорую» вызову, - пробормотал Антон, неуверенно приподымаясь со своего стула. – Ты только не беспокойся. Меня не посадят, я не умру. Все хорошо, мама. Зря… зря я тебе это рассказал… эх, зря…
          - Сядь! – крикнула мать. Она в одно мгновение перестала смеяться, и лицо ее обрело прежнее мрачное выражение. Антон инстинктивно вжался в стул. Ему теперь стало совсем страшно. Сумасшедшая мать… она всегда была немного странной. Во всяком случае, она никогда его не баловала лишней лаской или лишними сладостями, она никогда его не хвалила, но и никогда не ругала. Все его взлеты и падения она всегда принимала с равной степенью отрешенности. Почему она у него была такая? Он не знал, и, если честно, никогда серьезно об этом не задумывался. Но сейчас он был уверен, что она всегда была немного не в себе. Или наоборот, слишком в себе. Но что делать с ней сейчас? И за что ему это все? И не проще ли просто взять и умереть…
          - Мне придется кое-что тебе рассказать. Но сначала подойди к окну и взгляни вон туда. Там, в глубине сада, ты кое-что увидишь.
          Антон решил не вызывать гнев матери и выполнить ее просьбу. Хотя ему было не понятно, что он может интересного увидеть в сумерках в их старом полудиком саду. Антон глянул в окно, но ничего интересного не увидел. Садовые деревья в сумерках казались серо-синими. Вот старые яблони, одна из которых уже потихоньку отходила в мир иной, сливы, черноплодная рябина, два куста шиповника… ничего интересного и уж тем более смешного в саду он не увидел. Разве что белый полиэтиленовый пакет, принесенный с улицы ветром, зацепился за одну из веток яблони в глубине сада и, качаемый ветром, походил на голову какого-то смешного существа. И эта голова так смешно и забавно дергалась и что-то беззвучно говорила, говорила, говорила. Хотя нет, она не говорила. Она просто смеялась. Дико и сумасшедше хохотала, как только что его мать. И Антон почувствовал, что теряет сознание, но перед этим его грудь затрясло от сокрушительного хохота.

                7. ТУМАН

     Он пришел. В то же время после работы он пришел, и она была там. Он был в бледно-розовой рубашке деда, которая придавала ему еще больше сил и уверенности. Коллеги на работе, увидев его в этой рубашке, немного пошептались за его спиной, и было бы удивительно, если бы они этого не сделали.
     Двор был безлюден. Желтые обшарпанные стены. Серая кошка прошмыгнула мимо него и скрылась где-то. Гул оживленной улицы сюда практически не долетал.
     Зоя стояла за его спиной и раскачивала на старых скрипучих качелях кого-то невидимого. Она что-то напевала себе под нос. Его появления она не заметила. Он приблизился к ней вплотную и остановился. Она сейчас обернется, и он увидит лицо старухи. Древней старухи неопределенного возраста – может, столетней, а может, и двухсотлетней старухи. Он живо себе это представил, и решил, что если так и произойдет, он не испугается. Он выстоит до конца.
    Она обернулась.
    - Ой, привет! Напугал! Ты что подкрался-то? Так ведь и до смерти испугать можно! Знаешь, сколько сейчас маньяков развелось! И всем маленьких девочек подавай, – затараторила Зоя.
    Антон смотрел на нее долго и внимательно. Зоя. Ребенок, носящий ребенка. Его ребенка.
    - Я пришел, Зоя. Как ты?
    - Нормально. Принес чего?
    - Конечно. Вот – целый пакет. Соки, фрукты, тут и колбаса вареная и сосиски твои любимые. И еще я тебе дам немного денег. Немного – это потому что ты все равно купишь на них жвачки да конфеты и ничего путного.
    - А денег сколько?
    - Пятьсот рублей.
    - Ого! Мне, помню, тетка на день варенья сотку дала. Так мы на нее с девчонками три дня кутили. Спасибище!
    Ее глаза сияли неподдельным детским счастьем. И сейчас они казались серебряными.
     - Зоя, а где твои подруги? Почему ты все время тут одна гуляешь?
     - Мои подруги умерли.
     - Что!? – Антон почувствовал, что сердце, как пес, резким рывком вырвалось из поводка и бросилось к какой-то своей цели.
     - Да, умерли! – повторила Зоя. Девочка посмотрела на него своими серьезными глазами, в которых он не нашел ничего, кроме пустоты. Хотя нет, ему показалось…
     - Да ты не парься, - она ему улыбнулась и посмотрела на него с грустью. – Они для меня умерли. Это выражение такое. А так-то они живы.
     - А почему они для тебя умерли?
     - Гламурные сучки, - ответила девочка. – Они выклянчили у родителей бабла и напомадились, как проститутки. А мне даже ресницы подвести не дали попробовать.
     Антон деликатно кашлянул.
     - Ты говоришь очень злые слова, нельзя никому завидовать. Я тебе подарю и помаду, и духи, если хочешь. И ты тоже станешь гламурной… э-э… барышней.
     - Спасибо. Обойдусь.
     Зоя перестала скрипеть качелями. Она подошла к нему вплотную, обняла и пропела:
     - Ты у меня такой хороший. И добрый.
     Антон почувствовал себя странно: ему захотелось обнять Зою в ответ, как несчастную маленькую сиротку, или скорее, как дочь, которая у него так и не родилась (а он так хотел, чтобы вторым ребенком была дочка). Но он знал, что Зоя ему не дочь и она для него не несчастная сирота. Сердце его заколотилось с удвоенной скоростью.
     - Ну-ну, Зоя. Ты чего?
     - Почему нет тумана? – спросила она. Он сел на качели. Теперь их глаза были на одном уровне.
     - А зачем тебе туман?
     - Чтобы нас не было видно.
     Мимо прошел человек в военной форме, мельком глянул в их сторону и скрылся в подъезде. Зоя улыбнулась ему, как прирожденная кокетка.
     - Это настаящ палковник, - и она звонко рассмеялась. – Он начитался «Лолиты» и предлагал мне себя в качестве Гумберт Гумберта. Ха-ха-ха…
     Антон сморщился от отвращения. Ему стало противно. И от этой малолетней девчонки, которая опередила сама себя лет на шесть-семь. И от полковника. И, прежде всего, от самого себя. Он резко встал, решив, что его миссия на сегодня выполнена и что он не желает здесь оставаться ни секунды более. Но он не смог сделать и шага. Потому что его глаза увидели: из арки во двор вползал туман. И не только из арки – туман шел отовсюду: из песочницы, в которой в последний раз играли, наверное, лет тридцать назад, и из заброшенной голубятни, и из того непонятного места, где скрылась серая кошка, и спускался с неба, скрывая сначала золотые кроны старого большого клена, затем и все вокруг. В ушах что-то звенело. Так было с ним в отрочестве, когда его сердце не успевало, как говорили врачи, расти с той же скоростью, что и остальной организм. Он, бывало, делал резкое движение – например, резко вставал со стула, и его накрывала какая-то тошнотворная предобморочная волна, во рту появлялся сладковатый привкус, в ушах начинало звенеть.
     В тумане скрылось все. Осталась только девочка одиннадцати лет. Остались качели.
     - Нас никто не видит, - прошептала Зоя. – Давай.
     Антон понял, что наступил момент, о котором ему рассказала мать. Она назвала его трещиной или провалом - он точно не запомнил, потому что был тогда сильно пьян и взволновал. Сейчас он точно провалится. Только куда? Куда…
    
     И дети прибежали откуда-то или отовсюду. Их смех был звонок и беспечен, каким и должен быть детский смех. Их не было видно в тумане, но было ясно по голосам, что их не меньше десяти. Или, может, это был целый класс. Они играли то ли в московские прятки, то ли еще в какую-то интересную игру. Они были совсем рядом, иногда  Антону казалось, что в густом тумане то здесь, то там промелькивают их смутные тени. Их обувь гулко стучала по асфальту, и эхо дублировало эти звуки. И рассыпалось где-то высоко-высоко, рассыпалось, как хрустальный шар.
      - Они нас не увидят. Давай. Не увидят…
      - Но они не отсюда. Откуда они?
      - Не надо, не надо…
      Ворона прокаркала где-то прямо над ними. Три раза. Потом еще. Дети, услышав это пронзительное карканье, примолкли. Какое-то время доносились отдельные реплики. Но потом кто-то звонко и безудержно расхохотался, и снова все зашумело, затопало. Они продолжили свою игру.
       - Если я соберу тридцать семь наклеек с феями, значит мы с тобой – шалопаи, - и она рассмеялась. Так же звонко, как дети.
       - Если ворона каркнет еще раз, ты убежишь к ним?
       - Если ты еще раз меня рассмешишь, можно я тебя назову… папочкой? – она засмеялась так, что он побоялся, что она лопнет.
       - Хочешь, пойдем к ним? Хочешь, мы поиграем с ними? – вдруг спросил Антон. А детский смех удалялся. Игра становилась все призрачней.
       Зоя посмотрела на него черными глазами. Антон подумал, что таким же черным кажется ночью снег…
       - Ты действительно хочешь поиграть с ними? Ты хочешь?
       - Они уходят… И снег тает… И туман рассеивается, - пробормотал Антон.
       - Ты хотел, но побоялся. Ты не оттуда, папочка. Ты как все. А мне пора, пора…
       И она убежала, оставив его одного в тумане. Качели поскрипывали в такт его вялым движеньям. И еще долго он так сидел, будто в прострации. И когда туман развеялся, полковник прошмыгнул куда-то по своим делам. А серая кошка искоса посмотрела на него, пройдя мимо.

                8. И НОЧЬЮ

        Дед пришел и сказал:
        - Пойдем.
        На нем была та самая «культовая» розовая рубашка, хорошо отглаженные (бабушка постаралась)  брюки, удерживаемые самыми дорогими из имевшихся в свободной продаже подтяжками, начищенные ваксой ботинки излучали космическое сияние. Дед был бодр и целеустремлен. Он всегда любил сопровождать свою речь энергичными и резкими жестами. Вот и сейчас он, увидев нерешительность внука, рубанул воздух правой рукой и повторил:
        - Пойдем. И нечего тут говорить.
        Он вышел из комнаты в прихожую, надел пиджак и, не оборачиваясь, вышел из квартиры, не оставляя Антону ничего другого, кроме как следовать за ним.
        Антон уже знал, что действие происходит во сне, потому что дед давно умер, но все же идти за дедом ему было страшновато. Куда и зачем зовет его покойник, он и представить себе не мог.
        Дед ждал его у подъезда. Когда Антон вышел, тот, не сказав ни слова, устремился вперед. Они шли по хорошо знакомым местам: девятиэтажная серая новостройка (еще такая свежая), двор с песочницей и металлическими поскрипывающими качелями, где Антон пробегал с детворой свое детство, гастроном, булочная (какой был вкусный хлеб, иногда даже – теплый), парикмахерская, вот одна маленькая улочка налево, вот еще одна – направо, вот… Что-то непонятное - все не такое, как сейчас, все такое, как было тогда – тридцать лет назад, когда дед был еще жив, когда Антону было семь-восемь лет. И люди – они не такие, как сейчас, одежда какая-то смешная: у мужчин тренировочные штаны сочетаются с пиджаками дурного покроя, кепки набекрень, в зубах – папиросы, женщины – в причудливых платьях, сшитых будто бы для того, чтобы скрыть и нивелировать особенности женской фигуры, прически, косметика – боже, неужели это было модно? Хотя вот прошла барышня очень даже ничего: прическа конечно непривычная, но что-то в этом есть, платье очень даже – наверное, портниха сшила по импортным выкройкам…
      - Не засматривайся, иди быстро. Людям сильно в глаза не заглядывай. Затянет, - пробурчал дед, не замедляя шага.
      - Куда затянет? – удивился Антон.
      - Сюда, - ответил дед. – Здесь хорошо. До сих пор хорошо. Потому что СССР.
      - А куда мы идем?
      Этот вопрос дед игнорировал.
      Кончились пятиэтажки. Они прошли насколько девятиэтажных новостроек (один дом еще не был заселен) и начали углубляться в старый квартал, состоящий из деревянных частных домов. Антон вспомнил, что по этому маршруту они шли на кладбище в Пасху или на очередную годовщину смерти деда. Конечно, до кладбища можно было добраться и на автобусе, но автобусы тогда ходили очень редко, а маршруток просто не существовало. Они шли на кладбище. От этой мысли Антону не стало жутко или неприятно. Он представил, как дед приходит на свою собственную могилу, кладет стандартные четыре гвоздики, потом стоит молча, опустив голову, потом отходит в сторонку и достает свою любимую фляжку с коньяком, чтобы помянуть самого себя. Представив это, Антон улыбнулся. Улыбнулся, подумав, что смерть по сути – самая смешная и нелепая выдумка человечества. Кладбище, могила, венки, цветы (непременно четное количество), свечки, скорбные слова, поминки (ни в коем случае не чокаясь)… Зачем все это было, когда деда хоронили?! Ведь вот же он, живой идет! Вот же он!
       - Дед! – радостно крикнул Антон. – Стой, дед.
       От волнения у него перехватило дыхание.
       - Чего ты? Чего орешь?
       Антон подошел к деду вплотную и стал всматриваться в его лицо, желая найти хоть какой-то изъян, хоть малейший намек на то, что дед все-таки умер. Серые стальные глаза, хитроватый прищур, легкая щетина (у деда слишком быстро росли волосы, и чтобы выглядеть всегда свежевыбритым, ему бы пришлось бриться два раза в день, а это было не всегда удобно), седые волосы по бокам, большая лысина… Да нет, живой. Не как живой, а живой! По-настоящему живой. Антон хотел обнять деда, ему хотелось закричать что-то нечленораздельное от животного восторга, вдруг охватившего его с ног до головы. Смерти не существует. Смерти не существует! Мы идем на кладбище, но оно – бутафория. Потому что смерти не существует!!!
      Дед ничего не сказал. Он лишь усмехнулся и зашагал дальше. Бодро и целеустремленно – как тогда, за  полгода до смерти, когда он еще был полон сил, когда он еще не знал, что у него рак, когда он еще был уверен, что доживет до миллениума…
      Но они пришли не на кладбище. Точнее, до кладбища они не дошли. Они свернули и вошли через калитку в чей-то сад. Залаяла соседская собака. Дед сказал ей: «тщ-щ-щ», и та заткнулась. Они прошли по дорожке мимо грядок, подошли к крыльцу. На крыльце стояло блюдечко с молоком. Дед стучать не стал, а сразу дернул ручку двери на себя. Дверь отворилась. Они прошли через сени, где резко пахло квашеной капустой и мочеными яблоками. Вошли в комнату. Крашеные оранжевой краской деревянные полы. Старинный буфет с хрусталем и гжелью. Круглый стол. Плетеные стулья. Дед осмотрелся и коротко скомандовал:
      - Садись.
      Антон повиновался. Дед остался стоять. Антон положил руку на стол, но тут же убрал ее – скатерть была липкой, будто на нее недавно пролили варенье и забыли вытереть.
       Антон услышал, как в соседней комнате что-то зашевелилось и зашелестело. Там кто-то был. Антон открыл было рот, чтобы спросить об этом деда, но тот резким жестом приказал ему молчать и ждать.
       И тут из соседней комнаты вышла полная женщина лет тридцати. И все бы ничего, да только женщина была абсолютно нага. Она нарочито медленно прошла мимо молодого человека, словно специально давая ему возможность лучше ее рассмотреть. На лице ее играла небрежная полуулыбка-полуусмешка. Она села на свободный стул напротив Антона и грациозно и неторопливо положила нога на ногу. Подперев рукой подбородок, она уставилась в окно и застыла, словно натурщица. Из окна на нее вдруг упал луч солнечного света. Пока они шли с дедом сюда, погода была пасмурной. А тут вдруг этот луч. Он почему-то показался Антону золотым и живым.
    - Знакомься, Даная, - сказал дед. - Знаешь, кто такая Даная?
    - Слышал. Картину помню.
   Антон, как зачарованный, смотрел на женщину, не в силах оторвать глаз. Как она светилась и переливалась в лучах волшебного света!
   - Смотри, какова! – говорил дед, смакуя слова. – Хочешь, подойди, пощупай… Она настоящая! Та самая!
     Антону очень хотелось подойти к женщине и, как изволил выразиться дед, пощупать ее, но он стеснялся. Хотя очень хотелось. И свет все падал и падал, наполняя комнату собой до краев.
   В какой-то момент Антон не выдержал. Его восприятие поплыло, стало морфить и рябить, как помехи на экране телевизора. Еще ненадолго он смог зафиксировать внимание на крыльце. Его провожал дед. Из блюдечка лакала молоко кошка. Антон нагнулся, чтобы ее погладить, и в этот момент его словно чем-то оглушили. Проснулся он от того, что его трясла жена, причитая, что он проспал все будильники и опоздал на работу. Впрочем, потом оказалось, что и это ему приснилось. Потому что был выходной, воскресение. Он собирался в этот день к матери.

                9. СНОВА МАТЬ

   На этот раз он не прикоснулся к настойке. Рассказал свой сон.
   Мать усмехнулась:
   - Знаешь, сынок. Был у нас на предприятии один сотрудник. Как человек - ничего. Даже можно сказать золото. Но как специалист полное говно. Знаешь, как его звали?
   - Как?
   - Пров Непригодин, - и она чуть ли не покатилась со смеху.
   - Опять ты… хоть не приезжай, - махнул рукой Антон.
   - Да больно обижаться! Пров Непригодин! Ха-ха-ха.
   Отсмеявшись, она ушла в сад, стала подрезать ту самую яблоню, за которую однажды зацепился смеющийся пакет. Была уже поздняя осень. Ноябрь.
   И туман откуда-то пришел. Антон, не отрываясь, смотрел, как медленно и неотвратимо исчезает фигура матери в белом молоке. Как теряет свои очертания яблоня. Ему стало не по себе. Ему захотелось выйти из дома, но вместо этого он для чего-то заглянул в свою детскую комнату. И от увиденного застыл на месте, как вкопанный. Вместо его кровати в углу стояла маленькая детская кроватка. Совершенно новая, не застеленная. Но по розовым ленточкам уже было понятно, что она приготовлена для будущего ребенка женского пола. Рядом - коляска. Тоже новая, обернутая в целлофан. И коробки с новыми игрушками.
   Его начало штормить. Как будто он все же выпил настойку матери, но она оказалась на этот раз не совсем такой, как всегда. С каким-то невероятно сильным горьким привкусом. Привкусом отчаяния и безысходности.
   Туман обволок все окна. Он словно терся бледной косматой шерстью о стекла. И Антон словно слышал звук этого трения.
   - Сейчас заскрипят качели. И я сойду с ума, - подумал Антон.
   Но никаких качелей больше не возникло. Никаких голосов. Внутри и снаружи воцарилась невыносимая непреодолимая пустота. И он вспомнил глаза Зои, этой странной девочки. Мир стал пустым.

   Он так и не дождался матери. Она словно пропала в саду. Он вызвал такси.
   Когда они ехали по МКАД, туман их догнал. Машины стали резко притормаживать. Какой-то тяжеловоз не заметил машину, в которой ехал Антон, и врезался в нее на полном ходу. Раздался дикий скрежет, который услышала жена Антона. Когда она была юной, уличная цыганка погадала ей по руке, и предсказала, что у нее будет два мужа.