Тайна

Многоэтажный кирпичный дом на окраине уходящего во тьму квартала с улочек дорожными провалами. Девятнадцатый этаж. Матовое солнце, к земле кренясь, лупило сквозь окно розовым сиянием.

Вялый я лежал на неубранной кровати. Поднявшись, я упавшим голосом, как мог его усилив, выкрикнул в полутемное пространство:

– Не знаю!..

– Но почему же, почему? Расскажи! – возник вдруг голос Евы в невидимом углу, и вмиг ее фигура пристала к сонной ложе ближе. Невесомое платье с разрезом на спине зашуршало в тишине.

Меня ошпарило слабым дуновением. Я взглянул в сверкающее бликами окно: маленькие точки искрами ползли по ленте ровного шоссе, под смуглым вечернем небом нависла бархатная облачная дымка; полоской ярко уходили вниз стеклянные балконы на торце соседнего жилого дома, сваренного в косых лучах померкнувшего солнца…

– Не поймешь, – рискнул я коротко отделаться.

Проглотив обиду, Ева понурившись капризно заявила:

– Я сообразительная…

Комната бродила в сладком мареве заката. Стены не спеша бесшумно плыли в багровых пятнах магмы. Нависшая над нами тень от шестипалой люстры напоминала гадкого жука, застывшего в жутком ожидании. Все звуки замертво умолкли. Я похлопал по мягкой перине рядом – хлопки в испуге глухо разбежались по углам.

– Садись, – сказал я и мягко потянул за бледное запястье Еву вниз.

Она, кивнув, отбросила светлые, прямые волосы назад и опустилась.

– Это тайна. Я точно могу тебе ее поведать? – сомневался я.

Она взяла мою раскрытую ладонь и начала сминать неторопливо упругие подушки пальцев.

– А мне ты доверяешь? – спросила Ева, разомкнув истомно губы.

Я глядел в опаленные нежным светом усталые глаза с разводами пепельного цвета. Ее изогнутые ресницы вдруг дернулись и мило задрожали. Из уголков широких глаз искрами посыпались слезинки.

Ева прикрыла непослушные глаза. Я ее густо приобнял, чмокнул в покрасневшую щеку и шепотом сказал:

– Конечно доверяю.

– Тогда скажи, как есть, – слезливо промолвила она. – И не молчи.

– Хорошо. Я сомневаюсь в том… – запнулся я.

Ева отстранилась и бросила немой молящий взгляд, полный скрытого страдания. Я вскинул руки и стал ласкать и гладить изнеженные пряди, перебирая их друг за другом в непрерывном танце пальцев. Неторопливо я тушил на шелковистых волосах ледяной огонь испуга, собираясь поведать о мутных, спутанных в клубок отчаяньем мыслях.

– Я боюсь того… – вновь не смог окончить я.

Тень набежала на ее лицо, – и оно сделалось пасмурным, хмурым, грубым. Будто шутливое облако скрыло приподнятую над городом сумрачную дольку солнца. Я прильнул к ее вздымающуюся в волнении груди. В унисон бились наши с ней пронизанные напряженным ожиданием горячие сердца.

– …боюсь того, что тебя здесь нет, – на выдохе ударил я по миражу в своих объятиях словами и зажмурился от страха.

Нахальное облако уплыло. Свет спокойно лился в створки окон. Вновь звенела звонко тишина.

– Как – нет? – услышал я все тот же голос.

Ева с беспокойством взирала на меня, а я – на нее. Оба мы не верили тому, что видели и слышали.

– Господи… – украдкой высказала она.

От охватившего недоброго предчувствия девушка отрешенно поднялась. Я смотрел на выступающие из-под легкой ткани платья разведенные лопатки; видел, как в воздухе вибрируют, колышутся розовые кончики локтей.

– Это все какой-то бред!.. – сказала Ева сквозь ладонь. – Кто тебе это сказал, кто внушил тебе эту гадость, глупость?

– Никто. Я сам, – сдавленно признался я и покосился вбок.

Комната уплывала вслед закату. Стены сделались невидимыми и прозрачными, как стекло. Я взирал на оставленные соседями квартиры, забитые хламом толстые шкафы, недоеденную пищу на худых столах… С улицы внутрь задувал шипя голодный ветер.

– Пощупай меня, – холодно сказала Ева подойдя. – Смотри: живая, настоящая.

Я встал и обнял ее за узкие плечи, приложил потрескавшиеся губы к ее крохотному носу и в остатке черкнул пером обмана по листу разряженного воздуха:

– Знаю.

– Тогда я перестала что-либо понимать… – Ева вся обмякла, ноги подкосились.

– Это и не нужно. Я и сам вовсе не уверен в том, что говорю, – лихо оправдывался я.

– И давно ты так считаешь?

– Как только тебя здесь встретил.

– Но я же настоящая! – защищалась обиженно она и в растерянности глядела по сторонам, схватив меня плечи.

– В это я только верю.

– И при этом знаешь, что совсем не настоящая? – недоумение сквозило на ее лице.

Я кивнул.

– Если так, то кем же я была придумана?..

– Сознанием, что сознает свои неодолимые преграды, – ответил я.

Ева взирала на меня с мольбой. Зрачки путешествовали по моему мрачному лицу в поиске догадки:

– Богом?

– Если только мертвым. Терпеть мучение недостижимости предела не под силу никакому существу, и Бог решил погибнуть, ибо в одиночестве сознание питается лишь нестерпимыми кошмарами. Когда же человек внутри себя находит те самые преграды, его разум сыпется песком, – и он пытается заполнить себе подобными возникшие в уме пустоты. Поэтому ты здесь.

Вместе с комнатой мы медленно двигались вслед солнцу – вдогонку новому, извечному дню. Наступающая ночь покачнулась и отпала. Пурпурное небо со страшным хрустом затрещало: ползли глубокие изгибы, раздувались в лихорадке пузырьки, крошились бледные, не выглянувшие звезды – в образовавшихся же складках и пустотах оно стало наливаться наполняясь прежней ясной синевой.

– А мир, – тоскливо вымолвила Ева, рассматривая трудно постигаемые причуды, что творились над землей, – ты тоже в него лишь веришь?

– Да. И без веры давно бы уже выпустил из рук.

По телу растеклось приятное тепло. Я ущипнул Еву. Она извивалась и смеялась, пытаясь ускользнуть, но я держал ее крепко. Верил, что держал. Мы повалились на перину, осыпанной и нагретой теплыми солнечными лучами, и я наконец решил, больше не задумываясь, полностью отдаться захватившему меня в ловушку сладкому, несбыточному сну.