Горечь фанфик

(Фанфик написан по рок-опере "Икар" А. Круглова и Н. Макуни.)

Компьютер — это универсальный инструмент для работы с информацией. Так когда-то объяснял Бард.

И теперь Тесей сидел за этим универсальным инструментом, разглядывая самые легкодоступные для сознания документы: фотографии. Разом на мониторе висели окна с фото его матери, Барда, Икара, Брута, Лии, Бродяги и Музы — всех тех, кто не покидал его сознание. Самые значимые люди в его жизни — и по странной прихоти судьбы приносившие в неё максимум горечи. Да, именно горечи: так, когда он подростком болел затяжным кашлем, Бард заваривал какую-то траву и заставлял пить бесконечно горький отвар. Сейчас ощущение было схожим, но теперь оно было не только во рту, оно затапливало полностью. Если в те далёкие годы спасало понимание, что это очень скоро пройдёт — либо само по себе, либо из-за того, что измаявшийся организм взбунтуется рвотой, — то теперь надежды не было. Вряд ли это будет длиться вечно: Тесей, увы, слишком хорошо знал, что вечного в человеческой жизни нет, но то, что это будет очень долго, не оставляло сомнений. Потом оно начнёт блёкнуть, как блёкнут с годами все воспоминания, эмоции и мысли. Но сам Тесей этого не поймёт, потому что это будет уже не он…

И почему все те, кто был для него так значим, принесли в его жизнь самые большие потери? Хотя… Он невесело усмехнулся. Иначе и не могло быть. Произошло бы что угодно с кем-нибудь ещё, с кем-то, кто не так важен — он этого почти и не заметил бы. Зарегистрировал какой-то очень внешней частью сознания, отдал необходимые распоряжения — и тут же выгрузил из памяти: слишком много было работы, вся его жизнь была работа, на которую он сам же себя и призвал, и разбрасываться ресурсами — пусть даже и ресурсами своего мозга — он не мог. Ощутима потеря только того, кто ценен…

Тесей смотрел на фотографии и думал: почему они такие разные, эти дети, выросшие в одно время? Икар и Муза отличались от остальных и были схожи меж собой тем свойством, каким выделялся и Бард: какой-то беззубостью, абсолютным отсутствием агрессии. Они зачастую витали в каких-то своих мыслях, общаясь больше с мечтами (а по сути, с собой), чем с другими людьми, и никогда не пытались урвать кусок у другого. Почему?

Мама… Тесей плохо помнил её, но помнил своё отчаяние при осознании того, что она умерла, и непонимание, что же будет дальше. Как жить без мамы? К счастью, Бард собрал всех детей, каких нашёл живыми, заменил им и маму, и папу, и всех прочих, направляя их и то помогая, а то и заставляя выживать. Он казался им невероятно взрослым, и они тянулись к нему, но все до одного, вырастая, стали совершенно иными в том, что начало их даже раздражать в Барде: они готовы были грызть кого угодно. Ну, кроме Барда, наверное. А сам Бард никогда не участвовал в грызне, он был с ней несовместим. Мальчишки и девчонки, некогда осознавшие, что вот он — тот край, за которым им никто не поможет, надеяться можно только на себя, позже встретили несколько более старшего странноватого беззлобного малого, но их жизнь всё равно не могла стать радужной: он был один на них всех, ресурсов катастрофически не хватало, вся природа и останки цивилизации были враждебны. Чтобы привлечь к себе внимание единственного старшего, надо было отличиться. Иначе он полностью пропадал в бытовых заботах. Чтобы получить хоть чуть больше чего-либо, не досыта, а чтоб хоть на несколько часов отодвинуть смерть — надо было отпихнуть более слабого. Чтобы получить что-то более серьёзное, надо было и бороться всерьёз. И тут все средства казались хороши, ведь надо было продолжать именно свою жизнь. Бард пытался воспитывать, и его слушали, но осознание «Он один, а нас много» только не давало тревожности развиться в истерию, но не гасило её. Дети становились старше и чаще хитрее, чем мудрее. Тесей это ясно видел, он понимал, что из них это вряд ли когда-либо выйдет полностью, и невесело размышлял о том, что человек — существо, конечно, разумное, но слабостям своего разума подвластное, а потому требующее постоянного контроля. Именно из-за этих мыслей они с Бардом столько спорили позднее…

Бард много читал, охотно рассказывал о своих родителях, считал их образцовыми воспитателями, привившими ему идею о том, что все равны; и самого его, даже маленького, они, по его рассказам, воспринимали как равного, ценили его мнение, вникали во все его проблемы, как в свои, и учили всему, что знали сами — чтоб он и в познаниях был такой же, как они. Он повзрослел при них, и, хоть и грустно было потерять их, но всё же он уже был почти готов к самостоятельной жизни и потому не испытал такого шока, как вся эта желторотая детвора.

А та самая детвора, вырастая, училась маскировать свои комплексы, но редко кто действительно перерастал их. Несколько мягче были те, кого подобрали совсем крошками: Бард и сам больше возился с ними, и строго наказал старшим детям чутко заботиться о них, прибавив, что это и учебное пособие, и экзамен по дисциплине выращивания потомства. Экзамен — это было серьёзно! Без потомства в этом враждебном мире мало кто хотел остаться, поэтому все старались проявить себя как можно более ответственными няньками. И малыши росли в атмосфере постоянного внимания и заботы, пусть и в дурных бытовых условиях, но кто из детей об этом задумывается! Тем паче, не с чем было сравнить. Часть их потом, повзрослев, ушла с Бардом (кажется, жена его тоже была из тех малышей?), а часть осталась в Полисе и старалась самоотверженно трудиться на благо людям, но не всегда удачно для себя. Из альтруизма лезшие в самое пекло, они нередко первыми страдали и погибали. Таковы были и родители Икара, попавшего из-за их необдуманного стремления к благу для всех в приют. Родители стремились воспитать сына по заветам Барда, и, привыкший к той системе, попав в приют, мальчик оказался беззащитен перед теми, кто либо, как Брут, в более раннем возрасте попал туда, либо, того хуже, помнил родителей закалки ровесников Тесея. Последнее было хуже оттого, что вне надзора Барда уже не перед кем было сдавать экзамен на «идеального родителя», сменщиков не было, да к тому же с какого-то времени больно било осознание несправедливости: «Почему у него, этого мелкого, ничем не заслужившего ничего в своей жизни, есть то, чего я был лишён? И почему с него не дерут три шкуры и не катится градом пот, как с меня в те же годы?» Подобные — Тесей их прекрасно знал — растили Лию, и она вечно стремилась доказать им, что она тоже достойна, что да, у неё больше всего, поддерживающего жизнь, но она сделает успехи не меньше тех, какие сделали они; она живёт в построенном ими городе, но она заставит этот город цвести! Родители ей повторяли, что уж в её-то положении ей ничего не стоит добиться самого лучшего, и Лия изо всех сил стремилась к этому самому лучшему. Теперь Тесей начинал понимать, что это она делала не столько для себя напрямую, сколько для родителей: с ранних лет в голове засела установка, что вот когда она добьётся максимума, тогда мама с папой одарят её своей любовью без оговорок. А ведь ребёнку только любовь родителей гарантирует жизнь…

На глаза Тесея наворачивались слёзы, и фотографии уже размывались из-за них. Неужели так много зависит от детства… Да, Бродягу тоже растил Бард, но с каких лет? Чего тот успел нахлебаться прежде, чем попал к Барду, с каким сознанием пришёл к нему? В своём стремлении сделать мир идеальным на свой лад и как будто перед кем-то отчитаться о проделанной работе они с Лией были схожи — и оба совершали чудовищные поступки, с той только разницей, что Бродяга самое страшное творил в пылу борьбы за немыслимое звание, а Лия — в отчаянии от осознания недостижимости его, мстя тем, кто, как ей казалось, лишил Лию возможности оправдать саму свою жизнь.

Служебный телефон спросил голосом Брута:

— Правитель, к Вам можно?

Тесей едва отозвался сипло:

— Подожди несколько минут.

Согласовав и подписав всё, что принёс Брут (ныне главный инженер и первый помощник Тесея), Правитель сказал уже ровным голосом:

— И ещё, Брут… Не для протокола… Обещай мне, по-человечески обещай, что обязательно возьмёшь хотя бы одного ребёнка из приюта.