Чардаш Монти, Брамс, музеи, крестины...

...В субботу слушал музыку Иоханнеса Брамса на одном из концертов посетившего наш город Владимира Спивакова с его программой «Владимир Спиваков представляет».

Перед концертом в голове не переставали крутиться мысли о «венгерских танцах Брамса». Но почему-то неотвязно всплывал в памяти, перебивая их, «Чардаш» Монти... Помнишь? Кстати, как звали этого Монти? Его звали Витторио, он был итальянцем и свой знаменитый «Чардаш», обессмертивший его имя, он написал в 1904 году.

А следом, всплывало в памяти – не поверишь! - «Соло для часов с боем» Заградника. «Почему?» – ты спросишь. И у меня есть лишь одно объяснение этой странности, не относящееся к основной теме.

Ещё задолго до того, как эта пьеса словацкого драматурга Освальда Заградника была поставлена во МХАТе в 1973 году, я уже кое-что знал о ней. Я читал о ней в одном очень редком журнальчике карманного формата, похожего, скорей, на брошюру, который несколько лет подряд выписывал.

Этот журнальчик – «Современная художественная литература за рубежом». Про себя я называл его «СХЛЗР» («эс-ха-эл-зэ-эр»). И долгое время он был в «обойме» выписываемых мной журналов. Кое-что читал, кое-что знал, развивался.

Именно в этой, первой, постановке МХАТа с Яншиным, Грибовым, Станицыным, Прудкиным, Ольгой Андровской, тогда, во времена моей молодости, со всей мощью чувственной силы в ярком, как вспыхнувшая напоследок звезда, монологе беспримерной Ольги Андровской, прозвучал этот «Чардаш» Монти – и мороз пробежал по коже! Хотя я, конечно же, не присутствовал в зале, а смотрел этот спектакль по TV. Как много я знал и помнил когда-то! От Брамса до Монти... Цепочка каких-то неожиданных ассоциаций. В этом – весь я.

...Но, возвращаясь к теме субботнего вечера: программа концерта состояла всего лишь из двух музыкальных произведений: «Концерта для скрипки с оркестром» Йоханнеса Брамса (ре-мажор, опус 77) и «Серенады для струнного оркестра» (до-мажор, опус 48) Чайковского.

На концерте со мной произошёл небольшой казус.

Я слишком легкомысленно отнёсся к этому музыкальному вечеру и, скорей всего по рассеянности, считал, что исполнять музыку будет... наш симфонический, хотя сам по себе концерт проходил в рамках знаменитой программы Владимира Спивакова, и потому в голове всё время неотвязно крутился странный вопрос: «...Спиваков – высочайший уровень... звезда... элита... Причём здесь наш, симфонический?..». Я терялся в догадках, но, когда зрители расселись в зале и музыканты, под аплодисменты публики, стали выходить на сцену и занимать приготовленные для них места, я прежде всего обратил внимание на то, что никак не могу найти среди них знакомые лица по прежним концертам нашего родного оркестра.

Я был удивлён этим, и пока музыканты рассаживались задавал себе такие вопросы: «...где же тот невысокого роста полноватый старый скрипач из состава первых скрипок, или где тот пожилой лысоватый виолончелист, исполняющий первую партию виолончели и, на мой взгляд, руководящий группой совершенно разноплановых (в смысле возраста и внешнего вида) виолончелисток, которого, вследствие этого, я «за глаза» мысленно называл «бригадиром»?

Потом не мог признать «своим» молодого скрипача из состава первых скрипок, который обычно, перед выходом дирижёра, когда музыканты рассядутся, встаёт, даёт ноту «ля» и руководит настройкой инструментов оркестра. И когда оркестр стал настраиваться, то и вдобавок ко всему прочему я почувствовал, что он делает это совершенно не так, как это обычно делает наш симфонический.

В общем, оказался в полнейшем замешательстве пока со сцены не объявили, что выступает вовсе не Омский академический симфонический оркестр, а Национальный филармонический оркестр России под управлением главного дирижёра маэстро Владимира Теодоровича Спивакова.

И вот когда он под бурные аплодисменты вышел на сцену, вот именно тогда, как говорится, «пелена спала с моих глаз», – и всё прояснилось!

Скрипичный концерт Брамса (а солировала венгерская скрипачка Агнеш Лангер, довольно молодая особа с совершенно невыразительным лицом, но красивой фигурой и причёской, в великолепном концертном платье) показался мне довольно мелодичным произведением хотя по своей эмоциональной составляющей – очень «ровным». Сольные скрипичные темы показались мне не то чтобы скучными, но скорее пресными, почти не производящими на меня особого впечатления. Про себя я назвал эту очень ровную по своему эмоциональному характеру музыку по-немецки методичной и даже, можно сказать, – бюргерской... Хотя, может быть, в данном случае я ошибался.

Напротив, четырёх-частная «Серенада» Петра Ильича Чайковского, исполненная во втором отделении концерта, была полной противоположностью по-немецки выдержанной музыке, точно также, как полную противоположность представляют собой удалые «Половецкие пляски» Бородина «Хорошо темперированному клавиру» Баха. Музыка Чайковского была наполнена красивыми темами и, мне показалось, – перехлёстывающими через край эмоциями.

По окончании «Серенады», под несмолкающие аплодисменты, из правой и левой кулисы подтянулись ещё несколько групп музыкантов, до времени (в соответствии с партитурой исполнения «Серенады») отсутствующих на сцене, и число оркестрантов выросло до сотни человек, если не более. И, уже в полном составе оркестр под руководством маэстро блестяще исполнил несколько ярких, эффектных и популярных произведений Чайковского (кажется, из «Мазепы», – названия намеренно не объявлялись): мазурку, неаполитанский и венгерский танцы. Оркестр показал здесь всю свою музыкальную силу и мощь, непревзойдённое мастерство исполнения и высочайшее качество звука!

Бисировали стоя, долго не отпускали и оркестр, и самого Спивакова, завалили сцену и музыкантов цветами. Именно так в субботу я «прикоснулся к прекрасному».

...Ты написала мне, что посетила квартиру-музей Владимира Ивановича Немировича-Данченко (я знаю, это дом актёров МХАТа в Глинищевском переулке, недалеко от Тверской). И ведь как хорошо ты написала об этом!

«Квартира замечательная. В ней все располагает к совместному творчеству, беседе и размышлениям. Большой овальный стол рядом с диваном со множеством «думочек», и рядом еще два кресла. Книжный шкаф по проекту самого Немировича-Данченко, с отдельными ящичками с фотографией того писателя, чьи произведения хранятся внутри каждого из них. Пианино с канделябрами... Все очень домашнее, уютное, кое-что изысканное, но никакой роскоши. Хранитель музея открыл один из ящичков этого необычного книжного шкафа с фотографией Чехова и вынул из него одну из его книг с дарственным автографом Немировичу-Данченко. У Чехова очень изящный и необычный почерк! И эта книга, и почерк автора вызвали у меня почти реальное ощущение его присутствия здесь, рядом со мной, в этой квартире. Замечательное ощущение!»

Мне кажется, что твоё описание обстановки превращённой в музей квартиры Немировича-Данченко подчёркивает твой вкус, твой стиль в отношении к вещам и предметам, формирующим не только материальную, но и духовную составляющую этого места, понимая при этом также и то, что в вещах часто поселяется и надолго сохраняется душа когда-то жившего здесь человека. Описанные тобой чувства, которые ты испытала в своём уединённом присутствии среди этих предметов, я расцениваю как необыкновенную мечту о материально и духовно наполненной жизни, в которой каждый предмет обстановки говорит о человеке, и – главное! – говорит о нём, как о личности.

Но коли зашла речь о Немировиче-Данченко и Чехове, чей почерк в дарственной надписи на его книге, подаренной им Владимиру Ивановичу, оказал на тебя столь сильное эмоциональное воздействие, я приведу небольшую выдержку из эссе Виктории Токаревой о Чехове, которое так и называется – «Чехов», в котором писательница пишет о своём наиболее любимом авторе, об Антоне Павловиче, чья биография, жизнь и, главное, творчество оказали на неё наибольшее влияние:

«Думаю, главная любовь Антона Павловича пришлась на Лику Мизинову. Когда он впервые её увидел – она пришла в гости к его сестре Маше, – Лика стояла, вжавшись в своё пальто, потому что боялась. Она была красавица: изумительные брови, тонкое лицо. Живая, остроумная. И Лика любила Чехова. Мечтала выйти за него замуж…

А Ольга Книппер была женщиной не только талантливой, но и известной, Чехов же был снобом. К тому же Книппер оказалась активной: после замужества быстро устроила так, что они стали очень хорошо зарабатывать на его пьесах и её актёрской игре. Лика была от этого далека: какие там деньги? По сравнению с Книппер она выглядела, что называется, «труба пониже и дым пожиже».

У Книппер был любовник, Владимир Немирович-Данченко, но его жена стояла крепко, как скала. Ольга понимала, что Немирович на ней не женится, а быть пожизненной любовницей, естественно, не хотела. Но, выйдя замуж за Чехова, она не рассталась с Немировичем. Однажды они с Книппер явились откуда-то в пять часов утра, и она, увидев, что Антон Павлович не спит, бросила ему что-то вроде: «Ты не ложился, дуся? Тебе вредно». И ушла к себе, шурша атласными юбками и оставляя за собой шлейф духов. Чехов посмотрел на сестру Марию Павловну и сказал: «Умирать пора».

Вы, наверное, поняли, что я Книппер не люблю. А почему? Потому что я люблю Чехова. Я в него влюблена как женщина.»

(И дальше, в этом эссе, обрушивая и до пределов умаляя свои собственные достоинства, она, знаменитая Виктория Токарева, пишет о том, что как писательница и как женщина была бы достойной лишь помыть окна в кабинете или в квартире у Чехова. И это вызывает во мне аналогии с евангельской притчей о том, как Мария Магдалина однажды омывала ноги Христу и отирала их своими власами... Какой же сильной иногда бывает жажда служить тому, кого ты любишь, – если потребуется!

Надеюсь, приведя кусочек из эссе Виктории Токаревой, я не слишком затронул или, не дай бог, опрокинул твои впечатления от посещения квартиры-музея Немировича-Данченко. Я совершенно не ставил такой цели и искренне радуюсь тому, что ты вдохнула аромат какой-то другой жизни, и что-то волшебное из этой недоступной нам жизни почерпнула для себя, чем-то особенным вдохновилась.

Просто жизнь многогранна, и мы не можем осуждать поступки Владимира Ивановича, Ольги Леонардовны или жалеть Чехова. Мне кажется, Антон Павлович и с Ликой Мизиновой вряд ли был бы счастлив, потому что его единственным счастьем было писательство, литература. Он был «женат» именно на ней, на литературе (хотя и был к концу жизни весьма состоятельным домовладельцем).

Вот и Лев Николаевич, при всех своих чувствах к Софье Андреевне Берс, в сущности, был несчастен в браке, потому что жил исключительно своими произведениями, своими чувствами, страстями, идеями и мыслями и всё время искал смысл жизни, то есть занимался в представлении, например, современной женщины «чем-то непонятным и даже чуждым мужчине» (но в данном случае, – нет-нет! не в представлении Софьи Андреевны!). Правда, положение его было лучше, чем у иных писателей или поэтов, не имевших за душой более или менее значительных средств к существованию, ведь у графа были и поместье, и крестьяне, и методически скупленные в Башкирии земли и прочее, прочее.

Ну вот что-то в таком духе... Жаль, что я не умею ярко выражать свои мысли. Совершеннейшим образом – не гуманитарий!

...Написав о предстоящих крестинах и пригласив меня в крёстные своей внучки, ты как бы «позвала меня в даль светлую».

Когда я прочитал это в твоём письме, я стал рассуждать и думать над этим и, если бы это и произошло со мной в моей жизни, я бы, конечно же, ощущал значительность для себя этого события, которым ты хотела меня удостоить.

Но, подумав, я убедил себя в том, что по церковным установлениям я определённо для этого не подхожу.

С другой стороны, я хорошо знаю, что роль крёстного, если относиться к этому серьёзно, – особенная и состоит в том, что крёстный должен сопровождать жизнь своего крестника, он должен духовно, морально его поддерживать и воспитывать. Он должен наставлять крестника и сопровождать его жизнь в самом лучшем смысле этого слова. Исходя из этого, я думаю, что вряд ли мог бы что-то дать своей предполагаемой крестнице в этом качестве.

Хотя... Если бы спросили у меня совета по этому поводу, то мог бы пожелать лишь одного, чтобы все мы с ранних лет развивали в детях речь и пластику тела, – именно то, что даёт нам Господь при рождении, и то, на что мы часто, как на Божий Дар, не обращаем никакого внимания. Чтобы ребёнок в своей уверенной и правильной речи мог бы складно излагать свои мысли, увлекать своей речью, а в движениях своего тела не чувствовать себя скованным в обществе, да и просто на людях. Я уверен, что с этими качествами он обязательно продвинется в жизни и, мне кажется, – на любом поприще.

И если бы я был когда-нибудь крёстным, то обязательно наставлял бы крестника, в том числе, и в этом смысле. Потому что сам не продвинулся. Тебе могут показаться ничтожными эти мысли, но я, напротив, в этом глубоко убеждён и в это совершенно искренне верю.

И ещё, – наверное, о любви. Вчера в фойе, перед концертом, наблюдал рядом с собой, как неожиданно пробрался к нам через толпу ожидающей публики пожилой интеллигентного вида мужчина и, отыскав здесь своих, родных ему, людей, среди которых находились красивые, хорошо одетые девочки – одна лет десяти, а другая, наверное, лет тринадцати, – приблизился к этой красивой тринадцатилетней девочке-девушке, посмотрел на неё, нежно погладил по волосам и, не вымолвив ни слова, каким-то святым поцелуем поцеловал её в височек. И медленно пошёл дальше...

2018 г.