13. Мотиваторы

13. МОТИВАТОРЫ.  А теперь попытаемся ответить себе на вопрос: зачем такие разные и такие уважаемые люди в 1380 году решили съехаться со всего света на Куликово поле с одной единственной целью - поубивать друг друга? Начнем как всегда издалека - из Италии и Греции.

К концу 70-х годов 14 столетия дряхлеющий Константинополь да и вообще вся Византийская Империя напоминали собой огромную лишенную окон и дверей квартиру, хозяин которой делал последние вздохи, лежа на старом продавленном диване в темном углу самой дальней комнаты, в то время как его соседи уже вовсю шныряли по пустым залам и коридорам, прикидывая, сколько престижной жилплощади им удаться отхватить после смерти ответственного квартиросъемщика. Католики и мусульмане свободно, как у себя дома, ходили, скакали и плавали по византийским владениям, пытаясь поделить между собой Юстинианово наследие и разменивая византийских императоров, словно пешки на огромной шахматной доске. Пешкам очень хотелось пробиться в ферзи, ну или, хотя бы, в дамки, но их желания игроков не интересовали. Именно во второй половине 14 века в обветшалых, пока еще православных византийских стенах, у дверей, ведущих из Европы в Азию, схлестнулись интересы венецианских и генуэзских купцов. Пик выяснения отношений между двумя итальянскими республиками пришелся на 1378 год, когда Венеция была взята в плотное кольцо осады и уже, казалось бы, находилась на краю гибели, но в последний момент сумела превозмочь и себя и противника и выиграла уже почти совсем проигранную войну. Сброшенный генуэзцами со своего трона византийский император Иоанн Палеолог на венецианских копьях вернулся во власть и вышвырнул из Константинополя генуэзского ставленника Андроника. После этого Генуя начала сдавать конкурентам один рубеж за другим.

Генуэзцы крымские у себя в Кафе о последних событиях на Адриатике ничего толком не знали и по-прежнему верили в то, что «высочайшая республика Святого Петра» вот-вот должна победить ненавистную Венецию. А значит, любимой Генуе для дальнейшего процветания потребуются дешевые русские меха и «белые татары» - дармовые русские рабы, которые очень ценятся в Европе. Получить же концессию на добычу мехов и торговлю на русском севере они могли только у Мамая, потому как сами русские подпускать католиков к своим богатствам упорно отказывались. Вот почему на исходе 1379 года Кафа начала собирать войска не для оказания помощи своей сражающейся из последних сил метрополии, а для похода на Русь, куда уже всей массой разворачивались орды могущественного темника Мамая. Где именно консул Кафы набирал солдат для знаменитой генуэзской пехоты, что выйдет потом вместе с Мамаем на Куликово поле, осталось загадкой. Но, очевидно, присутствие этой пехоты в ордынском войске было одним из условий, выдвинутых темником генуэзской торговой братии в обмен на обещание дальнейшего взаимовыгодного сотрудничества.

Зачем тащился на Русь сам Мамай, понять не сложно. Он мнил себя вторым Батыем и при этом уже умудрился пару раз получить по физиономии и от Тохтамыша Сарайского, и даже от Дмитрия Московского. Мамаю было необходимо как можно быстрее накостылять по шее Тохтамышу и тем самым вновь приподнять свой пошатнувшийся авторитет. Для большой войны, однако, требовались войска, а войска требовали денег, а деньги можно было взять либо у генуэзцев в долг, либо у Москвы за так, в том случае, конечно, если Дмитрий окажется сговорчивым и щедрым. Не повезло! Дмитрий добром отдавать свое серебро не захотел, и платить ту же дань, какую его предшественники платили Узбеку и Джанибеку, категорически отказался. Генуэзцам же на Тохтамыша было наплевать. Ссуду они давали только под войну с Москвой. Поэтому Мамаю пришлось срочно созывать на военный совет своих не очень охочих до драки вассалов и доходчиво им объяснять, что первым пунктом их программы будет не Сарай, а Москва, и что армия пойдет на Русь не ради славы, а ради бабла, ибо российские олигархи самым наглым образом создали свою собственную службу безопасности и теперь платить донской братве за крышевание не желают. Такой язык Мамаевы мурзы понимали очень даже неплохо, и потому возражений против похода на Москву ни у кого из них не возникло.

Какого ляда поволоклись вслед за Мамаем всевозможные ясы, касоги, мордва и ополчения из подконтрольных темнику мусульманских городов, тоже, в общем-то, объяснимо. Эти народы были у татар под самым боком и прекрасно понимали, что, если сегодня они не пойдут с Мамаем на Русь, завтра Мамай заявится к ним. Уж лучше поучаствовать в разорении далекой малознакомой страны, чем смотреть на то, как разоряют твою собственную землю. К тому же Мамай – «плут продувной» - запретил своим подданным сеять хлеб, мотивируя это тем, что на Руси зерна навалом - хватит всем. Таким образом, ханы и генуэзцы собирались в поход исключительно из-за бабок, а рядовые татары, касоги и ясы лишь за тем, чтобы с голоду не помереть.

С какой целью вел свою рать к Москве Ягайло, мы уже тоже разобрались. Лезть в схватку с осильневшей вдруг Москвой и рисковать жизнью своих ратников в преддверии большой драки с родными и двоюродными братьями и могучим дядей Кейстутом, он, конечно же, не собирался. Литовский князь шел за добычей. Ему были нужны русские города и села, которые после разгрома Дмитрия Московского и возвращения Мамаевых орд на Дон, останутся без хозяина, - только и всего. Чужими руками захапать чужое добро – чем не тактика достойная мудрого правителя?

Теперь о том, почему пошла на бой Москва. Почему она не засылала к «новому Батыю» послов с дарами и мольбами о прощении? Почему не разбегалась в панике по лесам, бросая города и села? Почему не вытряхивала из смердов «ордынский выход» в двойном, а то и тройном размере, дабы откупиться от хана – тем более что большего он от нее и не требовал? Почему возымела, даже, не смелость, а наглость торговаться со своим господином, как с каким-то наемником? Да потому, что московское самодержавие, как главный символ единства страны, наконец-то, состоялось, и эта новая для Руси схема власти была принята «миром» безоговорочно. Теперь требовалось лишь скрепить союз русского «мира» с московским самодержавием кровью – кровью, пролитой всей Русской Землей во имя общей цели и не по принуждению, а добровольно.

И, наконец, самое главное! Почему русские смерды, ремесленники, дворяне, дружинники, бояре и князья, разобрав оружие, нескончаемым густеющим по мере приближения к столице потоком начали сходиться со всех сторон под знамена Дмитрия Московского? Этот вопрос звучит риторически. Во-первых, полуторавековой жупел в лице страшного, словно владыка Тартара, ордынского царя, коим отцы и деды сызмальства пугали всех этих и без того задерганных лишениями и жизненными невзгодами людей, успел им уже изрядно надоесть. Во-вторых, на Руси появилась, наконец, сила отважившаяся взять на себя ответственность за судьбу всей страны и сумевшая доказать своим соотечественникам, что это ей по плечу, если, конечно же, взяться за дело «всем миром». В-третьих, Церковь Русская, осиротевшая после смерти Алексия, но не опустившая рук, устами московских старцев звала народ не к покорности и непротивлению, как в прежние годы, а к самопожертвованию и стойкости. И, в-четвертых, как мы уже отмечали выше, на смену необузданному, паническому, животному страху пришел, наконец, страх «житейский», человеческий, пусть мотивированный, пусть небеспочвенный, но, все же, подконтрольный разуму. Его, этот страх, можно было зажать в кулаке с тем, чтобы, оглядевшись затем по сторонам, заглянуть в сосредоточенные лица ратников, словно весеннее половодье нахлынувших на предместья столицы, окинуть взглядом это человеческое море, воскликнуть с радостным удивлением: «Мать честна! Силища-то какая!» - а затем, загнав свой страх в самый потаенный уголок души, взяться за рогатину или топор и хряпнуть шапкой о землю: «Эх, да пошло оно все! Двум смертям не бывать!». Как верно заметил старый друид Панорамикс: «Страх превращает нас в смельчаков. Только преодолев свой страх, человек становится храбрым».