Мышка-норушка

Когда-то давно, так давно, что, возможно, это было в прошлой жизни, а, может быть, и вовсе не было, жила в нашем старом дворе некая Марья Федоровна Мышкина. Это была маленькая, немного суетливая женщина, дожившая до того возраста, когда счет уже ведется не годами, а эпохами воспоминаний. На её сухом, сморщенном лице почти всегда играла неизменная, пожалуй, даже странная улыбка. Была ли это улыбка счастья или безумия, или же просто часть того грима, который мы все наносим на свое лицо перед выходом из дома? Возможно, в ней было всего понемногу, включая крупицу ясновидящей мудрости старости.

Сын Марьи Федоровны уехал за границу, и поговаривали, что там он открыл какой-то вполне себе доходный бизнес и обзавелся семьей. Вот только к матери наведаться не очень спешил, как, впрочем, не спешил и приглашать ее к себе. А возможно, не так все было гладко у сего отечественного бизнесмена за этой самой границей, и он попросту скрывал от матери свои неудачи, боялся вернуться. Всякое болтали в нашем старом дворе, такая уж у них функция, у старых дворов. Они – вроде древних котлов, в которых варили свои зелья ведьмы и народные целители, тщательно выбирая самые неожиданные ингредиенты: лапку лягушки, пойманной в полночь на болоте; щепотку соли; хвост волка, воющего на луну; зуб Лешего, раздавленного самосвалом; перо павлина, спрятанного в яичной скорлупе, и, конечно же, сердце Кощея. На роль Кощея при нынешней недостаче отечественного сказочного сырья вполне могла подойти и безобидная старушка Марья Федоровна. Гуманизм гуманизмом, а зелье требует своих жертв. Это, конечно же, для общего блага, и всякие рассуждения тут – пережитки индивидуализма.

Марья Федоровна давно уже вышла на пенсию и с тех пор посвящала свои дни вполне себе безобидному хобби – дарению. Она мастерила небольшие игрушки – обезьянок, слоников, котят, – и раздавала детям. Игрушки были разные, вязанные спицами, сшитые из старых носков, плетеные крючком. Сумка старой женщины всегда была наполнена этим рукодельным зоопарком. Куда бы она ни пошла – в магазин за хлебом, на прогулку в парк или на могилу к мужу, – игрушки всегда были при ней. Завидев плачущего ребенка, Марья Федоровна подходила к нему, опускалась рядом на колени – а это, заметьте, не шуточное дело в возрасте, когда счет ведешь эпохами! – говорила что-то успокаивающее и вручала малышу одну из своих игрушек. Она всегда улыбалась, и дети к ней тянулись, как к магниту.

Надо заметить, что не все родители позволяли своему чаду принести в дом самодельных зверей Марьи Федоровны. На них ведь не было бирки с названием известного изготовителя игрушек, да и цвета были не такими яркими, а порой и ушки у котят не совсем одинаковыми… Как же можно позволить современному ребенку играть с таким уродцем – не приведи Бог, еще кто из друзей увидит, ведь засмеют драгоценное чадо! Таким образом безымянные котята с обезьянками отправлялись в мусорные баки, и время от времени можно было заметить торчащие оттуда вязанные оранжевые хвосты и черно-белые лапки. Они промокали от дождя и беспомощно свисали, как будто ожидая, что их кто-то заметит и, возможно, пожалеет, заберет в дом, отмоет и усадит пить воображаемый чай за деревянным столом кукольного домика.

“Её сын бросил, а она игрушки раздает!” – перешептывались в старом дворе недовольные соседи. “Чему она вообще радуется?” – говорили другие. “Да она никак сошла с ума!” И, возможно, они были правы, поскольку Марья Федоровна продолжала раздавать свои игрушки, не обращая ни малейшего внимания на витающие в воздухе пересуды.

Каждое воскресенье Марья Федоровна исправно ходила в церковь. Там она ставила свечу за упокой души своего давно ушедшего в мир иной супруга и другую свечу за здравие своего непутевого сына. Молилась, чтобы успеть повидать его еще хотя бы разок. После службы она раздавала своих рукодельных зверушек детям других прихожан и все так же улыбалась своей неизменной неразгаданной улыбкой.

За глаза её называли Мышка-норушка. Кто и когда дал ей это прозвище, история умалчивает. Возможно, оно было своеобразной вариацией её фамилии, склоняемой  вправо и влево, и наискосок неугомонными соседями. Но может быть, это была тонко подмеченная характеристика маленькой, юркой женщины, любившей свой дом и своё рукоделие; человека, всегда неожиданно появляющегося там, где нужно было тихое и ласковое слово, и неожиданно исчезающего, словно крёстная фея, ничего не ожидая взамен за свою доброту.

Так проходили дни и годы, старый двор обзаводился новыми лицами – новые поколения подрастали, проходили инициацию в искусстве зельеваренья. Некоторые лица уходили – переезжали на другие улицы, в другие города, в иные миры. Но неизменным оставалось сердце Кощея в котле старого двора. Мышка-норушка все так же ходила в церковь, посещала могилу покойного супруга и мастерила свои игрушки для нового поколения детей.

Однажды, остановившись у потерявшего свой цвет подъезда, я пропустила несущихся на всех парах мальчишек и обернулась – позади стояла Мышка-норушка.

– Вот же счастливые они, – проговорила я, проследив взглядом за детьми, обращаясь и к ней, и ни к кому одновременно, – а потом вырастут и будут счастье искать…
– Счастье? – улыбнулась Марья Федоровна, – а что его искать?
– А разве Вы его нашли? – я недоверчиво посмотрела на нее, припоминая все истории о её сыне, столько раз пережеванные в этом старом дворе.
– Счастье не в том, милая, чтобы иметь всё, чего душа желает, – старая женщина подняла на меня свои выцветшие глаза, – оно не в статусах и не в достижениях… Это все преходяще… Счастье – это когда ты можешь помочь другому, когда тебе есть для кого испечь яблочный пирог, когда есть в мире хотя бы одна пара глаз, которые тебе улыбнутся. Можно брать у этой жизни всё, но счастье приходит только тогда, когда отдаёшь.

Марья Фёдоровна зашла в подъезд и стала медленно подниматься на второй этаж. Там, в своей тёплой, уютной норке Мышка-норушка будет снова мастерить свои игрушки, пока ещё есть силы в руках держать спицы, крючок или иглу, чтобы продолжать отдавать. И, может быть, именно на таких мышках-норушках, на их вере и улыбке, и держится наш бренный мир.

Это было очень давно, так давно, что, кажется, в прошлой жизни, а, может быть, и вовсе не было…

10.10.2024