Каша из топора. 21 плюс

Каша из топора. Хоррор. 21+

Вечерело. Семён шёл по пыльной просёлочной дороге. Где-то за поворотом Краснобубенчики. А от них ещё километров тридцать и его родная деревушка, в которой он родился и вырос — Михасики. Неизвестно кто и когда дал такие названия. Может старожили и помнили, а он не спрашивал. "А сейчас наверное и спросить не у кого" — думал Семён повернув и всматриваясь в появившуюся вдали деревеньку. Однако сколько он ни смотрел. Ни дыма из труб, ни светящихся окон он так и не заметил.
"Лишь бы крыша над головой и поспать где было. А поесть я и завтра смогу" — подумал солдат, потуже завяав пояс и пытаясь не замечать урчащий от голода живот.
Однако голод брал своё. И чем больше Семён старался о нём не думать, тем всё больше он сам о себе напоминал. "Я бы наверное сейчас кабанчика сожрал. Или двух Целиком"— и не успел он об этом подумать как вдалеке мелькнули огоньки. "Надеюсь это не кабан" — подумал Семён, заглянув в свою котомку в которой кроме пустой металлической чашки, ложки и перочинного ножика больше ничего и не было. Не бог весь какое оружие. Особенно против двухсоткилограммового зверя. Однако чем ближе солдат подходил, тем больше и ярче становились огоньки. Ими оказались два неярко освещённых окна.
" И поем и посплю" — подумал солдат подходя к невысокой избушке. Дверь в неё оказалась закрыта и Семён аккуратно постучал. На его стук никто не отреагировал и солдат постучал немного громче. Но и на этот раз дверь в избу оказалась закрытой. Третий, более требовательный стук, привёл к таким же результатам, что и первые два.
— Спят они что ли, — вслух сказал Семён отойдя от двери и подойдя к окну.
Прильнув к стёклам солдат оторопел. Прямо напротив окна стоял стол укрытый дорогой скатертью на которой стояли всевозможные явства. Чего здесь только не было. И фрукты заграничные, в родных местах и там где побывал, Семён отродясь такого не видал. И рыба всевозможная и жареная и запечённая. И мясные лакомства и хлеба и напитки разноцветные и ещё много чего во всевозможных горшках больших и малых. Семён аж глаза два раза протёр. Никуда стол богатый не делся. Пуще прежнего забарабанил солдат. Сначала в окно аккуратно. А потом и в дверь застучал. Мощно и требовательно.

Внутри избушки раздался шум, словно все по углам разбегались. Потом послышался старческий голос и слова: "иду, иду". И наконец дверь отворилась.
— Чего тебе мил человек? — спросила Семёна невысокого роста бабушка в засаленном халате и видавшем виды сером платке. — Живу одна. Что Бог послал, тому и благодарна.
"Хорошо же тебе Бог послал" — подумал солдат, а вслух сказал: пусти бабушка ночь переночевать и перекусить чего-нибудь. Со вчерашнего утра ничего во рту не было.
— Постелить в хлеву могу. А насчёт еды не обессудь. Сама давно ничего не кушала. Иногда хлебом и водой перебиваюсь.
— Врёшь бабка!
— Да, что ты сынок. Господь с тобой. Можешь зайти убедиться. Сама живу. Не жирую.
— А и зайду!
— Зайди сынок, зайди.
— Лучину хоть зажги. Ни зги же не видно, — сказал Семён, абсолютно ничего не видя в темноте. После того как старуха, пропустив его вперёд, закрыла дверь. И ещё больно ударившись головой о дверной косяк. — Твою же мать.
— Мою сынок, мою, — услышал Семён голос уже не показавшийся ему таким старым. — Ты вперёд ступай и убедись. Как живу то, — вновь раздался голос старухи.
"Чертовщина какая-то" — подумал солдат чувствуя как холодный ветерок заструился вдоль его спины от копчика и до ноющей от боли макушки.
— Куда идти хоть?
— Вперёд сынок и вниз, — неожиданно он услышал голос за спиной, одновременно с ним почувствовав толчок в спину и ощутив как земля уходит у него из под ног, а сам он куда-то летит.

Когда Семён пришёл в себя у него болело практически всё. Сам он оказался крепко привязан к стулу на котором сидел. Изначально у него вообще возникло ощущение, что он в каком-то коконе. И если гусеничка помещает сама себя в него добровольно. То Семёну явно кто-то помог. И вполне очевидно это та старуха которую он видел.
— А. Очнулся болезный, — услышал он голос и увидел старуху выходящую из темноты на свет. Впрочем старухой её уже вряд ли можно было назвать. На Семёна смотрела женщина средних лет. Чёрные волосы до плеч. Чёрное платье, практически в пол. И чёрные как уголь глаза проникающие в самое нутро. В руках она держала топор и окровавленный человеческий палец. Его палец. Понял Семён смотря на безумную женщину. В том, что она безумна он уже практически не сомневался. И если на войне он практически не боялся смерти. Когда видишь смерть во всех ипостасях в сутки по несколько раз, как бы страшно это не звучало, она становится чем-то обыденным. А сейчас ему было страшно. По-настоящему страшно. От бессилия. И от безумия в глазах этой чокнутой.
— Тебе хватит одного пальца? — поинтересовалась женщина у кого-то. Кого  Семён пока не видел.
— Не густо, но для начала сойдёт, — раздался голос справа. — повернув голову, по счастью шею не обвязали, мужчина увидел стол. На котором была накрыта красивая скатерть. На скатерти стояло большое блюдо. На котором лежал запечённый молочный поросёнок и именно он сейчас поймал брошенный ведьмой  Семёна палец и жевал его. Издавая чавкающие звуки прерываемые хрустом косточек.
— И мне. И мне пальчик. — услышал Сёма голос слева. — холодея от ужаса он сначала скосив глаза, а потом повернул голову. В круглом, наполовину наполненном водой аквариуме, наполовину высунувшись из воды, находилась золотая рыбка с короной на голове. Именно она и просила палец Семёна.
— А сама чего? Ты же всё можешь, — поинтересовалась женщина у рыбки подходя к Семёну и потирая пальцами окровавленное лезвие топора.
— Самой неинтересно. Мне его мучения нужны. Когда он видеть будет и чувствовать всё. — скосив глаза вниз солдат увидел, что его кисти лежат на деревянном чурбане. И единственное чем он мог двигать, это пальцы. Которых на одной руке было на один меньше, чем на втором. Да и оставшиеся, рядом с отрубленным, держались едва ли не на коже.
— Где мой вкусный пальчик? — повторила вопрос рыбка. — Самобранка вон уже доедает, а я даже не попробовала.
— Да вот решаю, — ответила ведьма. Тебе с этой же руки дать, или со второй попробуешь?
— С другой, хочу с другой, — радостно закричала рыбка, выпрыгнув из аквариума и вновь в него попадая. — Пальчик.
— Лови, — ответила ведьма взмахнув топором. Дикая, ни с чем не сравнимая боль теперь на левой руке, пронзила тело Семёна и перед тем как потерять сознание он увидел свой летящий обрубленный палец, прямо в пасть золотой рыбки и услышал её восторженный воинственный вой.

Когда Семён опять пришёл в себя, в комнате были всё те же. Руки нестерпимо болели, особенно те места, где когда-то были его пальцы. Чурбан был весь залит кровью. Вода в аквариуме так же приобрела кровавый цвет. А на скатерти -самобранке, вместо поросёнка, теперь был кочан капусты. С огромными глазищами, ртом и дыркой вместо носа. В комнате явственно чувствовался запах гречневой каши.
— Очнулся? — спросила скатерть-самобранка через рот кочана. — А мы кашу варим. Вкусную. Из топора. Правда рыбка говорит мяса к ней не хватает. И ты знаешь, я с ней наверное соглашусь. Места у нас. Сам видел. Глухие. В деревне давно никого не осталось. А редкие путники, такие как ты. Действительно стали редкие. Но зато скажи как срабатывает трюк когда на мне полно заморских кушаний. Ведь ты же больше ничего не видел. И во, что бы то ни стало хотел зайти в дом. Зашёл. А теперь прости и прощай. — услышал Семён и последнее, что увидел в последние секунды жизни, стремительно приближающийся пол от которого он, точнее его голова, почему-то отскочила.