Светый град на холме, или Кузнец Часть 2 гл2

Глава 2. «Дроттнинг Сигню!»
       На вершине холма алый шатёр конунга светил как костёр. Внизу, посреди обширной, не совсем гладкой равнины, возвышалась крепость Норборна. Это главный город большого, но бедного северо-западного йорда. Они были готовы, они ждали нас. Конечно, эта крепость не чета Сонборгу или Брандстану, но укреплена неплохо, весть о честолюбивых замыслах Сигурда из Самманланда успела разнестись по всей Свее.
    От алой ткани шатра будто исходил огонь силы, я так и чувствовал это. Герб Самманланда гордо взирает на окрестности со знамени. Орёл с головами на север и на юг, на Брандстан и на Сонборг, тот самый, повторенный на спинах конунга и дроттнинг  они первые с таким орлом, их наследники станут носить на спинах такие, в отличие от конунгов других йордов. Мы пришли под стены Норборна, чтобы и его взять под крылья нашего орла.
    В этом шатре собрались все сотники и десятники. Сигурд в короне, алой рубашке, Сигню за его правым плечом тоже в короне на распущенных волосах, покрывающих её спину как плащ, она распустила их, из прекрасной женщины превратившись в воина, расного нам, хоть она и мала ростом тут, среди прочих и хрупка в своём алом платье, в богатых украшениях из серебра и золота, и полированных багровых лалов, но внутренний огонь чувствовали все и это придало значительности всей её фигуре.
     За левым плечом конунга – Гуннар, сосредоточенный и строгий, впрочем, как обычно. Возвратившись, я сразу отметил, что Гуннар вполне пришёл в себя после нашей с Агнетой помолвки и свадьбы. Тогда, за месяц, что прошёл с помолвки, он исхудал, буквально почернел и пил беспробудно, теперь же снова румян, силён, держит голову высоко, будто и не получал отравленного копья в спину по самое древко… Моего копья. Мой удар был меток, я сильно уязвил везунчика, чёртова воеводу.
    Но я попал и в себя. Оружие оказалось обоюдоострым. Оказалось, быть женихом, любовником куда легче и приятнее, чем мужем. Тем более, если твоя жена беременна. То она опасается за чрево, то расстраивается, что я разлюбил её и не хочу больше ласкать её, то пугается каких-то снов, то просто недомогает. Словом, я измучился. Оставаться нежным и любящим к милой Вита Фор становилось всё сложнее день ото дня. И огромным облегчением, даже счастьем для меня стало присоединение к походу.
     Я вдруг, впервые в жизни, понял, до чего я люблю их, моих товарищей, кого, как я считал, я ни во что не ставил, всю жизнь пакостничал им и презирал… До чего они близки мне, как мне хорошо с ними, что в действительности, они всегда были моей настоящей семьёй. Ах, милая Вита Фор, милая мягкокожая моя Агнета, как она плакала, бедняжка, провожая меня… А мне так хотелось поскорее вырваться из её объятий, чтобы глотнуть воздуха, наконец.
      И вот он мой воздух – поход. И мои друзья. Торвард, восторженный придурок, всегда с улыбкой в глазах. Гуннар, проклятый любимчик конунга, воевода Самманланда. Исольф – холодный, будто лёд, но с жарко вспыхивающим временами взглядом, куда более умный и страстный, чем все думают. Рауд, сын линьялен Сонборга, которому никогда не сидеть на его троне. Стирборн, прозванный Нестом за близость к Сигню, вероятно даже ее любовник в прежние времена... Сигню… И ты Сигурд, мой конунг, мой молочный брат… Я всю жизнь бешусь от зависти к тебе. Но сегодня я не могу не любить тебя, не восхищаться тобой. Так хорошо как сегодня я никогда ещё не относился к ним ко всем.   
    Предвкушение битвы радостными бурлящими пузырьками побежало по моей крови, заставляя подрагивать в возбуждении. Я радостно взволнован как жених перед свадьбой, пред брачной ночью. Я не был таким женихом. Сигурд был. Я сейчас такой «жених». Перед битвой.
      Но не станет ли моей невестой Смерть?... Скольких из нас она уведёт сегодня? Сколько ещё до завершения битвы уйдут с ней в Валхаллу?
    Но мне было радостно. Я не боялся. Чего я не успел? Мне двадцать два, скоро родится мой сын или моя дочь, я смело сражался и не раз, и любил множество раз. Так что умереть я не боюсь. А если судьба мне жить, так я сумею быть счастливым. Всё в нашей жизни не случайно и не зря…

    Я стоял возле Сигурда, слушая, что он говорил своим сотникам, десятникам, воеводам. Как на схеме, раскрашенной его рукой на большом куске кожи, он показывает расположение и движение частей нашей рати, и я понимаю, до чего умно он придумал всё. Он заранее представил себе всю битву в голове и не один, а множество вариантов. Как расположить и кого послать в бой первыми. Он с детства изучил все битвы великих полководцев прошедших времён и империй и Цезаря, и Александра, и Ганнибала… И природный талант руководил его мыслью. Я всегда гордился тобой, мой конунг, ещё когда ты был моим товарищем по играм…
   … Я смотрел только на Сигню. Я не воин, всего лишь скальд и приближённый дроттнинг. В моей голове в этот момент, когда все уже были готовы к битве, пела  новая баллада, сочинённая мной после того утра на озере…
         Твоя кожа бела теплотой молока.
                Или цветка.
               Цветка лилии белой,
                из тех, что ты положила мне на живот…
                Ты положишь такие на курган могилы моей,
                ибо другой любви я уже не узнаю.
            Моё тело молчало, моя душа спала.
                Моё тело почти не жило, я об этом  не знал.
                Моё тело молчало.
                Но ты мне открыла аромат твоей кожи,            
                Аромат тёплого мёда и сладкой травы,
                и  озёрной  воды.               
                И я ожил.
               Вожделенье и страсть – всё пустые слова, пока не увидел я,               
                Как вода стекает с волос тебе на грудь,               
                Как гладок твой белый живот…
              Что я могу?
                Стихи и песни слагать о тебе.
                Только петь о тебе,
              Прекрасная вестница настоящей жизни моей.
                Прости за эту любовь несчастного скальда,
                Волшебница Свана, белая Лебедь белой страны…

       — …Тяжёлая пехота прикроет спины лёгких лучников…
       Сигурд был великолепен и план битвы безупречен. И всё же, я хотела сказать кое-что, когда он закончит. Пусть покажется дерзостью, не подобающей женщине, но я должна была попробовать.
      То, что я хотела сказать, пришло мне в голову, когда я воочию увидела этот город. Дороги, а главное, тропинки, ведущие к городу. Кто-то же ходит по этим тропинкам…
       Сигурд закончил и, подняв голову, оглядел всех, свой Совет:
      — Кто хочет что-нибудь сказать или предложить?
      Мой час! – толкнулось сердце…
      — Я хочу, конунг! – негромко проговорила Сигню и вышла вперёд из-за моего плеча и посмотрела мне в лицо, вопрошая, — конунг позволит?
     Сигню… моя взлюбленная дроттнинг, чего я могу не позволить тебе? Сигню прочитала мой ответ в моём взгляде и вышла вперёд, встав передо мной, уже не за моим плечом, а перед ним:
      — Сигурд, мой драгоценный конунг, алаи, вы, сотники и десятники, выслушайте женщину, вашу дроттнинг, — она обвела взглядом всех этих огромных, серьёзных, суровых мужчин, воевод, сотников, алаев, все смотрели на неё и слушали, потому что конунг позволил говорить.
      — Мой конунг, мои алаи, мои воины, я уверена, что вы легко и быстро возьмёте этот город. Но я подумала… – Сигню снова посмотрела на меня. – я подумала: сколько людей погибнет при этом. Детей, стариков… Позвольте мне поговорить с осаждёнными. Может быть, они сдадутся  миром.
      Она снова оглядела всех нас.
       — Глупость!.. Боги… невообразимая глупость! Всего лишь жалость… Женская слабость, они просто убьют тебя! – восклицает Сигурд.
       — Я лишь подъеду к стенам, я не пойду внутрь! – воскликнула Сигню, обернувшись к Сигурду и прижимая руки к груди. Верные люди будут со мной! Позволь, конунг! Алаи, воины, позвольте! Просто подождите!
     Вначале все в изумлении смотрели на неё, все в сомнении закачали головами. Увидев это елиновдушие, Сигню чуть повысила голос, она так не похожа на всех, кто смотрит на неё, и в то же время, она так мала и так хрупка рядом с ними, но духом она с ними одно, она одного с ними духа, она их дроттнинг, это чувствовалось по всему.
       — Это отсрочит битву лишь ненадолго, если они не примут моих слов, - Сигню обернулась на меня с воодушевлением. – Дашь мне волю в этом, конунг?!
       Выиграть битву, не выпустив ни одной стрелы?.. Такое возможно. Правда, судя по тому, что я слышал о конунге Норборна Вигмане, вряд ли доводы разума способны заставить его сдаться. Он лучше погубит всех, чем уступит.
      Но вдруг его алаи захотят спасти свой город? Почему не попытаться? Ведь мы хотим сделать этот йорд частью нашей земли, а не уничтожить. Сотни, может, тысячи спасённых… спасённых наших людей. Это как раз дело для дроттнинг, это женское дело, женщины выше и чище мужчин, может быть, боги и помогут и нам и Норборну.
      Так что доводы Сигню разумны. Я позволил.
       И теперь с вершины холма от шатра я смотрю на неё.
       Мы спустили рать в долину, она заполнила её, окружив стены города со всех сторон в заранее продуманном порядке. Стройные ряды наших ратников сверкают остриями пик и копий, на шеломах и доспехах.
    Женское  дело… « Я не пойду внутрь, лишь подойду к стенам…»
       Стрела или копьё и всё… Боги, зачем я отпустил её? От одной мысли у меня похолодел затылок… Но нельзя было иначе, надо было позволить. А если ей удастся спасти город от разорения и от крови… Надо попробовать…

      Мы поскакали к крепостным стенам. Снизу они выложены из больших валунов, верхняя часть – частокол из огромных брёвен, лучники наверху держали нас на прицеле, натянув тетивы, готовые в любую минуту пронзить любого из нас, но, думаю, меня первой. Мы проскакали между ровными рядами наших изготовившихся полков.
      Я – впереди. За мной Гуннар, Асгейр, Рауд и Исольф, а завершал нашу маленькую кавалькаду Боян. Когда он вызвался, я хотела не позволить, но он настоял так решительно, что я не стала спорить.
      Я оделась ярко и празднично намеренно, чтобы воодушевить моих воинов. Всех моих воинов. И врагу показать мою уверенность и силу. Моё превосходство. Красота и богатство – это тоже сила. Пусть видят, как мы сильны.
      Вблизи стены оказались высоки, куда выше, чем виделись издали, тем более  с вершины холма. На расстоянии примерно трёх сотен шагов, я остановила коня.
       — Жители Норборна! — крикнула я. – Я – Сигню Торбранд, дроттнинг Самманланда говорит с вами!
     Со стен на меня смотрели тысячи пар глаз и стрелы, направленные в меня и моих спутников. Но мои алаи со щитами, в шлемах, они бы прикрыли нас с Бояном. Я не боялась, то же радостное возбуждение войной, что и у всех воинов, владело и мной.
     Рыжебородый и темноволосый лохматый и неопрятный толстяк, похожий на бочку для хмельной браги, тронутую плесенью, нарочито медленно поднялся на стену, посмотрел на меня осклабясь. Ветер трепал его волосы, поднимая их, как метлу над его головой.
       — Дроттнинг Самманланда? Не знаю такой земли в Свее! Не знаю таких дроттнинг!
        Я не обратила внимания на это, а ничего иного я и не ожидала.
        – Я привела ту рать, это рать Самманланда, моего йорда, огромная рать, что ты видишь у стен твоего города. И я хочу говорить с тем, и теми, кто хочет добра своему городу и всему йорду.
       – Ты привела рать и ты говоришь о добре?
       – Сложи оружие и присоединись к Самманланду, ты сохранишь не только свою жизнь и жизни своих бондеров, но и возможность управлять Норборном, быть наместником конунга.
      – Конунга?! Тут один конунг и это я! – взревел Вигман, краснея, я даже издали видела, как он раздулся злобой.
       Он промедлил несколько мгновений, переводя дыхание и обернулся на своих.
       – Это шлюха Сигурда Брандстанского, которую он и днём таскает в спальню? Шлюха, дочь русской шлюхи?  Шлюха, которую по дням имеют все алаи, а в седьмой день её конунг? Что тебе надо, шлюха Самманланда?
       Меня не тронули его грязные оскорбления, я понимала, что я услышу, отправляясь к стенам крепости.
       — Ты – Вигман, конунг Норборна? Не к лицу конунгу браниться.
       — Конунгу не к лицу говорить со шлюхой! Шлюхе я показываю это! – он снял штаны, выставив свой срам, впрочем, совсем не видный мне издали. С хохотом и гиканьем то же сделали остальные ратники на стене. Кое-кто, считая, что перед не слишком выразителен показал и зад.
     Я терпеливо ждала, пока они куражатся.
       — Поди к нам, попробуй на вкус наши клинки!
      Я спокойно выслушала это и ещё множество подобных выкриков, мои благородные спутники побледнели от негодования, как побелели костяшки кулаков, сжимающие рукоятки мечей и щитов. Ничего, ребята потерпите, дайте мне закончить.
     — В вашем Норборне должно быть сильные холода! Прикройтесь, не смешите меня! – крикнула я с громким злым смехом, и его подхватили все, кто слышал этот разговор, а таких сотни, тем, кто не слышал, тут же передают, и хохот несётся по рядам наших воинов, волнами охватывая всё войско, всю долину.
     Наверху стены рассвирепели. Изрыгая ругательства и плевки не долетающие до нас.
       — Полушай, Вигман Рауд, твой город сравняют с землёй до того как солнце поцелует горизонт, чтобы снова подняться! Сдайтесь и останетесь живы. Останетесь в своих домах со своими детьми и жёнами. Останутся живы все. Твои сыновья и дочери. Станьте частью Самманланда! — говорю я.
        Лохматая жирная метла наверху стены прокричала:
     — Из моих шести дочерей ни одна не дожила до возраста невесты, а единственный сын умер от грудной чахотки прошлой весной!
      Но я не сдавалась, я всё еще надеялась выполнить свою миссию:
      — А твои бондеры? Твои алаи? У них тоже нет детей? Выпусти из города детей и женщин, сохрани их жизни!
       — Чтобы твои ратники имели их?! – орёт Вигман. – Мои люди умрут вместе со мной!
      — Ты злой и ленивый человек, Вигман, ты не заботился о своих людях раньше, они гибли от болезней и голода, и хочешь погубить их теперь!.. Даю тебе час! Сдайся или выпусти тех, кто не хочет умирать за такого конунга. Иначе, погибнете все! – я выкрикнула последние слова, – смотри на свой солюр (солнечные часы)! Солнце отсчитывает ваше время!
     Не спеша я развернула коня, вслед мне летели ругательства, камни и стрелы. Мы же поскакали обратно в наш стан к алому шатру и все ратники наши, поворачивая головы к нам, взялись бить в щиты мечами, палицами, древками боевых топоров и копий, вначале нестройно, но потом мерно выкрикивая:
      — Дроттнинг Сигню! Свана! Свана Сигню! Дроттнинг Сигню! Дроттнинг Сигню! Свана! Свана! Сванааа!!!
     …Этот стук слился в гул, а голоса уже всей равниной повторяли «Свана Сигню! Дроттнинг Сигню! Дроттнинг!» Будто это уже сама равнина и небо над ней скандирует с тысячами воинов. Всё войско, всё наше войско приветствует Сигню.  Конечно, для меня нет Свеи без тебя. Сигню в алом, будто огненном платье, вестница силы Самманланда, грядущей победы.
      Я обернулся на Гагара и алаев, оставшихся возле меня. Они улыбались все, как и я, гордыми улыбками. Наша дроттнинг достойная участница битвы. Теперь мы не сможем уступить ей в храбрости.
      Сигню с алаями и Бояном  поднималась уже к вершине холма, на котором наш алый шатёр. Такую, сияющую я и принял её прямо из седла в свои руки.
    — Через час, — сказала Сигню.
    — Через час? – переспросил я.
    — Через час сожги этот город, — тихо и хрипло проговорила она уже без улыбки.
     — Смотрите! – закричал Стирборн, очевидно самый зоркий из нас, указывая на крепость.
     Мы посмотрел все, и увидели, как от крепости во все стороны по дорожкам, тропинкам идут спеша, бегут женщины, дети, старики и старухи, кто-то на тележках с узлами, кто налегке, утекая от высоких стен. Я посмотрел на Сигню, она нахмурилась немного:
     — Лучше бы сдался, чёртов упрямец.
       — Незачем ему сдаваться, — сказал я. – Фёрвальтером я не оставил бы его, как и любого другого конунга.
       — Почему?
       — Конунг не может быть слугой.
       — Но твоя мать…
       — Для неё ничего не изменилось по сути, да, у неё нет войска теперь, но она ещё раньше препоручила его мне. А в остальном, все порядки, всё, что ею было заведено в Брандстане так и осталось.
      Конунг не может быть слугой. Это знает любой конунг.
      Что же он собирается делать с Ньордом? Просто оставит его Асбин в покое?..
      Это неправильно, если собираешься соединить всю Свею. Пусть Ньорд и не станет воевать с Сигурдом, но его дети… Соединять так соединять. Я посмотрела на Сигурда, нет, это разговор не сегодняшнего дня. Даже мысли не сегодняшнего дня. Мы и Норборн не взяли пока.
      — Вигман плохой конунг. Если все его дети умерли от болезней, то, как же приходится простым бондерам…
       — Теперь будет легче. Тем, кто захочет быть самманландцами.
       — У этих, кто бежит сейчас из крепости не особенно большой выбор, — сказала я, глядя на расходящихся во все стороны от Норборна людей.
       — Всегда есть выбор. Прогнали бы негодного Вигмана давно.
       — Не так просто решиться на перемены, — сказала я. – Особенно, когда ты слабый, во всём зависимый человек.
       — Тогда перемены придут сами. И не ты выберешь, какими им быть, — непреклонно  ответил Сигурд.
       — Думаешь, всегда есть выбор? – сомневаясь, спросила я…
       …Я посмотрел на неё. Почему она сомневается? Она, которая только что заложила основу нашей грядущей уже победы, которую никто не заставлял скакать к стенам Норборна, делать всё, чтобы вызволить хотя бы бондеров из окруженной крепости. Да что там, в самый этот поход никто не неволил её идти с нами, ночевать в палатке на жёстком ложе с тюфяком из вйлока, а не мягкого заячьего пуха, как у неё в Сонборге… Конечно, выбор есть всегда. Боги дают нам выбирать…
      И тут я заметил то, чего ни она, ни все остальные не заметили в пылу скачки, возбуждении противостояния. Левый рукав её платья пропитался кровью, цвет ткани скрыл её.
      — Сигню… Ты ранена.
       …С изумлением я заметил, как Сигурд, вдруг рванул платье сплеча Сигню. Обнажилась её белая кожа, хрупкое и неожиданно маленькое плечико рассекала поперёк довольно глубокая рана и кровь широкой полосой стекала к локтю, будто продолжая рукав.
       — Не заметила? Как настоящий берсерк в пылу схватки, — усмехнулся Сигурд, при этом хмурясь с беспокойством. – Остальные целы все? – он оглянулся на сопровождавших Сигню в этом предприятии. Странно, но упрёка в его голосе не было, что, мол, не уберегли от ранения дроттнинг.
     — Я помогу, — вызвался Боян.
      Учитывая, что Ганна с помощницами была ещё в обозе, помочь было больше некому.
      — Надо думать, ты сможешь, — сказал Сигурд, глядя на него...
       …Мы с Сигню ушли в их шатёр, в дальнее помещение, где за плотным пологом, отделяющим его от остальной большей части, располагалась их спальня.
      Я в их спальне. От неожиданно нахлынувшего волнения, я остановился столбом. Сигню прошла к походному ящику, раскрыла и оглянулась ко мне, удивлённо заметив, что я остановился у входа:
      — Ты что?
       …Я увидела, что Боян залился краской. Я не могу взять в толк, что так смутило его в нашей скромной походной спальне, где ложе – это складной ящик, правда, довольно большой. А кроме ложа лишь пара лавок, да вот этот сундук из которого я достаю свой лекарский. Но когда Боян не ответил, я переспросила снова
        — Нет… Ничего… – запинаясь и краснея ещё больше, сказал Боян.
       Он смутился до слёз. Но справившись с собой, подошёл ко мне, взял кувшин с тазом, полотенце – смыть кровь. Чем он так взволнован здесь?..
       — Ты… — мне стало больно, когда он коснулся плеча холодным мокрым полотенцем, и я замолчала. Боян сел на лавку, я стояла возле него. Он осмотрел рану, кровь продолжала сочиться очень обильно, нехорошо.
       — Зашить надо, — сказал Боян, посмотрев мне в лицо.
       — Так шей. Вон в ящике иглы, нити есть, ты сотни раз видел, как это делается.
       — Больно будет? – спросил он меня.
       — Буду знать хотя бы, что чувствуют те, кого я врачую, — сказала я.
        Оказалось не так больно, как можно было ожидать, очевидно мною владело ещё всё то же воодушевление или… Или у Бояна лёгкая рука…
   …Мне пришлось призвать всё своё самообладание, чтобы сделать эти восемь стежков костяной иглой с особенной блестящей нитью, что привозили наши мореходы из дальних стран. Сигню говорила, что от таких нитей раны не гноятся, как от льняных.
    Я снова обмыл рану. Кровь не шла больше, я вытер руки, взял баночку с противовоспалительным бальзамом, что в изобилии был в лекарском ящике Сигню, смазал и завязал рану бинтом.
       — Ты отличный лекарь, Боян, – сказала Сигню, с улыбкой гладя на меня,  даже нежно.
        — Просто кроме меня тебя некому было лечить, — ответил я.
       Я смотрел на неё, она так близко… Я не знаю, как я осмелился сделать то, что сделал дальше, вероятно смелости мне придало одобрение Сигню и то, что я справился с делом, которого не делал никогда раньше, но я вдруг, будто подхваченный волной, поднявшейся внутри меня, обнял её, прижимая своё лицо к её обнажённому плечу, только что перевязанному мной, чувствуя тепло её кожи, её запах… Не крови и лекарства, а её кожи…
       Мои ладони сами собой нашли и груди её, и её талию, удивительно гибкую, даже сквозь обильные складки неподатливой ткани, и ягодицы, упругие и маленькие…
       Сигню обняла мою голову рукой, тихо прижимая к себе и шепча как ребёнку:
      — Ш-ш-ш-…
      Я замер, выдыхая жар, рвущийся наружу на её скрытый под платьем живот…
       — Прости меня, — я опустил руки, отпуская её.
      Сигню погладила меня по волосам:
        — Не надо… Ты прости меня. Я не думала, что… Если бы думала…
      Я поднялся на ноги. Покачал головой. Это должно было случиться, если случилось. Я ждал её. Её, чтобы пробудиться. Ужасно только одно: я навеки влюбился в совершенно недоступную мне женщину.
      — Прости, Сигню. Я не стану больше…
       — Мне не противно, —  вдруг ответила она, глядя мне в лицо.
       Я посмотрел ей в глаза. Я хочу понять, ещё раз услышать, что она сказала: я не противен ей?!.
       — Не будешь плакать, как тогда из-за Гуннара… — я попытался улыбнуться…
       — Нет, и мне не противно, — в её глазах появилось что-то новое, чего раньше я не видел, будто она не на меня смотрит или…что, не узнаёт? – Но ты… больше не делай так…
      …Мы смотрели друг другу в глаза. Пожалуй, впервые в жизни мы смотрели друг другу в глаза, как мужчина и женщина… Это кольнуло меня беспокойством, что-то неправильное было в этом. Я не беспокоилась так от того, что позволил себе Гуннар, во мне не было отклика на его прикосновения, ничего, кроме страха и отторжения. А руки Бояна, его дыхание, сквозь плотную ткань ожегшее мне живот, когда он выдохнул, отпуская меня…
      Может всё так, потому что это он, Боян, которого я никогда не боялась, который был близким мне человеком?
      Что это за странное волнение… Из-за предстоящей битвы? Из-за раны? Но надо справиться с этим.
      — Заплети мне волосы, простоволосой достанет ходить, — попросила я, отворачиваясь, зная, что он может, а у меня всё же плохо действовала правая рука.
      А ещё, чтобы прекратить смотреть ему в глаза и вернуть всё на прежнюю дорогу, какой мы с ним шли рядом всю жизнь…
   …Её волосы… Её волосы, я сотню раз заплетал ей косы.
     Но теперь всё стало иначе. Мы перешли какую-то невидимую границу. И не тогда даже на озере, а сейчас, когда смотрели друг на друга, когда она сказала: «мне не было противно»…
      Она сняла корону и подала мне гребень, больше не глядя мне в глаза. И когда я закрепил конец ее косы металлической заколкой-оконечьем, она сказала, чтобы я шёл, снова не оборачиваясь ко мне…
      …Всегда есть выбор, говорит Сигурд. Я не думаю, что всё так просто. Какой вот оказался выбор у Бояна теперь?.. Теперь… Дала судьба ему выбор?..
      Я надела корону снова. И платье менять не буду. Пускай все видят раненую руку. Не зря же возвестили на весь Норборн: «Дроттнинг Сигню!»
     Ваша дроттнинг во всём с вашим конунгом, во всём с вами.



3