Морской клуб Летящий ангел

.        На третий день мы решили ещё раз посетить Перт. Небольшой дизельный поезд быстро довёз нас до столицы штата, и мы прямиком направились в большой универсальный магазин «Woolworth». У будущего начальника станции Ескина была надежда, что я приобрету в этом магазине замок для нашего рефрижератора. Рефрижераторы висели на мне, значит и замок приобретать тоже мне.

Начальник беспокоился, что дефицитные заморские продукты, которые должны были быть загружены в рефрижератор, останутся доступными для посторонних. Больше всего он остерегался матросов-козодёров – ненасытных сорвиголов. Мы могли не досчитаться положенного нам провианта. А в провиант входили свежие фрукты и овощи, соки, консервированные ананасы, пиво в банках – вещи весьма соблазнительные в условиях длительного морского плавания.

В нужном отделе замков было множество, но мой выбор пал на самый оригинальный – навесной японский замок с цифровым лимбом по типу сейфовых вертушек. Молодая австралийка долго знакомила меня с принципом и последовательностью поворотов замкового лимба. В нём была одна, казалось бы, несложная деталь, которая не позволяла открыть этот замок даже при наличии у вас цифрового кода. Я был в восторге от замка. Классный замок стоил всего 1 доллар и 99 центов. В итоге замок добросовестно отслужил свою службу. А цифровой код я почему-то помню до сих пор: 12, 31, 43. Но только не пытайтесь его открыть.

Кроме замка я приобрёл кое-какой инструментарий, в том числе набор часовых отвёрток, столь дефицитный в Союзе.

– Зачем тебе это железо? – поинтересовался Володя Крупенин.

Я с удивлением посмотрел тогда на Володю:

– Эти железки – результат творческого разума человека.          

Кстати сказать, они служит мне и по сей день.

– А не попить ли нам пивка? – сказал Володя и показал на вывеску.

                Seamen’s club «FLYING ANGEL»

– Всё-таки - клуб моряков. Может, для нас скидку сделают.

В клубе было прохладно и уютно. Мы всей группой поднялись на второй этаж и заняли места у подковообразной стойки бара. За стойкой сидело несколько человек, и нам не удалось расположиться всем вместе. Я сел рядом с молодым долговязым парнем с длинными чёрными свисающими усами, который изредка перебрасывался короткими фразами с соседом-японцем. Сделав несколько глотков из запотевшей банки с пивом,  он обратился ко мне:

– Вы, наверное, с русского парохода.
– Это чистая правда, – согласился я. – А как Вы догадались?
– Здесь нет ничего удивительного. Говорите вы на русском, лица в этих краях новые, в порту стоит пароход с белой надстройкой и красной полосой на трубе. Отсюда делаю вывод, что вы именно с этого парохода.
– Логично…
– Тогда разрешите мы с коллегой, – и он указал в сторону японца, который сразу заулыбался и стал нам часто кивать головой, – угостим вас пивом?
– Разрешаем, – тут же согласился Володя, который сидел по правую руку от меня.

В мгновение ока перед нами оказались запотевшие банки Swan beer (Лебединое пиво).

– Это местный сорт,– пояснил новый знакомый, –  и, согласитесь, очень неплохой.
– Почему Swan? 
– Река Swan, почему бы и пиву не быть Swan?

Володя, судорожно вскрыв банку «лебединого» пива и, сделав смачный глоток, спросил:

– Откуда Вы так хорошо знаете русский?

– Мои родители из кубанских казаков. Уехали из России с первой волной эмиграции, будучи ещё детьми. Дед мой служил под началом известного в те времена полковника Елисеева и был лихой рубака. К сожалению, ваша страна помнит сейчас других героев. Я родился уже здесь, но говорили в семье исключительно на русском. А кроме того – библиотека: Толстой, Чехов, Лесков...
– А Достоевский? – с удивлением спросил Володя.
– Достоевского не люблю. А скорее всего, не понимаю. Для Австралии он не актуален. Его герои из каких-то глубин русского подсознания. Удивительно, но японцам он почему-то близок.

Потомок кубанских казаков что-то сказал коллеге с раскосыми, будто припухшими от сна глазами, и тот часто закивал, заулыбался и быстро заговорил:

– О! Dostoevsky, very-very good. He is great master. I like Dostoevsky very much.*
– Вот, видите, – подтвердил наш новый знакомый, – ему он нравится. А мне нет. Кстати, ему и Австралия нравится. По-моему, даже больше, чем Япония.
– А что, плохая страна разве? – удивился Володя.
– Страна-то хорошая. Но скучно здесь.
– А чем Вы занимаетесь, если не секрет?
– Пью с вами пиво. Ну, а если серьёзно, занимаюсь снабжением топливом и водой приходящих в порт судов. Shipchandler. Слышали про такую специальность?
– Ценная специальность, – подтвердили мы.
– Может быть, и ценная, да платят мало. А с другой стороны, more money – more problems**. Так говорят.

Японец горячо согласился, забыв покивать головой, и стал тыкать пальцем в пустую банку, приговаривая:

– Is it very right and very exactly. I know it about me.***

В свою очередь и мы решили угостить наших собеседников. Гулять, так гулять, и Володя, подняв два пальца, крикнул бармену:

– Фор бир!

И опять мы тянули пиво из металлических банок.

– А сколько Вы получаете, если не секрет? – поинтересовался Shipchandler.
– Какие тут секреты. Вот смотри…

И Володя стал объяснять, какие у него морские и полярные надбавки, какое суточное инвалютное довольствие, и что после шести месяцев зимовки полярный коэффициент повышается на 10 процентов, а его, хоть и небольшая, но стабильная зарплата остаётся нетронутой в течение года, потому что он живёт на всём готовом.

– Представляешь? Вот тебе надо каждый день в магазин идти, покупать кофе, пельмени, хлеб с маслом. Штаны надо, рубаху и так далее. А мне не надо. Всё выдано на год вперёд. А служить будет и того дольше. Харч тоже отменный – четыре раза в день. И ни копейки за это не плачу. У вас в Австралии такое возможно?

Наш собеседник засмеялся:

– Нет, в Австралии надо за всё платить. Но я всё равно не понял, сколько Вы получаете в неделю нетто?
– У нас считают за месяц. Так вот, к моим ста рублям зарплаты прибавь…

Потомок кубанских казаков опять поморщился и перебил Володю:

– Я бы на такие деньги здесь не прожил.
– Так нет, ты прибавь… Слышишь? – обратился он почему-то ко мне, – я ведь только что объяснял ему, какие у нас надбавки. Одно валютное довольствие – 65 копеек в сутки. Это  почти их австралийский доллар, – и Володя поднял высоко свой заскорузлый указательный палец, – целый доллар за то, что  сижу здесь и пью с вами пиво. Нет, я его, конечно, понимаю. На сто рублей я тоже в Австралии не прожил бы. Но у него же, считай, почти сто долларов, да ещё в неделю.
– Это у нас минимальная зарплата, – пояснил наш знакомый казацких кровей. – Поверьте, это очень мало. Но в Антарктиду поехать, как вы, ни за какие бы деньги не согласился. Хотя она от нас и не так далеко. Если мне здесь скучно, то в Антарктиде, наверное, можно сдохнуть от тоски.
– Там скучать не дадут – работы невпроворот, – весело подмигнул Володя. – Да и не на всю жизнь туда едут. Конечно, пиво в баре там не попьешь, с девушками не погуляешь, на машине не прокатишься. Но не в этом смысл жизни. Наверное, есть ещё что-то?
– Да о каком смысле Вы говорите? Всё очень субъективно. В прошлом году оказался я в больнице. На либерийском контейнеровозе сорвался вместе с грузовым лифтом. Две палубы пролетел. Хорошо ещё не все шесть. Сломал ключицу и несколько рёбер. Так вот, пока лежал, казалось, весь мир состоит из больных и увечных, и смерть где-то рядом. А до этого думалось – все здоровы, энергичны, и жизнь – длинной в вечность. Смысл? В природе, есть только бессмыслица. А если Вы хотите придать ей хоть какой-то смысл, то пока здоровы, тискайте девок, разъезжайте на авто, пейте пиво.
– А работа?.. – не унимался Володя.
– Работа несёт в себе некий смысл, пока не надоест.          
– Бьюсь об заклад, что без работы мы все пропали бы. У вас, кстати, есть безработица? – спросил Володя.
– В Австралии её никогда не было. Население у нас небольшое, работы хватает всем. Временами даже приглашают рабочую силу со стороны. Были ограничения для китайцев и жителей Тихоокеанских островов, но сейчас они все сняты. Провозглашается свобода личности и так далее. Но никакой свободы нигде нет и быть не может. Говорят, что относительную свободу дают деньги. Но это тоже миф. Кто делает деньги, ещё более не свободен. Отними у него эти деньги – и он превращается в ничто.
– Если говорить о свободе вообще, то, скорее всего, это явление не внешнего, а внутреннего порядка, – подключился к разговору Саша-механик, сидящий дальше всех.

Мы ещё раз поставили друг другу по банке пива и стали расходиться. Японец долго пожимал нам руки, кланялся в пояс и приговаривал:

– Dostoevsky! Great writer! I like his very-very much. So write can nobody in Japan.
– Что он там балакает? – поинтересовался Володя.
– Говорит, что ни один японец не может написать так, как писал Достоевский.
– Это точно! Кстати, им ещё многому надо у нас поучиться – не только писать.
– Это пожелание должно быть взаимным, – заключил я.

На судне нас ждал ужин по-австралийски: кроличьи потроха с рисом и нарезанный дольками ананас. Старпом основательно затарился, и с этого дня кроличий ливер не сходил с нашего стола.
Утром ко мне подошел начальник станции:

– Сергей Павлович, я в своей каюте нашёл старый арифмометр. Валялся без дела. Не смогли бы Вы посмотреть его? Совсем не фурычит. Хотел здесь кое-какие расчёты сделать, связанные с закупкой продовольствия, а у него даже ручку не провернуть.

Вскрыв арифмометр, что-то где-то ослабил, где-то что-то подтянул, а кое-где и смазал веретённым маслом. И он, на удивление, «пошёл». Ручка стала крутиться, регистры легко выставлялись, цифры на лимбах согласованно прыгали в маленьких квадратных окошечках. Как же пригодились мне эти отвёртки, которые я купил в «Вулворде»! Без них арифмометр оставался бы простым куском железа.
Лев Иванович воспринял «мой подвиг», как должное, и молча пошёл в каюту крутить ручку «умного» арифмометра.

* - O! Достоевский, очень хорошо. Это великий мастер. Мне очень нравится Достоевский.                ** -  Много денег – много проблем .                *** - Это очень правильно и очень точно. Я знаю это по себе.