Добрынины. Часть 5. Глава 40

 - "Гурам, к счастью, все понял правильно и согласился на мое предложение... - продолжила читать девушка. - Тогда мы оба пошли работать в тот госпиталь, который был ближе всего к нашему дому. Я работала санитаркой, а заодно и писарем для раненых. То же самое делал Гурамчик. Мы убирали помещения,  иногда помогали медсестрам при  перевязках, обихаживали раненых солдатиков и писали письма под их диктовку, а потом отправляли эти письма родным этих несчастных искалеченных мальчишек. Беды насмотрелись столько, что хватило бы на три жизни каждому..."

     - Нахлебалась она по полной программе... - горько вздохнула Лидия Михайловна. - Я тут, дома, при маме с папой, ни одного дня толком не голодая, в полной безопасности, и то нахлебалась полной ложкой... А она... Молоденькая совсем... И уже вдова... Жалко ее, девочки...

     Старая дама вновь заплакала...

     - И Гурам нахлебался... - неожиданно заплакала Зинаида Васильевна. - И тоже полной ложкой... С детства...

     Ляля подозрительно шмыгнула носом и провела рукой по глазам...

     - Девушки, давайте дочитаем... - попросил Добрынин. - Жалеть Гурамчика потом будете... Я вам потом сам налью за его здоровье...

     - Ты обещал... - ответила старая дама.

     - "Гурамчик в своем нежном возрасте действительно, по-настоящему, в полную нагрузку работал санитаром со всеми полагающимися обязанностями и довольствиями. - продолжила читать Ляля. - И это было правильно - гораздо легче мужчине попросить о некоторых вещах будущего мужчину, а не молодую женщину."

     - Зан-нуда... - прошипел Вадим-Мелкий, матюкнулся, получил очередной тумак от дядюшки и сделал вид, что успокоился.

     - "Как оказалось позднее, наша с Гурамчиком работа в госпитале спасла наши жизни. - продолжила читать Елена. - Так получилось, что тогда же, в 1941 году, однажды мои родители приехали навестить родителей Анзора, которые жили неподалеку от нас, буквально в соседнем доме... Мы с Гурамчиком в тот день были в госпитале на дежурстве, и составить им компанию нам было не суждено. В тот день случился дневной налет... Все наши родные и любимые спустились в бомбоубежище, оборудованное в соседнем доме. Оно было разрушено прямым попаданием бомбы. Живых не осталось..."

     Женщины громко и болезненно охнули...

     - "И у нас с Гурамчиком на белом свете не осталось никого, кроме Нины Константиновны Савельевой, или тетушки Нино, приходившейся родной сестрой Тамаре Константиновне Кипшидзе,  нашей с Анзори маме Тамрико."- прочла Елена Гурамовна.

     - Минуточку! - воскликнула Лидия Михайловна. - Я очень хорошо помню ее! Красивая была женщина... Даже очень красивая... Яркая... Колоритная... И громкая... Уже далеко не молодая... Весь поселок называл ее тетушкой Нино... И у нее были сын Михаил, который во время войны уже был директором крупного оборонного завода, находившегося в нескольких километрах от Поселка... Перед ее сыном трепетали все жители Поселка... И только тетушка Нино звала его Мишико... И еще у нее была внучка Милочка, дочка Мишико... Моя маленькая подружка... Мой хвостик... Как оказалось, будущая мать нашего Мишки-молодожена...

     - Как тесен мир... - отозвалась Зинаида Васильевна. - Читай, Ляля...

     - "В том же госпитале в 1943 году, - продолжила читать Ляля, - Гурамчик первым увидел лежащего на койке израненного Гришу, на которого его родители за некоторое время до этого получили похоронку и сообщили об этом мне, но почему-то я тогда не поверила в то, что его больше нет. Такое случалось... В неразберихе учета безвозвратных потерь такие ошибки случались не так уж редко... Женщины тогда частенько чувствовали, живы их родные и любимые, или нет. Я тут была ни при чем. Кроме просто хорошего отношения у меня к Грише ничего никогда не было, а с годами из-за Ромки с его фортелями и Гришиного попустительства сыночку своему непутевому и хамского отношения ко мне в пятидесятые и шестидесятые годы, и это хорошее отношение прошло, сменившись сначала равнодушием, а потом и раздражением, и презрением... А к концу жизни - и глухим отвращением... И, тем не менее, тогда я чувствовала, что Гриша жив, и, как ни странно, оказалась права..."

      - Значит, все-таки любила она этого Гришу, но просто не так сильно и ярко, как Анзора, и потому не отдавала себе в этом отчет... - сказала Зинаида Васильевна.

      - Согласна... - поддержала ее сватья.

      - Лялечка, читай, - попросил Никольский, - а то сейчас две заразы высшего порядка опять рассуждениями увлекутся...

     Ляля кивнула и продолжила читать:

     - "Гурамчик увидел его на госпитальной койке и позвал меня. Гриша был так весь изранен, что о возвращении на фронт речь уже не шла, но не это было его главной трагедией... Одно из его ранений было очень тяжелым, восстановлению не подлежавшим, не так уж редко в те годы встречавшимся, весьма специфичным и несовместимым ни с деторождением, ни с супружеской близостью."

     - Неужели оторвало? - охнула Лидия Михайловна.

     Дядю с племянником передернуло...

     - Это вы от сострадания? - поинтересовалась Ляля.

     - Нет, доченька, это они примерили ситуацию к себе... - ответила старая дама. - Читай дальше, деточка, Вадимы придут в себя и без нас...

     - "Ранение это создало для Гриши настолько катастрофичную ситуацию, что, после выписки из госпиталя он поехал жить не к нам с Гурамчиком, а к своим родителям." - прочла Ляля.

     - Еще бы... - буркнул Никольский. - Хорошо хоть в петлю не полез с горя... Бедняга... Молодой ведь еще мужик был... И уже евнух...

     - "До самого конца войны Гриша проработал санитаром в том же госпитале, что и мы с Гурамом, а жил с Ромкой у своих родителей. - продолжила чтение Ляля. - А наши госпитальные врачи оказались очень хорошими людьми и гениальными специалистами... Они сжалились над Гришей, молодым и даже симпатичным на вид мужиком, и каким-то образом через двадцать пятое знакомство нашли все-таки нужного специалиста по пересадке тканей, под руководством которого сделали Грише вполне приличный протез полового органа из его собственного тканевого лоскута, за что им и благодарность наша с Гришей..."

     - Молодцы медики. - улыбнулся Добрынин. - Помогли горюшку бабьему...

     Ляля улыбнулась и попросила мужа:

     - Вадимушка, пожалуйста, принеси мне чайку тепленького горло смочить...

     Выпив несколько глотков чаю, девушка продолжила читать бабушкино письмо...

     - "В самом конце 1944 года Гриша, уже обзаведшийся протезом и успешно его испытавший, вновь предложил мне выйти за него замуж."

     - Орел мужик! - радостно рявкнул Добрынин, но увидев выражение лица своей жены, осекся.

     - "Но от официального брака я вновь отказалась, - продолжила читать Ляля, -  и предложила ему совместную жизнь без регистрации отношений так, как это было до войны. Он долго обижался на меня, уговаривал и так далее. Пришел момент, когда мне надоели все эти бесконечные уговоры. Тогда, чтобы прекратить их один раз и навсегда, мне пришлось сказать Грише прямо, без обиняков, что регистрировать отношения я с ним не буду до тех пор, пока не пойму, что это действительно принесет пользу нам обоим, но при этом не нанесет никакого вреда или ущерба Гураму."

     - Молодец, бабушка, - с удовольствием констатировала старая дама, - рассудительная...
    
     - "В результате, Гриша, пообижавшись недели две или три, смирился с моим решением и переехал с ребенком к нам с Гурамчиком, в нашу квартиру." - прочла Ляля.

     - Ну как не побузить, когда есть такой хороший повод... - понял мужика Добрынин.

     - Хорошо, что вовремя понял, что пора сдаваться... - отозвался племянник.

     - Не могу с тобой не согласиться, Валидол Айболитыч... - ухмыльнулся дядюшка.

     - Все? Отбухтелись? - поинтересовалась постепенно свирепеющая Ляля.

     - Да-да, солнышко. Читай... - хором произнесли Вадимы, чем насмешили всех присутствовавших.


Продолжение следует...