Крестник господа. Воплощение N 13. Месть

Прежде чем перерезать горло, я выколол ему глаза, отрезал уши и нос, и долго, никуда не торопясь, отрубал пальцы на руках и ногах, используя широкое тупое долото и тяжелый молоток. Каждую рану тут же прижигал лезвием раскаленного докрасна ножа, чтобы остановить кровь и продлить его мучения. Рот поганца был залеплен скотчем, так что его истошных криков не мог слышать никто, даже я, хотя мне этого очень хотелось. Иногда он терял сознание, но это случалось редко – я обо всем позаботился. Купил в аптеке дексаметазон, который препятствует выходу крови из сосудов в ткани, кеторолак трометамин (его более распространенное название кетанов) – это довольно сильное обезболивающее, и кордиамин – стимулятор сердечной и дыхательной деятельности. Смешал содержимое трех ампул в шприце и поставил ему инъекцию внутримышечно. Такая противошоковая терапия временно купировала боль – правда, не настолько, чтобы ее не ощущать, стимулировала работу сердца, останавливала кровотечение и не давала моему «пациенту» терять сознание, во всяком случае, делать это часто.
Кончался он долго, почти сутки, а я с превеликим удовольствием наблюдал его агонию. Потом скинул изуродованное тело и все его отделенные части в какую-то будто специально для этого предназначенную подвальную выемку, сверху «густо» присыпал нафталином, накрыл этот «винегрет» полиэтиленом и завалил строительным хламом, который в избытке был разбросан вокруг. Конечно, в идеале лучше было бы залить бетоном, но такой возможности у меня не было.
– Третий, – подытожил.
Никаких угрызений совести я не испытывал, как и жалости от содеянного. На этот раз я перевоплотился в некоего Илью Строполева, убитого горем бывшего мужа и бывшего же отца. Четверо подонков изнасиловали мою жену и тринадцатилетнюю дочь, а потом зарезали их. Всеми правдами и неправдами мне удалось выйти на их след, а поскольку полиция не находила доказательств их вины, решил взять роль беспристрастного судьи на себя. Приговор я вынес быстро и однозначно – смерть всем четверым. Я не собирался сортировать их по степени вины, для меня было очевидно, что у каждого она достаточна для того, чтобы не сомневаться в правильности вынесенного мною вердикта.
Первого «отморозка» я подкараулил у подъезда его же дома. Попросил закурить, и пока тот обследовал карманы на предмет наличия сигарет, шарахнул его в шею электрошоком. Напряжение на электродах в двадцать пять тысяч вольт надежно вывело из строя эту сволочь, и я, подхватив подмышки кулем повалившееся на землю тело, загрузил его на заднее сиденье моего видавшего виды «Жигуленка». На тот момент мною руководствовала только жажда мести, мне хотелось просто истребить всю эту мразь, но когда я привязал к дереву первого из пойманных мною бандитов и приставил к его голове дуло обреза двустволки, то понял, что простая и быстрая смерть – это слишком мягкое наказание за то, что они натворили. Lex talionis – закон воздаяния, принцип наказания за преступление, согласно которому мера этого самого наказания должна соответствовать вреду, причиненному преступлением, а проще – око за око – здесь явно был недостаточным. Вот тогда-то мне и пришло в голову не просто убить их, а сделать это изощренным, можно сказать средневековым способом.
Впрочем, к первой сакральной жертве я был не готов – собирался ведь просто пристрелить негодяя. Но канистра с бензином у меня всегда лежала в багажнике про запас. Поэтому я просто облили с ног до головы насильника и убийцу, чиркнул спичкой, поднес ее к глазам потенциального трупа. Сколько животного ужаса плескалось в его зрачках, правую щеку свело судорогой, глаз дергался не переставая – представляю, как он жалел о содеянном, но не муки совести составляли основной сегмент этой жалости, а то положение в котором он оказался теперь. Наверное, он кричал, а может пытался что-то сказать, но из-под скотча, заклеившего рот, раздавалось только невнятное мычание. Я не собирался выслушивать его оправданий. Наверняка он хотел предложить мне большие деньги – был одним из совладельцев какого-то холдинга – но я уже не жил в этом мире, я умер в тот момент, когда узнал о страшной кончине жены и дочери, деньги мне были не нужны, как и пустые оправдания этого пока еще живого представителя рода человеческого.
Пламя обожгло мне ладонь. Я разжал пальцы, и спичка полетела вниз. Маленький-маленький голубой огонек практически погас, и вряд ли спичка долетела бы зажжённой до одежды моей первой жертвы, но это и не понадобилось – пары бензина вспыхнули в воздухе и куртка с брюками привязанного к дереву подонка полыхнули фиолетовым пламенем, как смоляной факел.
Когда-то давно, в раннем детстве я с ребятами поймал старую жабу. Она никак не реагировала на то, что ее палкой ворочали туда-сюда, потом подняли за заднюю лапу; не реагировала и тогда, когда попытались надуть через соломинку – что поделаешь, человеческие дети одни из самых жестоких существ на планете: не научившись ценить собственную жизнь, они ни в грош не ставят чужую. Знаете, почему в армию берут восемнадцатилетних пацанов? Да, конечно, они выносливы и энергичны, но не это главное. Главное – они не научились беречь себя, не научились бояться смерти, а потому весьма эффективны на поле боя. Там где сорокалетний мужик сто раз подумает и взвесит последствия, молодой призывник успеет совершить подвиг, или умереть – и это тоже будет подвиг. Недаром говорят: «Никогда не станет героем тот, кто думает о последствиях». Впрочем, я отвлекся.
И решили мы расшевелить эту жабу весьма оригинальным способом: поставили железную банку с остатками краски на костер, а когда ее содержимое закипело, бросили туда несчастное земноводное. Вот это было движение! Супер гимнастика. Правда, недолгая. И хоть с того времени прошло уже тридцать пять лет, мне до сих пор жутко стыдно за этот поступок, и если Богу есть за что отправить меня в Ад, то именно за это.
Сейчас насильник напоминал мне ту жабу – он сучил ногами, мотал головой и извивался насколько позволяли веревки, стягивающие тело. Скотч расплавился, и я услышал душераздирающий крик. О-о! Этот вопль был для меня стократ слаще, чем голос Энрике Иглесиаса для тонкого ценителя оперных арий. Через несколько секунд он оборвался – то ли связки выгорели, то ли «пациент» сдох, но я успел насладиться своей местью, а заодно осознать, что путь выбрал правильный. И знаете что? – мне всю жизнь было жалко ту несчастную жабу, а этот догорающий кожаный мешок с потрохами – нисколько.
– Первый, – начал я страшный отсчет.
Второго звали Константином. К тому моменту, когда я изучил его распорядок дня, он уже знал о страшной кончине своего приятеля, но, похоже, никак не связывал ее с преступлением, совершенным совместно с ним. А зря. Это сильно облегчило мою задачу. Дело в том, что он всегда ездил с охраной, а домой приезжал с исключительной пунктуальностью – в девять часов вечера. В его приземистом «Инфинити» рядом с водителем всегда сидел на переднем сидении здоровенный жлоб, а следом за легковушкой, как привязанный двигался «Гелендваген», в котором находилось не меньше трех человек. Не знаю, зачем Костику была нужна такая охрана, но она не спасла его от моих намерений.
Не то чтобы я придумал какой-то изощренный план действий, но пофантазировать пришлось. Когда машины подъезжали к дому, где жила потенциальная жертва, охрана выстраивалась цепочкой до двери парадной, а двое заходили внутрь – один шел пешком до восьмого этажа, на  котором жил Константин, смотрел, чтобы никого подозрительного не было; второй вызывал лифт, ждал хозяина и вместе с ним поднимался наверх. На этаже охранник, поднимавшийся пешком и охраняемая персона вместе с секьюрити, что ехал с ним на лифте встречались. Босс открывал бронированную дверь квартиры, заходил, запирался изнутри. Примерно полчаса охрана еще контролировала периметр, по прошествии этого времени бойцы снимались, и, погрузившись в машины, разъезжались по своим делам. А еще минут через десять – пятнадцать хозяин квартиры выходил на балкон выкурить вечернюю сигару перед сном и выпить бокал коньяка, и хотя все окна и дверь были забраны решетками, сам балкон оставался абсолютно открытым – видимо предполагалось, что попасть туда, с учетом этажности, невозможно. Мне было не понятно, почему так заботясь об охране свой жизни, Костик не страхуется от возможного снайперского выстрела, но выяснять это я стал – его дело. Винтовки у меня не было, и достать я ее не мог. Да и слишком быстрая и легкая смерть Сильно подозреваю, что Костя имел рацию, или какое-нибудь устройство для экстренного вызова охраны, но это меня мало волновало – я не собирался давать ему время на активные действия.
Итак, как уже говорилось, Константин жил на восьмом этаже. Дом был индивидуальной постройки, десятиэтажный, всего с одним подъездом, и попасть на чердак казалось делом чрезвычайно трудным, но на деле все получилось очень даже просто – он был не заперт! С чердака я, сбив молотком небольшой навесной замок на дверце, выбрался на крышу. Обвел взглядом плоскую обмазанную каким-то черным гудроном площадку, приметил то, что мне было нужно – какую-то торчащую вверх вентиляционную трубу, а может это было что-то другое, главное – к ней можно прикрепить веревку, по которой я собирался попасть на балкон интересующей меня квартиры.
Тщательно все осмотрев, спустился обратно на чердак, накинул запирающую щеколду, вылез на площадку десятого этажа, запер дверцу на свой, прихваченный из дома, навесной замок – авось до завтра никто сюда не полезет. Съехал на лифте вниз. До сих пор не могу понять, зачем надо делать помещение для консьержа, если его самого нет, как нет. То ли должности такой в штате домовых работников не предусмотрено, то ли жильцам не хочется лишние деньги тратить. Впрочем, его наличие и отсутствие роли не играло: первоначальный план вытащить его в лес и там с ним расправиться, я скорректировал – все произойдет прямо дома у этой сволочи. Но все-таки отсутствие консьержа несколько упрощало дело – никто не станет спрашивать, куда и к кому я иду. Похоже, Боженька был на моей стороне.
Понаблюдав еще пару дней за распорядком дня насильника и убийцы, окончательно убедился, что он исключительно последователен и пунктуален – пора было переходить к активным действиям. На третий день я приехал за полтора часа до обычного появления Константина. Достал тонкую, но очень прочную веревку, один конец которой привязал к вентиляционной трубе, другой, с помощью специального устройства закрепил на торсе подмышками, так распределив центр тяжести, чтобы не перевернуться кверху ногами в воздухе при спуске. Лег на теплый гудрон и замер в ожидании прибытия кортежа.
Я видел, как подъехали машины, как цепочкой растянулась охрана, а двое секьюрити нырнули в подъезд, как вышел из лакейски распахнутой дверцы «Инфинити» Костик, прошел внутрь дома. Мне оставалось только ждать и надеяться на то, что он не изменит своим привычкам.
И он не подвел! Минут через сорок балконная дверь открылась, запор решетки щелкнул и она сдвинулась до упора в правую сторону и на площадку вышел Константин с пузатым бокалом в руке. От меня до балкона было примерно метров восемь, и вот с этой высоты я и приземлился на голову хозяину квартиры. Не понадобился ни электрошокер, ни надетый на руки кастет – он потерял сознание без всего вышеперечисленного: то ли от неожиданности и испуга, то ли сыграли роль мои среднестатистические восемьдесят пять килограмм. Я затащил его внутрь, плотно закрыл балконную дверь. Надо было найти подходящую деревянную поверхность, так что на время связал Костю, обмотав руки и ноги скотчем в десяток слоев, и заклеил ему рот.
Квартира была пятикомнатной – по моим меркам огромной. Обстановка под стать трехсотметровому метражу, дорогая : вся мебель в стиле ампир, видно что старинная, не подделка, чувствуется, что вкус у хозяина отменный. Ну, да мне тут не жить, а вот то, что надо нашел по-видимому в спальне – огромный платяной шкаф с резным орнаментом на дверцах и бронзовыми накладными ручками. Подтащил Костика в спальную комнату – тяжелый гад, ножом разрезал одежду (чтобы не развязывать), снял ее, оставив хозяина абсолютно голого. Опущу подробности, как я прибивал его железнодорожными костылями и скобами к шкафу, замечу лишь, что это было не легко, особенно когда он очнулся. А сознание вернулось к нему, как только железо пробило ладонь.
Но, если ты чего-то очень хочешь, старания всегда будут вознаграждены. Минут я крепил его к тяжелым деревянным дверцам с каким-то чумовым акантом в виде дубовых листочков, веточек, желудей. Он извивался, как уж с отрубленной головой, что сильно мешало моей работе, но в конце концов, Константин повис прибитый к шкафу, как Иисус Христос к кресту, с той лишь разницей, что ноги Костика были широко раздвинуты, и в районе талии он был прихвачен широкой скобой – она не пробивала мышцы, схватила только кожу с боков, и поддерживала тело в вертикальном положении. Кровь из пробитых рук и ног стекала на, судя по трех сантиметровому ворсу, очень дорогой ковер. Очень он был здесь кстати.
– Ну, что, гнида, – я подмигнул хозяину дома, – думаешь это все? Не-ет, я даже не начинал.
Достал медицинский жгут, и очень туго перетянул детородный орган Кости. Он замычал, наверное, получилось больно. Вытащил из внутреннего кармана фотографию жены с дочерью, поставил напротив прибитого бандита.
– Это будет последнее, что ты увидишь в своей жизни, – мило улыбнулся я.
Толстый резиновый шланг лежал в маленьком рюкзачке у меня за спиной. Достал, помотал перед лицом прибитого. Вытащил предусмотрительно купленную в аптеке большую грелку. Прошел на кухню – по моим меркам она была просто громадной – в дальнем углу стояло два, по размерам под стать кухне, холодильника. Один из них был забит банками с пивом «Holsten» – Костик отличался завидным постоянством вкуса.
Вообще-то, я собирался использовать воду, но раз у моего клиента обнаружилась такая любовь к пиву – надо уважить, пусть насладится в конце жизненного пути. Я перенес тридцать банок в комнату, соорудил из подручных средств что-то наподобие капельницы, залил в грелку четыре «Хольстена» - больше не помещалось, закрепил на горлышке резиновый шланг. Костя с ужасом наблюдал за моими приготовлениями, хотя ничего страшного в том, что делал, лично я не находил. Теперь надо было вставить раструб в рот, конечно, не мой. Резко сдернул скотч с лица Константина, будто эпиляцию произвел, но он даже не поморщился – понятное дело, ведь он был продырявлен в четырех местах, и настоящая боль сконцентрировалась в пробитых местах.
– Посто…, посто…, – скороговоркой затараторил он, глотая окончания слов, – я ни при чем, это все Мишка, он гаденыш, я только смотрел… Я, я пьяный был, ничего не понимал… Деньги! Все отдам, у меня очень много, очень, очень…
Я слушал его вполуха и натирал конец шланга куском сливочного масла, а потом с размаху резко с силой воткнул ему его в рот, кажется, сломал передний зуб. Больше говорить он не мог, только мычал, когда я пропихивал резину в его желудок. Снял зажим с грелки, и пиво начало поступать в организм этого любителя понаблюдать за насилием и убийством. Сам сел в кожаное кресло, включил телевизор и стал смотреть новостные передачи, благо их в последнее время показывали одну за другой, а зачастую и параллельно.
Времени до одиннадцати утра, когда за ним приезжала машина, у меня было предостаточно, около полусуток. Периодически, примерно раз в пятнадцать минут, я подходил и нажимал на грелку, чтобы побыстрее освободить ее резиновое нутро, и налить новую порцию дрожжевого слабоалкогольного напитка.
– Не беспокоит? – Спрашивал я, хлопал хозяина по щеке, и опять подсаживался к телевизору.
К четырем часам ночи живот Кости раздулся, и он стал походить на беременную двойней женщину. Он не переставая мычал, зрачки его то и дело закатывались, но спасительной потери сознания так и не случилось. Почти все тридцать банок (за исключением двух – я составил Костику компанию) были уже в его организме. Собрался было идти за добавкой, но вдруг тело хозяина дома выгнулось дугой раз, второй, третий, послышался звук похожий на треск раздираемой одежды, судорога свела его тело, он вырвал правую руку, оставляя на стенке кровавые куски мяса, мелко затрясся и, наконец, обмяк. Вероятно, лопнул мочевой пузырь. Потрогал его шею – пульса не было.
– Второй, – половина дела была сделана.
Я вышел через дверь, поднялся на чердак, отвязал веревку, спрятал в рюкзачок. Вылез обратно, закрыв двери на крышу и чердак на навесные замки. Спустился на лифте вниз, и никем не замеченный, вышел на улицу, прошел метров сто по аллее, свернул направо – там стояла моя машина. Сел в «Жигуль» и спокойно уехал домой.
Мишу я оставил на закуску. Он, как и трое его подельников, тоже занимался бизнесом, но в отличие от них, охраной не пользовался – полагался на собственные силы и авторитет, весьма немалый в тех кругах, где он обретался.
Понаблюдав за ним с недельку, я составил план действий – простой, как три копейки. Даже рассказывать про него не хочу, сразу перейду к конечной его фазе.
Он лежал связанный по рукам и ногам рядом с вырытой в земле ямой, на дне которой покоился деревянный продолговатый ящик – гроб покупать не стал, сам сколотил. А я стоял над ним и рассматривал ухоженное, вполне себе симпатичное лицо тридцати пятилетнего мужчины. Волосы слегка растрепались, но даже после поездки в багажнике моей машины, пробор на голове оставался идеально ровным. Присел на корточки, достал фотографию.
– Узнаешь, – поднес к его глазам фотку жены и дочери.
– Да, – он отвернулся, рот я ему не заклеивал – здесь, на вонючей свалке, народ гулять не любил.
– И зачем тебе все это было надо?
Он молчал.
– Что ж ты не пытаешься откупиться? Не сулишь золотые горы?
– А что – так вели себя мои дружки? – Он опять повернул голову ко мне.
– Да, так, – я кивнул.
– Но ты не соблазнился, – констатировал он, – так какого рожна мне надо унижаться перед тобой. Я ведь знал о смерти двоих моих корешей, но как-то не связывал это с ними.
Он кивнул подбородком на фото, которое я все еще держал перед его глазами.
– Троих, – поправил я, – просто последнего еще не нашли.
– Что ж, я умру последним, – он усмехнулся, – можно сказать, мне повезло. Не тяни, наслаждайся моментом.
Я сделал вид, что задумался.
– А может, мне пощадить тебя? – Задал, наконец, вопрос.
В его глазах вспыхнул огонек надежды.
– И что я должен буду для этого сделать?
Вот уж действительно – надежда умирает последней.
– Почти ничего, – я вдруг вспомнил рассказ Эдгара По, наклонился к Мишиному уху и прошептал «спасительное заклинание».
Он в недоумении посмотрел на меня.
– И все? – Наверное, он не верил своим ушам. – И это все??!
– Во всяком случае, – ответил я, – попробовать стоит. Ну! Фразу!
– Ради всего святого, Монтрезор, – выдавил он каким-то скрипучим голосом.
– Громче!
Он повторил.
– Еще громче!!
– Ради всего святого, Монтрезор! – Заорал Михаил, – ради всего святого!!!
Я расхохотался и ногой спихнул связанное тело в импровизированный гроб. Он упал на спину, синие глаза смотрели в сумрачное с бегущими серыми облаками небо. В этих глазах было столько ужаса, что казалось его должно хватить на все круги Ада. Накрыл ящик крышкой и принялся закидывать яму глиноземом вперемешку с песком, потом утоптал. Когда закончил, вдруг услышал из под полутораметрового слоя земли едва различимое:
– А-а-а-а-а-а-а-а!!!
Я пошел прочь, думая о том, что могло заставить всех этих вполне успешных, не старых еще, людей, так поступить с моими девочками? Но так и не нашел ответа на этот страшный вопрос. По-видимому, они не всегда были респектабельными бизнесменами, а где-то в более раннем возрасте – обычными урками, с вывернутыми понятиями о добре и зле. Богатство не сделало скоробогачей лучше, оно только заретушировало их звериную сущность – да, простят меня братья наши меньшие, но не смогло переделать бандитов и убийц в высокоморальные личности. И конечно, привыкнув причинять зло другим, они никогда не примеряли его на себя. За что и поплатились по полной программе.
Что ж, я Илья Строполев сумел сделать все, что запланировал. В чем-то, конечно, мне повезло, но в целом все решила настойчивость, где-то изобретательность, целеустремленность и чудовищная жажда мести. Надо было подводить черту, а поскольку дальнейшее существование не просто не имело смысла, а было настоящей пыткой, то оставалось только выбрать способ, как наиболее безболезненно ее прекратить.
Когда ехал домой, напала страшная зевота – последствия стресса и чудовищного напряжения воли последних дней.
«Не произойдет ничего страшного, – подумал я, – если перед окончательным решением проблемы под названием жизнь, я немного посплю».
Говорят, счастье – это когда Бога благодаришь чаще, чем просишь его. В удивительную я попал ловушку: мне не за что было благодарить Всевышнего, но и просить у него я ничего не собирался. Пустота, пустота, звенящая пустота.
Припарковал машину на свободном месте у парадной, поднялся в свою скромную двушку – тишина давила на виски, будто голову зажали в тисках, и медленно поворачивают рукоятку, все туже и туже сжимая подвижную и неподвижную губки. Так, пожалуй, не уснешь. Звонок в дверь заставил вздрогнуть. Вышел вприхожую.
– Кто? – Спросил я, не открывая.
– Откройте, полиция, – вполне ожидаемый ответ, но как, однако быстро меня вычислили – молодцы, хорошо работают.
– Я не одет, подождите минуточку.
Подошёл к окну, распахнул створки – полет с седьмого этажа надежно гарантировал уход от земного правосудия.
– Строполев, не дурите! – Раздались сильные удары в дверь, – открывайте! Вам некуда деваться.
Не бывает неразрешимых ситуаций, бывают неприятные решения. Но сейчас мои намерения соответствовали моим желаниям.
«Не дали выспался», – подумал и шагнул в оконный проем.
Земля приближалась с нарастающей скоростью, но я не впечатался в асфальт, а вдруг неожиданно ткнулся лицом в пахнущую летним лугом солому. Перевернулся на спину – каменные стены, пол и потолок, грубо сколоченный деревянный стол и стул, в том же духе минимализма. Понимание пришло секундой позже – теперь я Георг де Мальваузен, рыцарь ордена храма, проще говоря – тамплиер. Я нахожусь в Акре, которую вот вот осадят сарацины во главе с султаном Малеком аль-Эссерафом.
Быстро скинул одежду двадцатого века. Мое боевое снаряжение было аккуратно сложено в углу кельи – облачился в доспехи.
В дверь постучали.
– Войдите, – пригласил я.
– Сэр, – служка вошел и поклонился, – вас приглашают на совет.