Младенцы Цветочной Луны

За отмашкой "да все их не любили!" нету ничего. Так, пятно размытых лиц без рта, голос бестелесной толпы без слов.. В общении наедине, когда конкретный человек оценивающе, критически вспоминает других конкретных людей, возникают прочие подробности. И какой-нибудь соцработник невзначай шепнёт: "А вообще-то они были и ничего. Я куда страшнее видел".

Когда следователи вышли, или набрели, вернее, случайно и наощупь, на поразительную пару, то дело не имело главной скобы — мотива. А без него всё звенело отдельными раскатистыми шестерёнками, не собираемыми в родимый жестяной будильник.

Русские, бездетные, несудимые муж с женой, ранние пенсионеры по выслуге, годами воровали младенцев из цыганских семей. Не имея преступных побуждений. Это выглядело бы ещё безумнее, если б супруги обижали, продавали похищенных или оставляли их себе. Но патология заключалась в другом. Новорожденных как можно быстрее, лучше — моментально, переносили в другое место. Передавали в другие руки: в органы опеки, в дома малютки и даже в пожарную часть. Оставляли малышей на пороге, у ворот, в коридорах с короткой запиской: просим установить настоящих родителей.
Однако во всех эпизодах родителями оказывались те, у кого и похищались дети. Хотя проверялись такие истории на "волыне": долго и тщательно, вполне обещая повышение, коли выгорят. Не выгорели ни разу! А "гастролировала" пара умно, делая значительные перерывы, выбирая небольшие города и вольготно перемещаясь по стране. Только буквально вчера установленные камеры (между дворами в очень старом районе замшелого городка) помогли отследить обычную женщину, оставившую дитя на проходных местного горгаза.

На допросе супруги показали, что освобождали младенцев от семьи на время, до прохождения фазы Цветочной Луны. Даже пояснили, повторив доводы в суде после подтверждения вменяемости. Когда полнолуние идёт на убыль, ночное светило похоже на цветок, начинающий увядать. Как бы лепестки постепенно загибаются, сворачиваются, и мы не видим то одного лунного бочка, то второго.. Лепестков, на их взгляд, всего пять. Вот где-то пять суток детки должны быть спрятаны от лика Цветочной Луны. И цыгане — как таковые — здесь ни при чём, просто у них выкрасть ребёнка легче, если приноровиться...

Заключение медицинской комиссии по обвиняемым было однозначным: вменяемы, дееспособны, осознанно деструктивны, социально опасны, но с оговорками на личные убеждения. Являются носителями и последователями неустановленного псевдоязыческого учения. Вполне возможно — выдуманного на базе пантеизма и духовных практик коренных племён американских индейцев. Однако никаких девиаций у подсудимых нет. Граждане такие-то нарушали закон в силу глубокой веры в правильность и гуманность своих деяний.

...Им дали десять и восемь лет, больше — женщине, за три эпизода похищений, которые суд счёл доказанными. Подозревали же супругов минимум в девяти идентичных преступлениях. Ещё в шестнадцати (!) случаях, в массе своей из девяностых, к следствию не смогли никого привлечь. Опрашивать некого. Дети выросли, а цыганские семьи с властями лишний раз не связываются. Кто-то в своё время забрал заявление, если ребёнок быстро нашёлся; чьи-то бумаги и вовсе пропали, криминала ведь почти никакого. Разве что сам акт похищения, ничем непоправимым не закончившийся..
Защитник, приставленный к обвиняемым государством, напирал, кстати, на фактор "безвредности". Что ни один младенец не простудился даже по итогам таких "приключений"! (Сделал знатную карьеру парень после этого дела. Ибо не растерялся перед лицом феноменальных "клиентов", создавая из них чуть не новых Юриев Деточкиных, вытаскивающих детей со дна жизни. От лопоухого Павлушки с низшей ступени юстиции шагнул в Павлы Петровичи, на верха умного эскалатора в столичной адвокатской фирме.)
Действительно, об ущербе такого рода никем заявлено не было. В публике на заседаниях, среди разномастных свидетелей особо рьяно, болтали, что цыгане искали обидчиков сами. И не нашли.

Вины своей "обидчики" не признали. К дате приговора оба уже отсидели по два с половиной года. Так чего ж тут кривиться на систему, когда материалы вносили в зал заседаний полчаса да в восемь рук.. А с момента эпизода, который следаки, предположительно, считали дебютным, до начала процесса минуло девятнадцать лет.

Я был в суде, вызванный свидетелем. Я слышал ту самую бабу в платке, соседку пары по времянке, привлекавшуюся за самогоноварение, участие в драке и нелегальную торговлю почему-то тыквой, надсадно кричавшую: да никто их не любил!!! Патамушта нелюди они, как мыши в крупе всё равно что жили. И в зале одобрительно загудели... Голос толпы, он такой.

Я видел пожилых уже "осужденных", с юридическим ударением на "Е", с их ясными глазами, одинаково круглыми. Бесстрашными, безмятежными.

Я не понимал в них этого сочетания: изысканности чувств и варварства намерений. Поклонения вялости Цветочной Луны, под которой любой невинный младенец, будто стронутый со стебля бутончик, мог запросто погибнуть, повернись обстоятельства непредсказуемо...

И всё вспоминал, как шепнул следаку, что они были — нормальные. Когда вокруг дребезжали такие же бабы в платках, соседки с лавочки: да никто их не любил туточки, лунатики какие-то оба! А я был инспектором в социальном жилье, навроде соцработником, вечно на выездах. И до визита оперов по этим "лунатикам" разбирался с расселенцами, поубивавшими друг друга наверняка. До новой квартиры, какую они и делили, никто не дожил, приблизив чью-то очередь. Этого добра они и на том свете не вынесли, видать, — новостройка обрушилась целым пролётом, аккурат после сдачи годного дома в эксплуатацию...

Я не мог переварить теперь этих своих воспоминаний. Не знал, что сказать в суде, как дать показания, чтобы все поняли?? Я бывал у обвиняемых дома, они ведь въехали в социальный дом по временному ордеру, как северные пенсионеры, находящиеся в поисках постоянного жилья. В чистоте, тишине и уюте их комнатки с ходиками, с книжками советскими, дутым лимонадным графином, полотняной скатёркой, кружевными накидками на постелях я отдыхал, как в сладком детском сне на бабушкиной перине. И говорили они так хорошо, просто, успокаивающе. Цены на недвижку здоровущие, но ничего! Гололёд в утро будет, да и ладно! Кексы вот пекли, а изюм забыли — вприкуску с изюмом едим, вкуснота, попробуйте! И я ел, и мне было вкусно. Пусть много плохого повсюду, но выстоим, а может, и победим!

Они выехали неожиданно, предупредив накануне очень поздно, сообщением на автоответчике. Купили вроде домик в других краях, спешно, так как цена хорошая. Наша пожилая уборщица после них принесла коробки с забытыми вещами. При этом голова её тряслась сильнее обычного. Они оставили всё, ну просто всё. Только из книг не хватало символичного Фенимора Купера. Его советское собрание сочинений я отлично знал и очень любил.

Поверх тряпичных салфеток с вышитой голубкой стоял жутчайший маленький гробик. Настоящий и вряд ли самодельный. Закрытый. Я открыл этот ужас, да. Внутри был мёртвый совёнок со свёрнутой шейкой. На горестных пёрышках первого, наверное, прерванного полёта, на по-детски пухлом пуховом тельце, по всему этому скорбному домику рассыпались разные сухоцветы. Сбивая с запаха, с разума, с какой-то другой истины с другой планеты..
В крышке было круглое отверстие с вмонтированным налобным фонариком. В воссозданном намеренно лунном свете моё отвращение стало костлявым, ледяным, заморозившим кексы, разговоры и воображаемые сны на перинах. Отвращение к себе не переплюнешь только. И ещё страх, вот, если уж откровенно.

Но всё-таки я сказал, что они были лучше многих. И показаний не менял, хотя зал бурчал осуждающе.

Я сравнил это дело с жестяным будильником, который никак не могли собрать по частям. Вот для меня он собрался и так гулко прозвенел в ведре, прям под ухом, что я оглох, наверное. На время или навсегда, не скажу пока.

Но я, кажется, знаю, чего на самом деле дожидалась Цветочная Луна.