Запоздалое слово маме

Хорошие люди похожи на воздух –
Не видно, не слышно, и вроде бы нету,
А смысла в них больше, чем в небе и звездах,
И, в общем, они-то и держат планету.

Все мы рано или поздно стареем, и всё чаще вспоминаем о прошлом. Потому что в этом прошлом были молодыми. А мы, ещё советские, любим вспоминать о прошлом, потому что оно было к нам дружественным, и ещё – надёжным. Тогда мы верили, что с каждым днём будет становиться лучше и лучше…
И каждый раз детские воспоминания оказываются ближе того, что было, скажем, год назад. Такой феномен памяти… а может, и не феномен – просто в детстве память ярче. Тогда не было ничего неприятного, просто было – и всё.
И в этом всём, что было, принимали участие родители. Отец рассказывает, показывает, учит и наказывает. А мама – всегда жалеет, не всегда сразу, а украдкой от отца, но я сразу чувствовал – я уже заранее прощён!
Мама, тогда я не был способен осознавать всей твоей любви, заботы, твоих волнений и тревог. Тогда я только получал и требовал, и даже «спасибо» далеко не всегда говорил.
Но сейчас только и хочется говорить, говорить – не только «спасибо», а благодарить, и при этом осознавать, что не способен отблагодарить сполна – просто у меня не хватит блага, которое уже дала мама!!!
Твоя улыбка, знакомые слова и интонации – они возвращают в молодость, и возраст перестаёт довлеть.
Дом – это место, куда тебя тянет. Тепло дома – это не об отоплении. Это когда даже при мысли о доме теплеет на душе. Это спокойствие и уверенность – ощущения, которые из детства. Это особая атмосфера, особое состояние, которое словами не передать.
Это когда ты стремишься к нему всегда – даже понимая, что у тебя уже есть другой дом, свой дом. Потому что в родительском доме в тебя вложилось то основное, что в тебе есть.
Теперь я знаю, что такой дом строит и хранит любовь, – любовь мамы.
У дома есть форма – это квартира, и есть содержание. И в форме, и в содержании всегда была чистота. И её поддержание никогда не прекращалось – уборка шла всегда!
Когда мы приезжали и всей семьёй вторгались в хрущёвочку на проспекте Ленина – то отдыхали и телом, и душой на всём готовом, и не чувствовали никакой тесноты.
Ощущение дома – это не воспоминание, это – подключение к источнику силы. Мы черпаем силы там, где нас любят и ждут.
Нет такого человека, который однозначно скажет, что жизнь – это праздник и удовольствие. Если трезво оценить процесс под названием «жизнь», то выходит, что это – испытание.
Говорят: «Жизнь прожить – не поле перейти». Поговорка явно намекает на то, что обычно в жизни идём лесом через заросли проблем, за которыми даже не видишь, куда идёшь. И не знаешь зачем.
К счастью, Бог создал не только лес, но и поле, в котором лучше видимость и много света. И только в поле добра и доброго разума ты начнёшь понимать не только то, куда ты идёшь, но и зачем ты туда идёшь. Даже не понимать, а просто видеть – боковым зрением. И приходит благодать от Того, Который всегда зовёт в Своё поле любви и жизни вечной, которая вечная только в любви.
Мама уже при этой жизни вышла в это Божественное поле, теперь связующее всех нас и наполняющее теплом и радостью, несмотря на тучи этого мира. Не одна – сначала за руку с отцом. А потом они своими молитвами «подтянули» ко Христу и Богу Отцу и детей, и внуков. Они совместно стремились, чтобы и все их окружающие начинали ощущать это поле, ощущать как благостное состояние.
Мамочка всегда заботилась и молилась о нас. Даже в болезни и в личном унынии не забывала и не оставляла без молитвы наши проблемы. Делилась душевным теплом участия и заботы.
В таком возрасте это было не просто и не легко. Это было возможно только через любовь и отдачу, и конечно же веру. Веру, что Бог всемогущ и милостив, что Он перед нами – в лице наших ближних, и только Он может помочь в единении наших душ в Его пространстве любви.
Она нас этому учила, и сейчас конечно же учит, побуждая к духовному и вечному!
Прощаясь с самым родным человеком, невозможно говорить без слёз, не через слёзы. И даже думать об этом не получается без сожаления, недоумения и скорби утраты. От этого не уйти…
Но помня, КАКАЯ ОНА ЕСТЬ, и как искренне она верила в Бога и доверяла Богу, – просто необходимо слёзы осветить тем светом, который, несомненно, она уже увидела. Она уже вошла в него – в этот свет, принимающий души. Мы, близкие, ощущали, что мама как могла этот свет отражала. При жизни она достигла свойств служения, выстрадала их. Вся её жизнь была служением, она самозабвенно служила всем близким!
По воле Божией её душа освободилась от телесных мучений, которые так донимают в старости. Но душа её как была, так и остаётся с нами!
С возрастом и появлением детей, и особенно внуков, понимаешь, что такое любовь и служение матери. Это ответственность за нас всех на расстоянии, только через мысли, сопереживания и молитвы, когда боль от непредсказуемости и тупой жестокости этого мира рвёт сердце. Чаще всего только мать так чувствует душу ребёнка – чувствует через духовное пространство, пространство Бога. И поэтому молитвы матери сильнее всех молитв.
В это пространство Бога она призвала и своею любовью затащила всех нас – детей и внуков. И мы теперь с ней в этом пространстве – только она физически не с нами, но выше нас, и ближе к Богу.
Мы всегда чувствовали её молитвы за нас. И даже если не чувствовали, то и представить себе не сможем, сколько раз эти молитвы спасали нас.
Я знаю, что милостивый Господь конечно же её принял, и она теперь с Ним. Она к Нему шла и теперь она в Его доме. И через Него мы остаёмся в духовной связи с ней, а духовная связь – это ближе и нерушимее, чем любая физическая близость.
Мама нас так любила… Нет, не любила, а любит! Она ушла к Богу, Который есть любовь, а любовь никогда не перестаёт! И мы соединяемся с нею в этом пространстве любви, и никогда не расстаёмся.
При живой памяти об ушедших, перед оставленными ими, важными для нас свидетельствами их жизни, бывают особенно острые или глубокие переживания, ощущения, мысли.
Мы как будто находимся перед человеком, которого мы любили, а сейчас, кажется, ещё больше любим… Но он уже где-то Там… И мама – Там, в вечном и незыблемом…
И я каким-то отдаленным чутьем ощущаю, что мама, оторвавшись, освободившись от всего земного, приняла эту Жизнь у Господа, живёт и будет жить дальше, нисколько не отрешаясь от наших душ, соединившихся с нею любовью на этой земле… «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её»… «Прошлое, настоящее и будущее на духовном плане едины, то есть души наших усопших родных находятся в нашей душе» – записал святитель Антоний Сурожский, состоявший в служении между жизнью и смертью.
Мама очень хотела, и уверен – и сейчас хочет нас также СОделать свидетелями Вечной Жизни, уже опытно ей известной, – известной с полнотой, которая нам ещё недоступна…
Будем жить свою жизнь с тем даром ЛЮБВИ и ВЕРЫ, которым она благословляет всех нас!
Прославим Бога и помолимся о сохранении в нас общей любви, навеки нас соединяющей!

Слово о маме. Тяжёлое детство в годы войны

В июне 1941 года после окончания 3 класса Лиду отправили в детский санаторий для детей железнодорожников под Киевом по путёвке от паровозного депо, в котором её отец, Григорий Спиридонович, работал машинистом паровоза.
В первый же день войны после авианалёта на Киев в лесу возле санатория вырыли траншеи, в которых прятали детей при объявлении воздушной тревоги.
Забрать детей из санатория могли только родители, но мало кто из них мог приехать, поэтому большинство детей оставались на месте.
Ехать за Лидой было некому: отца сражу же перевели на военное положение и направили на железнодорожные перевозки войск, техники и боеприпасов. У мамы, Таисии Петровны, на руках было четверо маленьких детей, Лида была старшей дочерью.
Вместе с Лидочкой в санатории была её подружка, мать которой работала на железнодорожной станции Старого Оскола. Она и поехала – за своей дочерью, и за Лидой. Но добраться до Киева было непросто, а главное – долго.
Между тем обстановка ухудшалась, и когда в санаторий за своей дочерью приехал железнодорожник со станции Касторное (недалеко от Старого Оскола), его попросили захватить с собой и Лиду, и её подружку. Он согласился.
Поезд подолгу стоял на станциях и на перегонах, пережидая бомбёжки и пропуская военные эшелоны. Было очень тревожно и страшно. Несколько раз испуганных растерянных людей с множеством детей выгоняли из поезда в лес. Неоднократно они слышали близкие взрывы, дети плакали. А когда поезд шёл по мосту через Днепр, немецкие самолёты этот мост стали бомбить. Совсем рядом с ним в воду Днепра упало несколько бомб.
Дальше ещё чаще простаивали и говорили, что впереди были разбомблены железнодорожные пути. Дорога до Касторной заняла около двух недель. С этой станции девочки добирались до Оскола уже сами. Когда приехали, то сначала пошли на станцию к маме подружки, а там им сказали, что она уехала за ними в санаторий.
Когда Лида подходила к дому на Зелёной улице, который был недалеко от станции, её бабушка Паша (Прасковья) собирала малину. Увидела внучку, всё бросила и закричала:
– Тося! Тося! Это же Лидочка идёт!!!
У всех были серьёзные опасения, что она может и не вернуться, потому что к тому времени под Киевом уже шли бои, и можно было предполагать самое плохое.
Первый военный год жили относительно спокойно, не считая частых воздушных тревог и бомбёжек. Через Старый Оскол в одну сторону проходили потоки эвакуации, а в другую – шли на фронт эшелоны.
К лету 1942 года на подступах к городу начались бои. Бомбёжки многократно усилились, в городе, который возвышается на холме, было видно много пожаров, сильнее всего горели мельница и нефтебаза. Часто бомбили железнодорожный узел, который был недалеко от дома, полностью разрушили вокзал, депо. На это время всей семьёй уходили из Ламской слободы на окраину в Ездоцкое, где жила другая бабушка и родственники. А иногда приходилось прятаться ещё дальше, в Каплинском лесу.
В это время на несколько дней приехал Григорий Спиридонович, но бои приблизились к городу и ему пришлось уходить пешком со своим товарищем, поезда уже не ходили, железнодорожные пути были взорваны.
Источником новостей для жителей Ламской слободы был мужчина, дом которого был на соседней Речной улице. Сначала он прибежал и всех оповестил, что будут пускать газы. Плотно закрыли все окна и дверь, завесили их намоченными покрывалами и подстилками.
Потом он же сообщил о том, что немцы вошли в город. Все спрятались в подвале.
Это было 2 июля, немецкие войска прошли через город, а на востоке ещё продолжались бои, наши держали линию фронта.
Следом за немцами пришли мадьяры. Они носили жёлто-коричневую форму, в пилотках – перья. Они шарили по всем улицам и стреляли кур. У бабушки Тоси был красивый петух, которого не смогли спрятать – его и порешили. И тут же застрелили собаку, которая на них лаяла.
И потом мадьяры, бывало, шастали по округе, требовали яйца и молоко. Проломили доску в заборе, забрались в огород и стали собирать малину и крыжовник. А бабушка Паша это увидела и стала на них кричать, обзывая ворами и оглоедами – и они убрались восвояси несолоно хлебавши. Своим бабушка Паша говорила, что не боится этих басурман.
На постой в дом определили троих сербов, которых пригнали строить дороги и укрепления. Один из них был чистюлей, утром долго умывался, проливая и разбрызгивая воду. И баба Паша всегда на него ругалась. Хотя сербы эти были безобидные, довольно часто давали детям сахар, конфеты, печенье.
Полицейским поставили местного жителя, но он выполнял только распорядительные функции, и особо не усердствовал.
Заметив на речке и в подворьях большое количество гусей, немцы устроили на них облаву, а потом всех женщин собрали и погнали ощипывать убитую птицу. В том числе забрали и маму Тосю, её не было весь день, и младшие дети уже плакали. Вернулась она уже к ночи.
Пятерых детей надо было прокормить, и Тосе приходилось с соседскими женщинами ходить по окрестным деревням обменивать вещи на продукты. Один раз она, взяв Лидочку, пошла в дом к немецкому офицеру, который жил с русской любовницей. Офицера не было дома. Лида запомнила, что в одной из комнат стояла большая кровать, на которой лежала «немецкая подстилка», а над кроватью висела игрушечная обезьянка. Мама Тося обменяла у неё продукты на чёрный палантин, который ей когда-то привёз муж, Гриша.
А однажды немцами проводилась массовая облава, искали партизан. Осмотрели весь дом. Немец, возглавлявший досмотр, был очень внимательный. В коридоре из одной доски в полу выпал сучок и получилась сквозная дырка. Он вставил в неё ствол винтовки и то ли всерьёз, то ли просто желая попугать, многозначительно заявил, что через эту дырку можно стрелять. Но стрелять не стал.
Сестра Тоси Маня эвакуировалась с мужем, с собой они взяли только самое нужное, что смогли унести. Свои ценные вещи и украшения сложили в сундук, который закопали где-то в огороде, никому не сказав где. Закопанные вещи пыталась найти соседка, тайком рыскала по огороду, но так и не нашла.
Присматривать за домом Маня поручила сестре Тосе. Но дом очень понравился немцам, и в нём жили несколько человек. Когда они ушли оказалось, что пропали все хорошие вещи и мебель. Только позже у кого-то в другом доме случайно обнаружили пропавшую горку.
В конце января 1943 года, за несколько дней до прихода Советской армии стали чаще пролетать самолёты со звёздами. Дети радовались даже подпрыгивали: наши летят, будут бить фрицев!
Наши были уже на подходе – это определили по тому, что начала стрелять немецкая пушка, установленная по улице в одном из огородов под яблонями, чтобы её не засекли. Когда стрельба прекратилась, стали выглядывать из подвала. И через небольшое время появились наши в белых маскхалатах, на лыжах. Это было 5 февраля.
На следующий день люди прознали, что немцы на железнодорожной станции бросили несколько вагонов с продовольствием, и быстро ринулись туда с санками. Тося с соседками тоже пошли, и когда проходили к станции через посадки очень испугались, увидев убитого немца. Кто-то с него уже снял сапоги.
Город, практически полностью разрушенный, вновь стал прифронтовым перевалочным узлом и пунктом переформирования частей. В доме встал на постой наш офицер, он всегда приносил детям какое-то угощение и особенно полюбил самую младшую тогда из сестёр Ларису. Часто брал её на руки. А потом рассказал, что у него была маленькая дочь, которая погибла.
В 1944-ом изредка стал приезжать отец, Гриша. Он служил на Северо-Западном фронте, и был награждён за доставку боеприпасов к фронту орденом Красной звезды.
Лидочке как старшей дочери приходилось много помогать в уходе за младшими детьми. Больше всего хлопот доставлял Толик, который так и норовил куда-то залезть, отправиться без ведома к соседским друзьям. И попадал в ситуации, например, свалился в колодец, но слава Богу не пострадал. И её забота и внимание к нему остались на всю долгую жизнь…

Слово о маме. Жизнь как служение

Более 30 лет мама обучала детей в школе, заслужила звание «учитель-методист», а после её ухода на пенсию много раз слышала слова благодарности от своих бывших учеников. Ещё несколько лет она преподавала в Центре дистанционного обучения ЕШКО.
Это – только одна из частей её служения, а другие уже упоминались и ещё будут помянуты – служение мужу, семье и детям, внукам; да ещё и служение церкви, братьям по вере… А что это, если не служение Богу? На уровне, конечно, человеческом, но таком близком к ангельскому служению!
Мама – первый ребёнок, первая дочь в семье Таракановых. Она первая закончила педуниверситет и за ней пошли все сёстры (и их дети, и даже некоторые внуки), первая вышла замуж, первая родила ребёнка. Первая вышла на пенсию и помогала воспитывать детей и внуков своих сестёр-братьев. И первая из сестёр ушла из этого мира…
Когда я открыл коробку, в которой мама хранила открытки с поздравлениями, наверху лежали листочки с моим распечатанным рассказом «Стать железным».
Мама сохранила все мои письма, начиная с тех, которые я писал в Алжир ещё будучи школьником, оставшись на попечении дяди Толи – тёти Люды, а потом – бабушки с дедушкой в Старом Осколе.
Если бы не мама, то не было бы моих мемуарных опусов об учёбе в училище и первых годах службы на флоте. А вот позже, когда осел на берегу, сменив сферу деятельности, я сам стал реже маме писать, и её письма не сохранил. И этот период во многом стёрся из памяти…
Она никогда никому не докучала, а только любила и беспокоилась, и конечно переживала.
Любовь верит всему и всему находит причину – сын занят, у него семья, свои заботы… даже когда сын занят собой и просто забывает.
Когда отец писал свои мемуары «Моя жизнь: трижды по тридцать» мама искала нужные даты и подробности, о которых он забыл, или узнавала их у кого-нибудь. Потом переписывала его «каракули» и редактировала.
Она всегда старалась никому не мешать, часто ущемляя себя. И наоборот – всегда стремилась что-то кому-то сделать, послужить благу своих ближних.
Очень маме нравилось на даче. Пока были силы, за что только она ни бралась – именно так, проще записать за что не бралась. И работала до последних сил, потому что для идеального порядка в её представлении сил требовалось немеряно…
И не только родным служила, многое делала, даже когда не просили.
Ольга Владимировна из дома напротив отметила:
– я в вашей маме видела только добро и стремление сделать лучше другим… Она всегда помогала чем могла, когда просили и когда не просили. Помню, как она упала, когда мыла лестницу в подъезде...
Мама меня, конечно, когда-то в детстве за что-то ругала, упрекала, воспитывала, но я этого… не помню. Абсолютно. Не было никогда и ни за что ни оскорбления, ни унижения, ни сравнения с кем-то, кто чем-то лучше, – не говоря о каком-то отторжении с её стороны! Даже когда я что-то вытворял.
Сейчас я понимаю – это любовь. Сейчас хочется сказать: мамочка, прости за тревоги и страдания, что я принёс! Это мне хочется сказать из осознания своей вины – а она уже сразу прощала, находя сама причины и оправдания, радуясь редким письмам, звонкам, ещё более редким приездам.
Это только на собственном опыте, испытав на себе состояния родительского сердца.
Последние годы пытался это исправить… Но хочешь как лучше – а получается как всегда...

Слово о маме. О материнской любви

Это при жизни мы такие беспечные… А перед лицом ухода близкого человека в мир иной, в иное состояние, начинает проясняться и объясняться то, что по беспечности было даже не замечено…
Я, такой уже старый и седой, даже при слове «мама» становлюсь ребёнком… Как тяжело – и как хорошо… Такое может быть одновременно?!
В любви – может!
Когда ощущаю такое соединение с мамой, то почему-то вспоминаю, как я с ней ходил собирать боярышник на Белую гору – так называли это место за городом, ниже старой улицы Садовой. Там был удобный проход к меловым горам, покрытым участками леса. Ходили вдвоём – по-видимому тогда, когда отец учился в Москве на курсах. И вместе с картинкой с кустами боярышника появляется другая – подснежники, которые в том же лесу торчали из листвы, а в низинах меловых гор ещё кое-где пятнами белел снег… Разные времена года – а тоже одновременно…   
Я знаю: никто не будет любить меня так, как мама. В разное время, но – одновременно!
И сейчас – и я, и все близкие НЕ потеряли её любовь, а наоборот – нашли, приобрели. Точнее, снова ощутили и ясно раскрыли. Так ясно, как может быть только в свете любви. Раскрыли именно в таком, высшем качестве её любви! И теперь никогда не потеряем – «любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится»…
Мама была и есть заодно с любовью, вместе с любовью – и значит, вместе с нами!
И чтобы сохранить в себе её любовь, надо тоже любить. И быть с ней вместе в пространстве любви – «быть на связи», – пусть без слов… Слова ведь – не главное! Главное – это любовь, которая ощущается без слов. А слова ненароком сбивают, путают и бывают лишними… Потому что часто не умеем, не можем выразить того, что ощущаем.
Говорят: над нами Бог. Но если мы любим, Бог не над нами, Он – в нас, мы – в Нём, и Он – проникновенен между нами! Бог – это общее, соединяющее, творящее добро, вневременное – вечное! И больше ничего не надо! С этим ощущением Бога будем и в Нём останемся! Аминь!

Слово о маме. Испытание старостью

"...когда-нибудь, устав болеть,
душа вдруг тихо улыбнётся..."

Последнее время мама всё больше сидела, слегка раскачиваясь. Сидела часами. Когда спрашивали, что она делает, отвечала: я молюсь.
О чём она молилась, мы можем только предполагать. Может быть, когда-то об этом узнаем… Бог знает! Может, она разговаривала с Ним и просила: или облегчить все телесные мучения, или уже их прекратить и забрать её от них?
Она очень переживала, если случались стариковские оплошности, она ведь была фанатом чистоты… Говорят: старость – не радость. Чаще всего старость становится испытанием веры и любви – увы…
Когда мама смотрела на себя в зеркало, часто говорила: какая я стала страшная! Однако постаревшим было только лицо, а тело сохраняло белизну и гладкость.
Ещё она иногда говорила: что-то долго я уже живу.
Или: тяжело как стало жить… не хочу быть обузой.
Она перестала смотреть турецкие сериалы, которые когда-то ей нравились. И всё говорило о том, что её перестало волновать то, что в этом мире происходит. Она углублялась в себя, в молитве жила своей внутренней жизнью.
Периодами у неё наступали просветления в плане интереса к жизни. Она вспоминала свою жизнь в молодости, перед новым 2024-м годом рассказывала, как училась в университете в Воронеже, какие у нее были подруги и ухажёры.
27 декабря, поздравляя с днём рождения брата Толю, говорила ему о том, каким он был в детстве, как они жили и как ей было тяжело за ним, таким шустрым, смотреть. А она за него отвечала как старшая, ведь в семье было шесть детей.
Заряд жизни маме давали встречи с близкими, приход знакомых по церкви. Как-то при поездке в город она увидела свадьбу и это так её взбодрило… Конечно же, она хотела жить, но не в таком состоянии… И конечно знала, что Бог усмотрит, а прежнего уже не вернуть, и следует только на Господа надеяться.
Доверие к Богу не подорвало даже страшное испытание, которое ей пришлось перенести. Даже при изнуряющей болезни она всегда ожидала, когда и как на ней явятся дела Божии, как сказал апостол Иоанн: «не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нём явились дела Божии».
И молилась, благодаря за благо. Но неисповедимы дела Господни и далеко не всегда нам приятны, но все они – во благо душе, в очищение, а то и в восхищение (говоря в старом смысле этого слова – подъёма ввысь). Увы, Бога менее всего «интересует» благо для бренного тела. Мама испытание выдержала, преодолев самое опасное искушение – неприятие своей судьбы, за которым может последовать утрата любви к Богу. Страданиями с неимоверным терпением она искупила ещё может быть оставшиеся, только Богу известные «долги», обременявшие душу.
Как в псалмах, особенно ею любимых: «Он сохранил душе нашей жизнь… Ты испытал нас, Боже, переплавил нас, как переплавляют серебро» (Пс 65); «Не умру, но буду жить и возвещать дела Господни… Вот врата Господа; праведные войдут в них … это – от Господа, и есть дивно в очах наших» (Пс 117).

Слово о маме. Похороны – не прощание

4 января 2024 года. С ночи шёл снег и покрыл чистой белизной землю, которая до этого была непокрытой и тёмной из-за предшествующей оттепели.
Мама лежала со спокойным лицом... Умиротворённым – это слово рисует его лучше: как будто просто уснула… Вот только падающие снежинки на нём не таяли.
Руки сложены на груди, в руках крестик.
Рита заплакала, поцеловала лицо и руки, поправила белый саван.
Пастор, прочитал подобающую молитву и сказал утешающие слова о том, что мама – она уже в любящих руках Господа.
Я смахнул со лба мамы снежинки, поцеловал. Потом поцеловал руки, которые когда-то меня носили и кормили, успокаивали и ласкали. Не хотелось верить, что эти любящие руки уже не обнимут… И до сих пор не верится! Ведь до сих пор чувствую, что мама со мной, только где-то за спиной… Или уже даже во мне самом, в моих чувствах и ощущениях? Это не просто память, это много объёмнее и сильнее… Это единение душ в любви, тихое, но поглощающее, неизбывное!
Вот только когда гроб закрыли, понесли и опустили в могилу, из подсознания прорвалось острое чувство потери – чувство оставленного сына, плоти от плоти… Заныло сердце… Но ничего не сделаешь, для всех нас этот мир – только поприще.
Снова запел хор, и слова о Господе Боге направили душу к Нему, Который всех нас принимает. Мама и ушла – к Нему, а тело предаётся земле…
Да, не хочется, чтобы она уходила, но обратной дороги нет, есть только дорога ТУДА, и мамочка её уже прошла. В душе живёт её образ – а значит она живёт во мне и со мной. Нужно только хранить в чистоте свою душу, чтобы была достойной её чистоты… И не только её – ведь она сейчас с Тем, в Кого верила, Кому доверилась вся без остатка, – Его, Господа надо быть достойным. Ведь в Нём, в Его вечности мы будем вечно вместе!
…А между тем комья смёрзшейся глинистой земли гулко ударяли по крышке гроба, и снова ущемило душу: зачем её беспокоить?! – и я бросил комок по краю могилы, сбоку… Но и мой комок зацепил край крышки… А мамы ведь там уже нет!
Вечером вслух читали духовный дневник мамы, который она вела с 2006 и до 2019 года. В нём – молитвы ко всем семейным датам: дням рождения, дням бракосочетаний и др., а также благодарение Господу по всем другим событиям семейной жизни.
Отец удивлялся глубине и наполнению её молитв. И потом покаялся, что считал себя главнее и важнее в вопросах веры, и вот теперь только понял, что сила веры – не в продвинутости или полноте умственных словесных построений, а в самой вере с отдачей всего себя без остатка Богу.
И я поймал себя на том, что я ведь тоже… Укрепился немного в словоблудии – и сразу впал в тщеславность, а с верой-то как-то так… маловато!
Рита вспоминала: когда она приезжала, то при отъезде мама всегда выглядывала в окошко, крестила её и смотрела, пока она не сядет в машину и не тронется. И даже физически ощущалась её молитва.
И мы когда уезжали – мама всегда была на балконе или выглядывала в окно, а губы вместе с сердцем творили молитву…
В комнате за дверью на книжной полке мамой был сделан «иконостас» из фотографий детей и внуков. И она долго молилась, стоя там. Как-то раз Рита не могла маму найти, стала обходить всю квартиру и обнаружила стоящей у полки… за дверью её не было видно.
«Когда мои руки не могут обнять тех, кто в моём сердце, – я обнимаю их своими молитвами» – она именно так и делала...
Светлых и радостных тебе обителей, мамочка! Ты даже своим уходом обратила нас прямо к Господу, к Которому взошла!

Слово о маме. Мы соединяемся в любви

Как только осознаешь, что главное в мире не материально, а духовно, тогда понимаешь: не было бы «смерти» – не было бы и любви. И понимаешь, что мир – это цикл, этап пути к Богу любви.
Мы приходим в этот мир с определённой целью, и у каждого свой срок земной миссии. Духовная же миссия живёт вечно.
И когда помним, что жизнь в мире этом не вечна, а «смерть» учит ценить каждый день, проведённый на Земле, каждое мгновение, подаренное Богом, – то ценим возможность каждый день наслаждаться общением друг с другом, стремимся не копить обиды и претензии, а стремимся просто любить и радоваться мелочам.
Бог не разделяет, даже когда забирает душу человека из этого мира, а только соединяет Своей любовью. Он соединяет нас на земле памятью и записью в душе, как на файле. А если в душе пребывает дух – то соединяет в поле духовном, в вечном!
Этот факт не требует веры – это ощущается без веры! Это ощущается, потому что дух «проникает до состава костей», до подсознания.
А тем более дух проникает через потерю – душа тогда открыта и взбудоражена, хоть в вере, хоть без веры… Духом будится извечно вложенное в человека чувство, будится частица Божественного – точка в сердце, которая Божественное ощущает.
У каждого есть предел земной жизни, и Господь забирает человека только тогда, и только в том случае, когда это наилучший момент для перехода его души в вечность. Мы ещё не удостоились раскрывать Божие провидение, и нам неведомы явления воли Его. Но мы верим, что Отец наш небесный всё соделает для блага души – для её спасения.
Во Христа уверовавшие ко Христу идут, возлюбившие Его в Его любви пребывают.
В Новом завете с псалтирью, подаренном мамой, приклеена бумажка:
"1)возлюби Бога твоего всем сердцем твоим и всем разумением твоим;
2)возлюби ближнего твоего, как самого себя".
Эти две заповеди Иисус Христос назвал первейшими и наибольшими.
По ним мама жила и жизнью своей их как могла проповедовала. И она пребудет в этой любви, и мы с нею соединены любовью, и не расстанемся вовек!
Не просто соединены памятью, которая стирается, а любовью, которая живёт вечно, ибо это высшее СОстояние – СОвместное стояние с Господом.
Вот для меня мама была далеко – там, где она жила, в Белгороде.
А сейчас она всегда поблизости, рядом – и уже там, где я живу.
А когда в душе вижу маму, её образ во мне – я вспоминаю Христа.
А когда вижу образ Христа – то вспоминаю и поминаю маму.
Мы вместе, а с Господом – будем вместе в вечности!
«Верующий в Сына Божия имеет свидетельство в себе самом; … Свидетельство сие состоит в том, что Бог даровал нам жизнь вечную, и сия жизнь в Сыне Его.
… Сие написал я вам, верующим во имя Сына Божия, дабы вы знали, что веруя в Сына Божия, имеете жизнь вечную...» (1 Ин 5).
В книге А. Крона "Дом и корабль", которую я раскрыл на 40-й день её ухода, оказалась закладка, написанная мамой:
"Да будет Господь с нами, и мы с Ним повсюду и всегда!"
На ней ведь написано главное, что нас спасает в этой жизни... Она знала, что когда-нибудь увижу эту книгу на полке и буду перечитывать...
Вот сейчас посмотрел на фотографию мамы, и меня обдала тишина… Такая глубина тишины, и мысль одна только: она, если не здесь, пусть в каком-то другом пространстве, – но она рядом!
Время от времени, особенно когда сижу рядом с её фотографией и бросаю на неё взгляд, возникает ощущение, словно бы в меня вошло что-то такое, чего лишь мгновение назад не было, какое-то непонятное существо, которое не является мною и в то же время бесконечно моё… И чувствуется тепло. Она! Это её любовь.
Это длится недолго, и потом жизнь возвращает тебя в свою реальность, продолжает перемалывать своими жерновами и возвращает к боли... Да, боль остаётся, её не стереть. И ничего уже нельзя исправить. Но смерть фиксирует только прошлое. Где её жало? Разве в чём-то есть её победа? – нет, победа оставлена за нами, если будет Господь с нами, и мы с Ним ПОВСЮДУ и ВСЕГДА.
Мама ушла, но оставила то, что побеждает повсюду и всегда – Любовь. И не только оставила, но и продолжает излучать! Свою любовь к Богу она направила на нас – как будто луч света, и с ощущением тепла.
Бог не разделяет, даже когда забирает душу человека из этого мира – Он и тогда соединяет Своей любовью. Он соединяет нас на земле памятью и записью в душе, как на файле. А если в душе пребывает дух – то соединяет уже в поле духовном, в вечном!
Этот факт не требует веры – это ощущается без веры! Это ощущается, потому что дух «проникает до состава костей», до подсознания.
А тем более дух проникает через потерю – душа тогда открыта и взбудоражена, хоть в вере, хоть без веры… Что имеем – не храним, потерявши – плачем… Начинаем ценить только то, чего лишаемся. Что забывали, игнорировали, упускали. А духом будится извечно вложенное в человека чувство, будится частица Божественного – точка в сердце, которая Божественное хоть как-то ощущает. Если ты ещё духовно жив.
Память когда гложет и стыдит, а когда умиляет. Вызывает когда слёзы, а когда улыбку. Но память уходит вместе с нами… А нужно только одно – ощущать любовь – такую, какая соединяет всех вместе, которая долготерпит, милосердствует, не превозносится, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Которая никогда не перестаёт.
Она и только она дойдёт до мамы, попадая в свет её любви!
Отразим же в своей любви свет её любви к нам, чтобы светлый мамин лик засиял перед Господом, а душа её вознеслась и пребывала в свете Его любви!