Воспоминания врача Скорой помощи. Ч. 1. Из жизни с

ИЗ ЖИЗНИ СЕЛЬСКОГО ТАБИБА*

1

       Автор этих строк - коренной сельский житель, который родился и вырос в татарской деревне (потом райцентре, а сейчас - небольшом городке) и работаю здесь до сих пор. У нас очень красивая природа – речка, поля, луга, леса, холмы и здесь живут дружные, трудолюбивые люди. Одна русская поговорка молвит: где родился там и пригодился. Вот и я как раз из этих, которые пригодились. А другая татарская пословица говорит: чит илне макта, уз илен дэ яшэ (чужбину хвали, но на родине живи. - Здесь и далее пер. с тат.).
        Моя скромная персона давно на пенсии по возрасту и наличия хронического заболевания. Меня нет в официальном штате нашей ЦРБ, так как я работаю по «плавающему» трудовому соглашению с администрацией больницы. Бывает так, что я болею подряд по два-три месяца или ложусь в профильное отделение Республиканской клинической больницы в Казани, но потом могу проработать целый год без отпуска. К сожалению, обострения в последние годы бывают всё чаще и чаще, но я держусь, как советует нам руководство страны.
       Я люблю свой край, работу, людей и привык трудиться с детства. Туган жирне сакларга киряк, аны яратып кына булмый (родную землю надо сохранить, а не просто любить) - напоминает ещё одна татарская пословица. Начальство меня ценит и уважает, и всегда идёт навстречу по всем вопросам, и это голая правда, но не потому, что мы все тут одноклассники, соседи и родственники, а потому что я безотказный, всегда трезвый и добросовестно исполняю свои служебные обязанности. И ещё я человек скромный и никогда не кричу о своих «подвигах» на каждом углу. Зачем? Аллах (или Бог) всё видит и слышит и каждому воздастся по заслугам его.
       Проблемы у нас в ЦРБ те же, что и везде в России. Не всегда хватает лекарств, оборудования, кадров.   Молодёжь всеми правдами
*Табиб – врач (пер. с тат.).
и неправдами стремится уехать или в столицу или другой крупный город. Чтобы этого не происходило, правительство нашей республики и руководство города принимают определённые программы для решения кадрового вопроса. Молодым врачам выделяются земельные наделы, выдаются льготные кредиты, строятся дома коттеджного типа. Худо ли бедно ли, но вопрос потихоньку решается. Кроме того, у нас есть приезжие врачи и средний медперсонал из соседних республик и даже других регионов. Они рассказывают, что у них там дела обстоят значительно хуже.
       Что касается меня, то я работаю и в поликлинике, и в стационаре. Там, где на данный момент наиболее горячо. Надо сказать, что сельский житель - не чета городскому и просто так к врачу не придёт. Много случаев трудных и запущенных. Когда спрашиваешь: почему не пришёл или не пришла на приём раньше? – говорят, что было много работы по хозяйству. В поликлинике случается так, что принимаю больных с шести утра и до позднего вечера. А что поделаешь? Человек за тридцать километров из района приехал, неужели отправлять его обратно? Народу бывает много, но все терпеливо сидят, ждут, понимают ситуацию. Пожилых людей и инвалидов я принимаю в первую очередь. А если больной неотложный – сразу направляю в стационар. Прямо в кабинете и завтракаю, и обедаю, и ужинаю. Кормят на работе за счёт больницы, что очень удобно и по-человечески. Если кто из врачей заканчивает приём своих больных раньше, то идёт на помощь к другим коллегам. У нас так принято и это для нас норма поведения. Дус – акчадан кыймэтрэк, что означает: друг – дороже денег.
       Стационарная работа - тоже не сахар. За день измотаешься так, что ноги не держат. Надо обойти все отделения, проконсультировать пациентов, назначить лечение. Иногда на помощь зову «тяжёлую артиллерию» - своего заведующего или более опытного коллегу, хотя мой врачебный стаж сорок с лишним лет. Я не стесняюсь спрашивать и советоваться, потому что за каждым трудным случаем стоит живой человек. И ему надо помочь, во что бы то ни стало. Так мы учимся друг у друга профессии и житейской мудрости.
        За годы работы в ЦРБ я «освоил» и другие специальности. Часто обстоятельства складывались так, что мне и крючки приходилось на операциях держать, и роды принимать, и даже трахеостомию делать. Всяко бывало. В реанимации, по несколько суток, безвылазно сидел рядом с инфарктными и инсультными больными, пока у нас штат полностью не укомплектовали. Когда надо было - мыл полы, выносил судна, перекладывал и «перестилал» лежачих пациентов. Я не жалуюсь, а думаю, что мне всё это пошло только на пользу. Учиться никогда не поздно и учиться надо всю жизнь. У нас работа такая.
       Если в поликлинике и больнице всё  относительно спокойно, я выбираю день и объезжаю на участке хронических больных, состоящих на учёте. И своих и чужих. Там тоже по-разному бывает. У кого-то чай попьёшь, а у кого-то - семь потов сойдёт, пока перевязки сделаешь или пункцию. Вечером домой едешь – засыпаешь за рулём от усталости. Один раз даже гаишник остановил, думал, плохо мне. Молодец парень, разобрался в ситуации, сам сел за руль моего старенького авто и довёз до дома! Даже денег не взял. Вот какой у нас народ!  Потому, что: кош канаты белэн, кеше дуслык белен кэчле (птица сильна крылом, а человек - дружбой).
       Мы с женой живём душа в душу тридцать пять лет в доме, каковой когда-то построил мой дед. У нас двое сыновей, которые выбрали разные и другие специальности, но не врачебные. Старший женился на русской, младший – на башкирке. И что? Мы не националисты какие, кого наши дети выбрали – стали нам дочерями. Татары, вообще, очень доброжелательный и миролюбивый народ. Сношеньки - красавицы, скромные, трудолюбивые, порядочные. Сейчас у нас четыре внука-школьника. Для каждой новой семьи мы сделали по большому пристрою так, чтобы они оба и наш дом были под одной крышей. По воскресеньям все собираются у нас на большой семейный обед с татарской национальной кухней: баранина с шурпой, домашняя лапша, треугольники, кош теле, баурсак, кыстыбый. Обсуждаем насущные проблемы, строим планы на будущее, кушаем от души и пьём чай с травами. Всё построено на взаимном уважении и доверии. Ни у кого нет камня за пазухой, никаких секретов или плохих мыслей. Все вопросы решаем с пользой для дела и человека, как говорится: кумэк кутэрсэ, кулне кучерер (если вместе взяться, то можно озеро перенести). Так и живём.
       Я окончил ...
2
      
       …Ранним утром мы сидели в ординаторской терапевтического отделения ЦРБ и писали дневники в историях болезни. Вместе с заведующим, нас тут трудится пять врачей, трое из которых совмещают с приёмом в поликлинике. Сегодня – большой обход с доцентом-консультантом, который накануне прибыл прямиком из Казани. Мы – подшефный район медуниверситета, поэтому вниманием со стороны вуза не обижены и, честно говоря, очень рады такому факту, поскольку помощь нередко бывает эффективной и информативной: эйрэну бервакыттада сон тугел (учиться никогда не поздно). Нашу ЦРБ периодически посещают профессора и доценты хирургических и терапевтических кафедр, от которых  сельские врачи узнают новейшие методы обследования и лечения, а также тактику ведения сложных больных с коморбидной и интеркуррентной патологией. Мы, конечно, тоже не «пальцем деланы» и «щи лаптем не хлебаем», но умного человека послушать завсегда приятно, а поучиться у него – очень даже полезно. Не хотелось, чтобы о нас говорили: яше куп тэ, акылы юк (летами ушёл, а умом не дошёл).
       Каждый врач нашего отделения уже провёл свой, «внутренний» обход пациентов: измерил артериальное давление и пульс, послушал сердце и лёгкие, пропальпировал живот, собрал небольшой анамнез и объективно оценил эффективность проводимого лечения.  Все эти данные необходимо быстро и грамотно занести в историю болезни, а заодно написать выписывающимся больным эпикриз, другим - скорректировать назначения и определить дополнительные методы обследования.
       Мы сидим, скрипим ручками, изредка переговариваясь по делу между собой, поскольку: тимерне кызуында сук (куй железо, пока оно горячо). В ординаторской вкусно пахнет  свежезаваренным чаем с травами, а в середине отдельного стола лежит полушар чак-чака – татарского национального блюда в виде «кругляшков» теста вперемежку с мёдом. Но это всё потом, сначала – работа.
       Вдруг, в конце больничного коридора, послышался шум, который по мере приближения к ординаторской, стал нарастать и сопровождаться каким-то дополнительным стуком. Дверь  распахнулась, и на пороге возник невысокого роста деревенский бабай с палкой в руке, верхней одежде и грязных сапогах. Следом за ним в проёме возникла возмущённая санитарка, которая, вероятно, пыталась его удержать и не пускала в отделение в таком виде. Руки у бабая тряслись, на глазах блестели слёзы, а губы уже почти беззвучно выговаривали одно слово: хайваннар… хайваннар… (сволочи… сволочи...).
       Мы бросились к бабаю, помогли раздеться, усадили на стул, накапали валерианы и пустырника, налили чашку горячего чая и стали успокаивать как могли. В татарских деревнях к людям пожилого и старческого возраста относятся с особым почтением и уважением, поэтому такое поведение неожиданного посетителя никого из нас не могло оставить равнодушным. Тем более, что все мы его хорошо знали. Это был наш бывший восьмидесятилетний больной, которого неделю назад отправили в столицу на консультацию с подозрением на опухоль брюшной полости. Немного успокоившись, бабай рассказал нелицеприятную историю о своих долгих и унизительных мытарствах в столичных лечебных учреждениях, где он так и не получил ни необходимых консультаций, ни обследований, ни, соответственно, никакого лечения.
       Его не госпитализировали, потому что нет свободных мест. Не обследовали, ввиду длинных очередей на недели и месяцы вперёд. Не лечили, так как нет необходимых лекарств. Были коммерческие альтернативы, но цены там оказались просто запредельными. С тем и вернулся несолоно хлебавши. И всегда и везде, по его мнению, были виноваты жестокие, малограмотные и заносчивые врачи: не выслушали, не помогли, не вникли в ситуацию. Да… дела…  Халык эйтсэ хак эйтер (народ всегда говорит правду). В это время в ординаторскую вошёл доцент-консультант и, узнав в чём дело, клятвенно заверил бабая, что непременно ему поможет, как только вернётся обратно и договорится с руководством РКБ. На том и порешили. Мы тронулись на обход, а успокоившийся и даже повеселевший пожилой человек отправился домой.
       После пятичасового обхода с персональным разбором больных отделения, все вернулись в ординаторскую и продолжили обсуждение. Многие из нас, в своё время, будучи студентами, учились у доцента-консультанта, и уже тогда он обращал на себя внимание энциклопедическими знаниями по терапии и мастерством клинической логики. Он «читал» больного как открытую книгу, обращая внимание не только на внутрибольничное течение какой-либо нозологии, но и мелочи, от которых нередко ускользало внимание других врачей. К нему обращались за помощью в самых сложных и запутанных случаях и он, пусть не сразу, но в конечном итоге, всегда выходил победителем из схватки с болезнью. Доцент запросто мог стать профессором или академиком, но, выходец из бедной многодетной крестьянской семьи одного из самых отдалённых районов республики, был в моральном (и материальном) ответе за младших братьев и сестёр, которых надо было выводить в люди. К тому же, он был напрочь лишён тщеславия, надменности, амбициозности  и очень прост в общении с коллегами и больными. В отличие от некоторых других бутафорских и заносчивых консультантов, мы его очень любили и уважали. И, наконец, он никогда не брал ни наших кучтэнэчлэрне (подарков) на дорогу, ни подношений от больных.
       Мы закончили обсуждение и принялись за чай. Доцент сказал, что поедет домой завтра утром на первом автобусе, а сейчас хотел бы услышать нашу точку зрения ещё по одному непростому вопросу. Видя недоумение на наших лицах, он пояснил: всё это время у него из головы не выходил бабай, которого он утром застал в ординаторской. Разные мысли приходили ему в голову во время обхода – одни он гнал, как прокажённых; другим было трудно возразить; а третьи – словно играли на струнах его души. Учитель извинился за то, что задерживает нас в больнице (рабочий день к тому времени уже закончился) и, если у кого-то из нас есть неотложные дела и уйдёт, то не обидится. Сам он кратко изложит собственные соображения по некоторым вопросам, «представляющим взаимный интерес» и хотел бы узнать наше мнение. Крайне заинтригованные, мы молчали. Как говорится: йэзне дэ ак иткэн – уку, сузне дэ ак иткэн – уку  (век живи – век учись). И тогда он начал своё повествование.   
       Есть такая старая притча. Поспорили как-то два человека и в поисках истины пошли к мудрецу. Тот выслушал первого и  сказал: ты – прав. Потом узнал мнение второго и молвил: и ты прав. Мимо шёл прохожий. Услышал мудреца и спросил: как же так? И этот прав,  и другой прав; разве так бывает? А мудрец ему в ответ: и ты тоже прав.
       Сейчас многие больные ругают врачей, медсестёр и иже с ними – и такие они, и сякие, и равнодушные, и безграмотные, и до денег жадные. Куда только жалобы не пишут – от Минздрава и губернатора – до Президента России и, в поисках справедливости, подают в суды многотысячные иски. И их солидарно поддерживает значительная часть населения страны, которая как-то, где-то, хотя бы раз или вскользь имела дело с отечественной медициной. Речь идёт не только о тотальном неуважении медицинских работников, но и даже какой-то озлобленности тех, кто обращается за помощью.  И не кран там починить, или колесо поменять, а здоровье своё спасти, а иногда и жизнь. В нашей стране имеется также социальное неравенство врача и пациента – различные гарантии и права, которых мало у первых и много у вторых.
       Нам, врачам, горько и обидно слушать такие незаслуженные обвинения в свой адрес. Особенно тем, кто трудится честно и добросовестно, до конца выполняя свой профессиональный и гражданский долг. По крайне мере, делает всё, что в его силах. Но, откровенно говоря, есть в наших рядах и такие медицинские работники, которых не то, что уважать – гнать надо поганой метлой из медицины. Они халатно относятся к своим профессиональным обязанностям, имеют неглубокие, поверхностные знания и нечисты на руку.
       В сложившейся ситуации, многие коллеги не выдерживают оскорблений со стороны пациентов, морального давления руководства  лечебного учреждения, несправедливых решений судов, предвзятого отношения чиновников от медицины, невыносимых условий труда и увольняются с работы или уходят из профессии вообще. И таких врачей можно понять. Но всегда ли мы объективны по отношению к больным людям, обратившимся к нам за помощью? Был ли кто-нибудь из нас «по ту сторону баррикад»? Каково оно – находиться в «шкуре» больного человека? Только давайте сразу условимся, что не будем сейчас говорить о крайностях - хулиганах, нападающих на медработников; сутягах-кляузниках, желающих наживиться за «неправильное» лечение; искателей «справедливости», жаждущих засадить «врачей-убийц» и пр.
       Почему собака бывает кусачей? Правильно! От жизни собачьей. Представьте себе такую ситуацию. Допустим, жил-был человек, не молодой, но ещё и не старый. Работал, воспитывал детей, обеспечивал семью, имел небольшой, но стабильный заработок. Так сказать, среднестатистический россиянин. Вдруг у него заболел, например, живот. Пока терпимо, потом всё сильнее и сильнее. Этот человек никогда и ни на что не привык жаловаться. Сразу к врачу обращаться не стал, нашёл в домашней аптечке и стал принимать анальгин, но-шпу и т.д. Соседи дали кое-что «посильнее». Через некоторое время анальгетики и спазмолитики помогать перестали, пришлось идти в поликлинику. Дежурный терапевт исключил острую патологию и записал больного на приём к участковому врачу. Не сразу, а через несколько дней. Ещё дал рекомендации и талончики на общий анализ крови, мочи, ЭКГ, рентген и пр. Время до встречи с доктором участка проходит в беготне и ожидании в очередях на выполнение анализов. Есть, правда, вариант платного медицинского центра, но цены там, к сожалению, большинству больных не по карману. Дальше – больше. Лекарства кончились, в аптеке без рецептов ничего не дают, боли усилились. Зарождается недовольство существующими порядками в медицине, о которых до болезни доносились лишь отголоски по радио и из «зомби-ящика».
       Наконец,...
       
3

       Городом мы стали сравнительно недавно, а потому продолжаем считать себя сельчанами – по духу, а не по прописке. По своей сущности я, если можно так выразиться, пасторальный житель и горжусь этим. Мои родители были сельчанами, и их предки тоже. Отец умер от инфаркта миокарда за рулём комбайна во время уборочной страды, а мама – от рака, поскольку всю жизнь занималась сельхозхимией.
       До третьего класса я вообще не умел писать по-русски, а чтобы помочь семье – помогал деревенскому пастуху и ухаживал за колхозным стадом. По вечерам я переписывал на обёрточную бумагу сочинения русских писателей – Чехова, Толстого, Тургенева и др. и читал их вслух до хрипоты, чтобы избавиться от акцента. Школу я окончил без единой тройки и без всякого блата самостоятельно поступил в мединститут. Не знаю почему, но я всегда мечтал быть врачом.  Да, я не стал Боткиным, Захарьиным или Склифосовским, но сейчас, на закате своей жизни, понимаю, что сделал правильный выбор, потому что с детства имел природную склонность к состраданию и искреннее желание в помощи страждущему. Моя фамилия не войдёт в анналы отечественной медицины, но сотни людей, которым я спас жизнь, надеюсь, будут вспоминать сельского врача добрым словом и с благодарностью, а это и станет для меня высшей наградой за всю мою многолетнюю врачебную деятельность.
       …Каждое утро, ровно в семь, я выхожу из дома и иду пешком на работу в ЦРБ по центральной улице нашего небольшого городка. В любую непогоду, в любое время года, если, разумеется, не на больничном, не дежурю или не на патронаже районных пациентов. До больницы около трёх километров, минут сорок ходьбы. Этой многолетней привычке почти полвека. Как же так? – может кто-то спросить. Врачебный стаж – сорок лет, а остальные десять откуда? Поясню. В школьные годы, по вечерам, я «халтурил» кочегаром в больничной котельной, которая в шестидесятые-семидесятые годы отапливалась углём. Там же делал уроки, ужинал и оставался ночевать. За это мне платили шесть рублей пятьдесят копеек в месяц. По тем временам, для школьника, это были довольно неплохие деньги и хорошее подспорье для родителей. Ну, а в студенческую пору, по возможности, подрабатывал медбратом в стационаре и здесь же проходил сестринскую и врачебную практики.
       В это раннее время суток центральная улица, или, как я её называю – «Дорога судеб» - напоминает Бродвей: два диффузных человеческих потока спешат навстречу друг другу. Многие здороваются кивками головы или за руки, кто-то отходит в сторонку и быстро обсуждает текущие вопросы, третьи – театрально отворачиваются, не желая приветствовать идущего навстречу. Вот потому-то я так и называю нашу главную авеню, поскольку двигаясь по ней, мне всегда приходят в голову эпизоды из «Дороги судьбы» О. Генри или «Дороги судеб» Андрея Васильева, но, в отличие от персонажей указанных произведений, всегда знаю конечную точку своего пути.
       Меня приветствуют и незнакомые, и знакомые люди. Вот «проплыл» больной с сахарным диабетом, которому мы с трудом скорректировали сахар крови. Чуть поодаль «язва желудка» прячется за спиной впереди идущего человека – никак не можем уговорить её на операцию. Сбоку, вполоборота ко мне стоит «бронхиальная астма» и дышит ингалятором – тоже не любительница ходить по больницам. Останавливаюсь, спрашиваю: не нужна ли помощь? Получив отрицательный ответ, но, оценив её относительно удовлетворительное состояние, продолжаю движение. Впереди замаячила знакомая женская фигура, от  которой я и сам хотел бы спрятаться, но ничего не получается – идёт на таран, как танк. Это жена одного из моих многочисленных больных с перенесённым инфарктом, стенокардией, гипертонией и пр., пр., пр., с которым связана не очень-то приятная в определённом смысле история. Женщина останавливается прямо у меня на пути; отступать  поздно, «притормаживаю».
       После обычных взаимных «Исэнмесез!», «Хаерле иртэ!» («Здравствуйте!», «Доброе утро!») начинается диалог о состоянии мужа за последние несколько дней. Спутницу жизни интересует: как принимать новое лекарство, что делать в случае рецидива болей и когда можно будет прийти на приём? Отвечаю по пунктам и замечаю намёки на улыбку в уголках её рта. Сам еле сдерживаюсь, чтобы случайно не улыбнуться, но, собрав всю свою волю в кулак, сохраняю проникновенное и доброжелательное выражение лица. Так эта женщина до сих пор ничего и не поняла. «Консультация» длится чуть меньше минуты, но стоило нам разойтись, как на моём лице появляется горькая улыбка и нахлынувшие воспоминания накрывают с головой. Идущие мне навстречу люди «рефлекторно» начинают улыбаться и здороваются уже с удвоенной энергией. Нет, надо снова принять вид озабоченного и торопящегося на работу человека, а то подумают, что у доктора не всё в порядке с головой. Всё, пришёл в норму и продолжаю путь, а сам всё вспоминаю и вспоминаю ту давнишнюю историю…
       Случилось это ранней весной, когда появились первые проталины, зазвенела капель и прилетели грачи. Я сидел в кабинете поликлиники и принимал больных, которых, в связи со снежной «кашей» на сельских дорогах, в тот пасмурный день было не очень много. Открылась дверь и в комнату влетел запыхавшийся заведующий поликлиникой, что само по себе не предвещало ничего хорошего. Короче: двоюродному племяннику по линии младшей сестры его жены плохо с сердцем; все врачи и сам он заняты приёмом и текущим косметическим ремонтом, а потому он просит меня «сгонять тут недалеко» на больничном уазике и посмотреть больного. Всех моих пациентов примет врач в соседнем кабинете. Срочно!
       Я быстро надел пальто прямо на халат, взял в приёмном отделении «неотложный» чемодан и прыгнул в хрюкающий и дёргающийся, как Буратино, отечественный внедорожник-«буханку», ждущий меня у входа в поликлинику. Через пятнадцать минут мы уже были на месте. Картина маслом. Относительно молодой мужчина, непримиримый боец с «Зелёным змием», внезапно почувствовал острую боль в области сердца с иррадиацией под левую лопатку. Бледный, покрыт холодным липким потом. Одышка. Слабость. Гипотония. Аритмия. На ЭКГ – «кошачьи спинки». Короче - инфаркт миокарда во всей свой красе.
       Делаю больному морфий. Заставляю выпить две таблетки аспирина. Водитель быстро приносит из машины кислород и носилки. Ставлю капельницу. Грузим пациента в машину. Звоню по рации. Едем в ЦРБ. Довезли, пролечили без осложнений, выписался через четыре недели. Бросил пить и курить. От инвалидности отказался.  Впоследствии занялся бизнесом. Дела, по слухам, пошли в гору.
       Спустя месяц...
4

       Наш городок расположен у подножья самой высокой точки Татарстана – Чатыр-тау (Шатёр-гора, триста тридцать четыре с половиной метра над уровнем моря) с бывшими медными рудниками у подножья.  Возвышенность, о которой идёт речь, в тысяча семьсот семьдесят третьем году описал естествоиспытатель и географ  П.С. Паллас.  Это единственное место в Татарстане, где сохранились остатки древней степи.  Когда-то переселившиеся в наши края из Крыма татары Ногайской Орды, чьи пределы опирались на современную территорию, в память о своём Чатыр-даге так назвали эту гору в шестнадцатом-семнадцатом веках.  Природа здесь уникальна и первозданна. Издалека Чатыр-тау напоминает шатёр, а на её склонах растёт много цветковых растений – пузырчатый асрагал, первоцвет адонис и другие виды, занесённые в Красную книгу. Здесь можно встретить хомяков Эверсмана, сурков-байбаков, степных пеструшек, редких животных и птиц. Существует такое поверье, что в недрах горы спрятаны несметные богатства, относящиеся еще к эпохе Золотой Орды. Но так как гора входит в состав территории заповедника, то проводить здесь раскопки запрещено.
       В восемнадцатом веке на западном склоне горы велась добыча меди, а в наши дни здесь можно увидеть множественные участки, покрытые отвалами из штолен и воронки шахт. У подножья протекает речка Стерля и находятся родники с кристально чистой водой, которая, согласно старинным писаниям, имеет чудотворную силу, благодаря большому количеству серебра. Гора Чатыр-тау пользуется огромной популярностью у местных жителей, а также дельтапланеристов и парапланеристов республики. С вершины открывается великолепный панорамный вид на окрестности, холмистый ландшафт и леса. В двадцати километрах от горы, за рекой Ик, находится Башкирия, деревни и села которой тоже хорошо просматриваются с Чатыр-тау.
       …В один из тёплых весенних выходных дней, когда снег уже растаял, земля прогрелась, зазеленела трава, а деревья и кустарники покрылись нежной листвой и белоцветом, мы решили всей семьёй выбраться на природу. Как говорится: яз ч;ч;кле булса, к;з ;имешле булла (если весна с цветами, то осень будет с плодами) В ту пору у меня была ещё только одна пара внуков, поэтому мы легко разместились в двух «Нивах» - моей и старшего сына – и двинулись в сторону Чатыр-тау. Нашли хорошее место у родника, расстелили ковёр, поставили невысокий раскладной стол, достали продукты и занялись приготовлением плова. Одна сноха присматривала за внуками, вторая и моя жена готовили ингредиенты для плова – рис, лук, чеснок, баранину, морковь, специи, чернослив и др., а мужчины разжигали угли. Стояла чудесная весенняя погода: было очень тепло, ярко светило солнце, воздух звенел от птичьего хора, а высоко в синеве выполняли свои первые, после зимы, полёты любители воздушного экстрима. Наша семья была не единственной в этом раю – чуть поодаль, тут и там, виднелись небольшие группы людей, выехавших отдохнуть на природу и полюбоваться красотами нашего любимого края.
       Всё шло хорошо, но в какой-то момент я взглянул в небеса и увидел, что один дельтаплан выполняет в воздухе какие-то немыслимые пируэты, в то время как другие скользят плавно и красиво. Аппарат спускался всё ниже и ниже и, в какой-то момент, словно споткнувшись о невидимую преграду, вошёл в штопор и недалеко от нас камнем полетел вниз. Удара я не слышал, потому что в этот момент уже бежал со своей аптечкой к месту катастрофы.
       …Молодой парень, лет двадцати, лежал на склоне горы на спине, раскинув руки и ноги. Правильного астенического телосложения. Без сознания. Кожа и слизистые бледные. Зрачки «плавают», но на свет реагируют; правда, слабо. Ссадина и выпуклая подкожная гематома левой теменной области. Скорее всего, сотряс или ушиб головного мозга имеет место быть. Это раз. Рот приоткрыт, язык не прикушен, не обложен. Шея, при аккуратной пальпации, кажется, без повреждений – симметричная, прямая, не деформирована. Закрытый перелом левого предплечья в средней трети. Это два. Закрытый перелом левой голени в нижней трети. Это три. Артериальное давление  - шестьдесят три на тридцать пять миллиметров ртутного столба, пульс – сто четыре в минуту, ритмичный, слабого наполнения и напряжения. Тоны сердца глухие, ритмичные. Лёгкие – дыхание слабое, поверхностное, хрипов нет, частота дыхательных движений – около пятидесяти в минуту. Рёбра на ощупь целые, но не исключена проблема с позвоночником, так что двигать лишний раз человека нельзя. Живот напряжён, в акте дыхания участвует ограниченно, симметричный.
       Что тут можно сказать? Сотрясение (или ушиб) головного мозга, два перелома, плюс травматический шок, плюс, ещё, возможно, проблема в животе (геморрагический шок?). Вполне вероятно – разрыв печени или селезёнки или чего-то ещё. Может, и с позвоночником есть проблемы. Видимо, основной удар пришёлся на алюминиевый каркас дельтаплана, который, в хлам раскуроченный, валялся в стороне, но и парню тоже досталось. Что делать? Звонить в ЦРБ? Пока приедут, поднимутся с носилками наверх, спустят с горы…  Уйдёт, как пить дать, уйдёт. Значит, надо действовать самим.  И быстро.
       Говорю сыну, прибежавшему со мной, чтобы пулей летел обратно, подогнал машину и прихватил наш раскладной столик. Носилок у меня с собой нет, так что хотя бы вместо щита для транспортировки подойдёт. Сын рванул вниз. Достаю из аптечки и делаю анальгетики, кардиотоники, вазопрессоры, дыхательные аналептики. Воротник Шанца на шею. На места переломов накладываю тугие повязки, сломанную ногу прибинтовываю к здоровой; а травмированную руку, по возможности, фиксирую к туловищу. Собравшиеся рядом люди помогают как могут. Вены у парня хорошие, так что систему с полиглюкином ставлю без проблем и сразу струйно. Аккуратно, за несколько точек, поднимаем и перекладываем пострадавшего на столик, фиксируем бинтами и бережно спускаем вниз. Пассажирское и заднее сиденье в машине опущены, багажник открыт, поэтому освободившегося пространства, пусть и впритык, но хватает для незадачливого спортсмена. Я прыгаю за руль, а сын за моей спиной по сотовому звонит в ЦРБ. Когда мы подъехали, нас уже ждали хирурги, травматологи и реаниматологи. Слава Аллаху, довезли живого!
       Забегая вперёд, скажу, что молодой человек был прооперирован, поправился и через полтора месяца уехал в Казань. Никаких попыток выяснить: кто и как ему помог? – он не предпринимал. Вероятно, дала о себе знать ретроградная амнезия. Да нам никаких благодарностей и не надо: жив человек - и на том спасибо. А плов мы, всё-таки, в тот день приготовили и с удовольствием покушали на свежем воздухе.
       Ещё скажу два слова о ...
      
       «Стоит моя деревня на горке некрутой.
       Родник с водой студеной от нас подать рукой.
       Мне всё вокруг отрадно, мне вкус воды знаком,
       Люблю душой и телом я всё в краю моем.
       Здесь бог вдохнул мне душу, я свет увидел здесь,
       Молитву из Корана впервые смог прочесть,
       Впервые здесь услышал слова пророка я,
       Судьбу его узнал я и путь тяжелый весь.
       Запомнились навеки событья детских лет,
       Нет времени счастливей, забав беспечней нет.
       Я помню, как, бывало, по черной борозде
       Шагал со старшим братом я за сохою вслед.
       Я многое увижу — ведь жизнь еще длинна.
       И ждет меня, наверно, дорога не одна;
       Но только где б я ни был и что б ни делал я —
       Ты в памяти и сердце, родная сторона!».

       (Перевод В. Тушнова).
      
5

       На закате своего жизненного пути люди селективно анализируют  отдельные прошедшие события, делают определённые выводы, строят планы на оставшиеся годы. О чём-то жалеют, в чём-то раскаиваются, что-то себе обещают, чем-то продолжают восхищаться или огорчаться. Жизнь каждого человека – открытая книга, которую пишут годами и десятилетиями, вот только переписать её заново или переиздать – невозможно. Раньше нас учили, что жить надо так, «чтобы не было больно за бесцельно прожитые годы», но не сказали об исключениях из «правил» – как жить, если: главная цель так и не была достигнута; приходилось перечёркивать прошлое и начинать жизнь заново, с чистого листа; под грузом обстоятельств человек не хотел больше жить и добровольно уходил в небытие. За долгие годы судьбы разные люди попадались мне на стезе. С одними было весело, с другими - скучно; с кем-то – легко, с кем-то – тяжело; с одними казался себе умным, с другими – дураком. Кто-то оставил глубокий след в памяти, а кто-то - ничего, словно его и не было на твоём жизненном пути. После таких «заумных» проповедей, вспоминаются разные житейские истории, одну из которых я и хочу вам поведать.
       В студенческие годы был у меня друг, с которым мы поддерживали добрые отношения в течение многих лет и после окончания института. Это был человек, близкий мне по духу, мировосприятию, отношению к жизни. После распределения мы попали в разные, но недалёкие друг от друга, районы республики, а потому нередко приезжали друг к другу в гости: рыбачили, охотились, отмечали юбилеи и т.д. Как-то раз, в начале девяностых, аккурат в крещенские морозы, товарищ мне позвонил и попросил срочно приехать, добавив, что оказался в непростой жизненной ситуации. Я взял на работе отгулы и на первом же автобусе выехал к сокурснику. Встретились мы в хирургическом отделении ЦРБ, где коллега проходил лечение по поводу кровотечения из язвы двенадцатипёрстной кишки, «заработанной» ещё в студенческие годы. Он поведал, что в настоящее время его жена лежит этажом выше, в «родилке», и со дня на день должна родить, а все консервативные мероприятия в отношении его состояния должного эффекта не имеют и, скорее всего, придётся оперироваться. И ещё он сказал, что получил телеграмму о смерти тестя (теща умерла годом ранее) и просит меня достойно его похоронить. Для этого надо забрать кое-какие вещи из дома коллеги, поехать в  N-ский район республики за сто с лишним километров, через Каму, решить на месте некоторые организационные вопросы и предать тело земле. Такова была просьба моего старого друга.
       …На рейсовом автобусе я за два часа добрался до берега Камы, которая в этом месте достигала трёх километров в ширину, договорился с частником и он перевёз меня на легковушке по льду на другой берег. Там я сел в автобус, курсирующий между Камой и райцентром, и через час был уже на месте. Дома меня встретил племянник семьи, с которым мы забрали тело из морга больницы, привезли домой и стали готовиться к похоронам. Покойный тесть моего коллеги всю жизнь проработал в районе в сельскохозяйственной отрасли, имел государственные награды, пользовался уважением и определённым авторитетом селян. До поздней ночи в дом шли и шли люди – соседи, коллеги по работе, просто знакомые, работники администрации, сотрудники сельхозтехники и сельхозуправления и др. Глубокой ночью позвонили из соседней республики и попросили дождаться приезда близких родственников – родного брата с женой, родной сестры  с мужем, а также двоюродных братьев и сестёр усопшего.
       Рано утром мне сообщили, что катафалк и автобус подъедут к двенадцати часам, а похороны состоятся в сорока километрах от райцентра, на малой родине покойного. Около девяти часов утра, на трёх легковушках, приехали близкие родственники. Они выразили свои соболезнования и поинтересовались у меня, почему нет дочери и зятя. Я вкратце объяснил ситуацию и озвучил им мои скромные полномочия. Как-то странно переглянувшись, родственники сослались на усталость с дороги и разбрелись по комнатам. Тут опять стали приходить жители райцентра и я о них почти забыл. Забыл, пока один из них – то ли сват, то ли брат – не отозвал меня в сторонку и попросил сделать небольшое одолжение. Какое именно? Разрешить ему забрать на память о покойном его авто – «жигулёнок» третьей модели, стоящий в гараже во дворе. Мол, зять машину не водит, прав у него на вождение транспортного средства нет, авто всё равно сгниёт и вообще. На меня словно ведро ледяной воды вылили. Вежливо, но твёрдо я сказал, что не распоряжаюсь чужим добром, и такие вопросы решаются в другое время и в другом месте. Испепелив меня злобным взглядом, родственник удалился.
       Спустя буквально минут двадцать, ко мне «подплыла» какая-то сестра покойного, взяла меня под руку и, без конца вытирая платком сухие глаза, стала мне рассказывать истории из их трудного и голодного детства. Я её слушал, не перебивая, но появившееся нехорошее предчувствие меня не обмануло. Собеседница сказала, что в память о брате и их тяжёлой прошлой жизни хотела бы меня попросить оказать ей небольшую услугу, а именно: ей нужны всего лишь три хрустальные вазы, стоящие в серванте. И больше ничего. Вазы были большие, красивые и, вероятно, очень тяжёлые, но была одна проблема, из-за которой они ну никак не могли поменять свою «прописку» на другую. И этой проблемой был я. В ответ мне хлопнули дверью в одну из комнат так, что в доме задрожали стёкла.
       Я вышел на улицу покурить. Состояние у меня было как после марафонской дистанции – руки тряслись, сердце колотилось со всей силы, а по спине текли ручейки пота. Проклиная невесть откуда свалившихся родственников и, докурив сигарету, я развернулся, чтобы войти в дом и нос к носу столкнулся ещё с одним «братцем». Тот представился мне страстным библиофилом, а также знатоком русской и зарубежной литературы и стал меня уговаривать разрешить ему взять немного книг из домашней библиотеки.  На мой вопрос: сколько? – он, полагая, что вопрос решён в его пользу, радостно ответил, что совсем немного, мешков пять-шесть, больше в багажник машины не влезет. Я, вероятно, немного отстал от жизни, поскольку никогда не слышал, чтобы книги «измерялись» мешками, поэтому, немного подумав, показал ему простой бытовой «кукиш», к сожалению, без масла и прошёл мимо.
       К дому подъехали катафалк и автобус. Самые близкие друзья погрузили гроб с телом, а я стал приглашать всех к посадке в автобус. Неожиданно ко мне подошёл племянник и сказал, что все родственники, приехавшие утром на своих авто, ссылаются на усталость, головные боли, плохое самочувствие и отказываются ехать на кладбище. Из расчёт был прост и ясен, как три рубля: все уезжают хоронить покойника, а они тем временем забирают всё, о чём меня просили, и – поминай, как их звали. Надо было что-то срочно предпринимать, но что? Катафалк уже отъезжал от дома, а люди в автобусе ждали только меня и племянника. Внезапно меня осенила одна идея, и я, стремглав, бросился к соседям. Ещё в разговоре со мной больной коллега упомянул, что они долгое время работали с его покойным тестем и дружили домами. К счастью, бывшие сослуживцы оказались у себя в квартире, но из-за многочисленных болезней не могли поехать с нами на кладбище за сорок километров. Я обрисовал настоящую ситуацию и попросил их побыть дома до моего приезда. Они согласились и сказали, чтобы я ни о чём не волновался: будут ждать меня столько, сколько нужно и не разрешат «родственничкам» забрать даже чайную ложку. Успокоившись, я запрыгнул в автобус, и мы тронулись в путь.
       Похороны прошли в штатном порядке. Людей было много и тёплых, прощальных и сердечных слов – тоже. Я бы даже сказал, что коллега не зря гордился своим тестем. После похорон все направились в столовую на поминки, а ко мне подошёл начальник сельхозуправления  района и отозвал в сторонку. Он ещё раз попросил меня передать соболезнования дочери и зятю покойного и протянул мне толстую пачку денег, сказав, что жители района собрали небольшую сумму для поминания, поминок, памятника и т.д. Я категорически отказался брать деньги и посоветовал отправить их семье почтовым переводом, потому что так надёжнее и спокойнее.  Он согласился.
       После поминок мы приехали обратно и соседи, оставшиеся смотреть за имуществом, сообщили мне о грандиозном скандале, устроенном родственничками. Последние просто требовали удовлетворить их «заявления» о долевом дележе имущества усопшего, размахивая свидетельствами о рождении и другими документами. Пришлось вызывать милицию и силой выпроваживать обнаглевших «гостей». Проклиная всех и вся, те расселись по машинам и укатили восвояси. Я поблагодарил соседей, простых работяг, в принципе, чужих мне людей, но оказавшихся более порядочными и человечными по сравнению с родственниками семьи, и начал собираться в обратную дорогу.
        По пути я зашёл в продуктовый магазин и купил пачку сигарет. Достал кошелёк, расплатился и пешком двинулся в сторону  N-ского тракта, чтобы сесть на автобус и добраться до берега Камы. Холод стоял такой, что трещали деревья, а руки и ноги, несмотря на быструю ходьбу, коченели с каждой минутой. Быстро стемнело, подул сильный ветер со снежной «крошкой», которая слепила и колола лицо. Еле-еле отогревшись в автобусе, я очутился на берегу Камы и подошёл к двум частникам, «таксующих» от берега к берегу. Один из них согласился перевезти меня на другой берег по льду реки, но потребовал деньги вперёд. Я сунул руку во внутренний карман пальто и…  понял, что оставил кошелёк в магазине. Видимо, все предшествующие события внесли свою определённую лепту и несколько выбили из колеи сознание и подсознание сельского доктора. Меня охватила паника: надо было успеть на последний автобус с другого берега до райцентра, а без денег это было невозможно, как и вернуться назад. Моментально взмокнув, я стал лихорадочно шарить по всем карманам и…, о счастье, обнаружил несколько купюр в «пистоне» джинсов, которые держал там на чрезвычайный случай. У меня отлегло от сердца. Но радовался я рано. Там оказалось ровно столько, сколько хватило бы на билет автобуса с другого берега до райцентра, но ни на копейку больше. Оставался только один выход – идти через Каму пешком.
       И я пошёл...
      
         
6

Неизвестным труженикам – героям тыла
в годы Великой Отечественной войны
ПОСВЯЩАЕТСЯ…
    
        Каждый год, девятого мая, наша страна отмечает знаменательную дату Победы над фашистской Германией и её союзниками в Великой Отечественной войне. Много моих земляков-сельчан полегло на полях тех жарких сражений и не вернулось домой. Их имена увековечены в названиях улиц нашего городка, мемориальных досках на стенах домов, плитах памятника на площади Победы и многих других местах. Это были жестокие и суровые времена для всей страны. И, конечно же, тяжесть лихолетий тех лет тяжёлым бременем легла на плечи простых людей в тылу, в том числе, и сельских жителей.  Да, труженики тыла не ходили в атаку, над ними не свистели пули и многие из них не слышали артиллерийскую канонаду, но это ни в коей мере не уменьшает их заслуг. Они тоже создавали фундамент Победы, проявляя запредельную выносливость и самоотверженность, работая день и ночь на полях и производствах, обеспечивая фронт продовольствием, одеждой, обувью и внесли свой весомый вклад в победу над врагом.      
       Мой дэу эти (дедушка) не воевал на фронте, так как в Первую мировую войну был тяжело ранен и признан негодным к службе в армии. Он прихрамывал при ходьбе, а левая рука у него практически не работала. Когда он пахал землю, то держал соху правой рукой, а, пройдя бороздой до границы поля, разворачивался и приговаривал, передыхая: «Уф, ардым эт щикэллэ» (Уф, устал как собака). А отец на начало войны был ещё школьником, двенадцатилетним пареньком, но это не мешало ему периодически ходить в военкомат и требовать отправки на фронт.
       Отец мой рассказывал: 
       «К середине войны в нашем селе остались практически одни женщины, дети, старики и инвалиды. Но фронт нуждался не только в оружии и живой силе, ему постоянно требовались провиант и провизия. С целью их сбора, подготовки и отправки на фронт, были созданы специальные продовольственные отряды, которые ездили по всему району и ценой огромных усилий старались решить поставленные перед ними задачи. Невыполнение последних грозило самыми суровыми мерами по законам военного времени. Каждая сельская семья вносила свой посильный вклад в общее дело, но иногда у людей забирали последнее…
         Но лишь собрать продовольствие было мало. Надо было доставить продукты в Казань и даже чуть дальше. А до столицы Советской Татарии - триста с лишним километров…  Машин тогда на селе практически не было, поэтому организовывали обозы, состоящие, в зависимости от времени года, из подвод или саней. И вот однажды лютой зимой…
       Отец в тот раз решил взять меня с собой, несмотря на протесты матери. А что? Пусть малай (мальчик) мир посмотрит, зимой-то дома делать больно нечего. Опять-таки, лишняя пара рук не помешает, если помощь потребуется. Обоз собрался и тронулся в дорогу. Путь предстоял долгий и нелёгкий. Мороз, пронизывающий насквозь ветер. Бывало и так, что нередко продуктовый «эшелон» пытались ограбить бандиты и дезертиры, прячущиеся в лесах. А иногда, привлечённые запахами, появлялись волки и долго бежали в стороне, параллельно обозу, выжидая подходящий момент для нападения. На такие случаи в каждых санях сидел охранник из милиционеров или энкавэдэшников с автоматом и зорко смотрел по сторонам.  Огонь, в случае приближения подозрительных людей или зверья, открывался сразу на поражение, без всяких окриков и предупредительных выстрелов. «Караван» двигался, в основном, в светлое время суток, а с приходом темноты останавливался в какой-нибудь деревне, опять-таки под усиленной ночной охраной.
       Для того, чтобы сократить путь, временами приходилось двигаться непосредственно по Каме и Волге, рискуя провалиться под хрупкий лёд на полыньях. В местах условных переправ стояли армейские караулы, вооружённые не только автоматами, но и пулемётами. Они были предназначены и защищать продовольственные обозы от нападения, и оказывать помощь в случае различных непредвиденных обстоятельств.  Надо сказать, что течение на Каме и Волге в те годы было очень быстрым и даже в крепкие морозы образовывалось много опасных промоин, запорошенных снегом. Поэтому впереди колонны шли специальные люди, которые толстыми жердями стучали по льду, тем самым проверяя его толщину. Их так и называли – «стукачи».
       …Наш обоз двигался уже несколько суток, когда на горизонте, наконец, показалась Казань. Мы были сравнительно недалеко от берега Волги и уже видели на суше вооружённых людей, размахивающих руками и что-то кричавших. Думая, что они подают нам какие-то специальные сигналы, мы развернули сани и двинулись прямо на них. Однако, на наши действия, с берега раздалась вначале одна автоматная очередь, затем другая, третья… Как потом оказалось, бойцы стреляли в  воздух, чтобы предупредить нас об угрожающей нам смертельной опасности. Но не успели…
       Внезапно раздался оглушительный грохот, словно рядом разорвался артиллерийский снаряд, потом в воздух взлетел столб воды. Первая санная повозка, гружёная доверху, моментально скрылась под водой вместе с возчиком, двумя сельчанами и милиционером.  Все остановились и бросились на помощь. А как тут поможешь? Мороз за тридцать, сильный ветер со снегом, огромная пузырящаяся промоина с тонким просвечивающим льдом по краям и никаких подручных средств. Некоторые стали тыкать в тёмную воду длинными шестами, надеясь что-то прощупать или помочь, если кто-то вынырнет. Но, увы…
       В это время с берега, верхом на конях и запряженных санях, подоспела подмога в лице нескольких солдат, офицера и водолаза. Оказывается, именно об этой опасности они и пытались нас предупредить, поскольку сверху, с утёса все промоины были хорошо видны, но мы двигались с опережением, потому с оказией и опоздали. Ну, что?  Офицер сказал, что продукты надо достать любой ценой, хотя бы то, что возможно. Мы и сами это понимали, но как?  Снарядили глубоководника. Двое солдат качали помпу, ещё один придерживал воздушный шланг, а все остальные были на подхвате.  Вот подводный ныряльщик по-пластунски подобрался к краю полыньи, тут же провалился и ушёл под воду. Буквально через несколько минут снизу, со дна, сработал сигнал о срочном подъёме.  Все недоумённо переглянулись, но сразу же бросились выполнять команду водолаза.
       С грехом пополам вытащили подводника и отвинтили шлём. На окружающих смотрело бледное, покрытое потом, ошарашенное от страха, с выпученными глазами лицо, которое губами пыталось произнести хотя бы одно слово. Руки его, даже в водолазном костюме, тряслись и дёргались как при сильном ознобе, а всё тело сотрясала волнообразная дрожь. Чтобы привести ныряльщика в чувство, налили стакан чистого спирта и влили ему в рот, как в пустую кастрюлю, что, кажется, он сам даже и не почувствовал. Спустя какое-то время глубоководник пришёл в себя и, заикаясь, поведал, что там, на дне, лежит наша санная повозка, а вокруг неё кружится стая двухметровых щук и рвёт на куски и лошадь, и мешки с продуктами и тела наших утонувших товарищей. Пусть его расстреляют здесь, но больше он не спустится на дно, ни за какие коврижки. Потрясённые услышанным, все молчали. Офицер достал пистолет. Водолаз отрицательно покачал головой, а в глазах его смешались и страх, и боль, и жалость и всё остальное, что подобает в таких случаях.  Офицер выждал какое-то время, потом убрал оружие в кобуру, вскочил на лошадь, рукой показал нам ориентир, который мы должны были придерживаться оставшуюся дорогу, и поскакал к берегу. Мы ещё немного потоптались на льду, а потом каждый двинулся своей дорогой: мы - нашей, солдаты – к берегу…».
             
       …Подобных случаев было немало,...