Зонтик с дерев спицами гл. 3 Безвременье

Глава 3. БЕЗВРЕМЕНЬЕ

Самые сладкие груши росли у забора монастырского сада. Монастыря давно уже не было и там, где когда-то стояло здание коллегии, теперь был дом Красного комсостава, но два грушевых дерева остались. Надо было только перейти Сторожовскую улицу, пройти пустырь перед домами, потом через двор и выйти к забору Объединённой военной школы. И здесь, поискав в увядающей траве, поднять парочку мокрых от утренней росы груш, вдохнуть восхитительный аромат, наскоро обтереть о брюки и впиться зубами. Грызть, пачкаясь сладким соком и размышляя о том, что завтра будет ещё вкуснее…
Он вдруг почувствовал, как что-то, тихонько прокравшись, забралось ему на грудь. Поёрзало, устраиваясь поудобнее, и затихло. Возвращаясь в ускользающий сон, Яша почмокал губами, словно пытаясь вернуть вкус сочной груши, и тут же почувствовал, как ему на рот легла маленькая лохматая лапа.
- Зося!.. – спросонья возмутился мальчик, освобождая правую руку из-под одеяла, чтобы отодвинуть кошачью лапу.
Кошка на миг убрала лапу и тут же положила обратно. Потом притихла и начала тихонько урчать, будто включив маленький тёплый моторчик: «Хррр… Хррр… Хррр…» Убаюканный, Яша заново стал погружаться в сон, как вдруг где-то раскатисто прогремел взрыв. Зося тут же подхватилась и, пробежав наискосок по груди мальчика, спрыгнула на пол. Он откинул одеяло и спустил ноги на пол.
- Вставай, Яша!.. - проговорила мама, отодвигая занавеску в комнату и заглядывая внутрь. – Ты уже поднялся?.. Хорошо! Буди Галюню, одевайтесь. Слышишь, снова бомбят, пойдём прятаться в погреб…
Яша разбудил сестру, ей было восемь, и сон у неё был крепче. Быстро оделись и сбегали в туалет во дворе. Уже возвращаясь домой, Яша обратил внимание на шум на реке за забором дома.
Папа стоял на крыльце.
- Это не бомбёжка… - проговорил он, глядя на утреннюю реку, по которой широким потоком прибывала вода. – Это дамба… Вот гады…
- Фашисты? – спросил Яша.
- Да причём тут… - вырвалась у папы, но он тут же оборвал себя. – Идите в дом, скажите маме…
Вода прибывала с каждой минутой. Какое-то время мама думала, что большой воды не будет, потом, спохватившись, позвала мужа.
- Семён, - задумчиво сказала мама, - ты-таки думаешь, что вода не дойдёт до дома?.. Идите с Яшей в погреб, выносите цимес .

Погреб располагался под кухней. Папа откинул дорожку и открыл люк. Пахнуло запахом земли и пыли. Папа зажег керосиновую лампу и спустился по лестнице вниз. Яша последовал за ним.
Цимеса удалось найти немного: закатки давно были съедены и пустые банки стояли на полках по стенкам, заготовленной с осени картошки тоже не осталось. Папа поднял циновку с утоптанного земляного пола погреба и захватил старое одеяло, которым для тепла на зиму затыкали пространство между стенкой погреба и ящиком для картошки. Поднялись наверх и захлопнули крышку.
- Вода поднимается, - встретила их мама. – Убирайте всё с пола.
Мама и папа поднимали коврики и дорожки с пола в доме и развешивали на улице по заборам. Соседи по Троицкому предместью делали тоже самое. В доме Яша с Галюней убрали на печку дрова, подняли стоящую на полу и на нижних полках обувь - в общем сделали всё то, что обычно делают в домах на берегу реки во время весеннего паводка…
А потом пришла вода. Залила Татарские огороды, подворья домов на Немигской улице, в Троицком предместье, и не было её конца и края…
Забравшись на крышу сарая, Яшина семья смотрела на то, как поднявшаяся вода несёт по реке смытый с обрыва и разломанный на доски забор сельхозартели , какие-то старые стулья, бочки с огурцами… Вода зашла во двор, поднялась до порога, потом ещё, перелилась через порог, заполняя дом…
К обеду большая вода ушла, превратив Свислочь в неширокую, метра три, речушку с обнажившимся илистым дном. Ушла с Татарских огородов, ушла с подворий домов на Немигской и в Троицком. Одну из сорванных водой бочек с солёными огурцами прибило к берегу возле Нижнего рынка, и возле бочки уже крутились окрестные мальчишки.
Из Яшиного дома вода тоже ушла, оставив после себя скользкий ил на дощатом полу и полный воды погреб. Но это было не страшно: воду из погреба папа и Яша вычерпали, а люк оставили открытым, чтобы просушить пахнущий болотом пол погреба и стены.

Вечером мама дала Яше деньги и попросила сходить за хлебом. Магазин был неподалёку – на углу дома Красного комсостава, на первом этаже. Магазин работал без выходных и в нём всегда был хороший выбор. Вчера возле магазина упал сбитый в воздушном бою фашистский самолёт, вызвав пожар в подвале соседнего подъезда, но сам магазин не пострадал.
Яша вышел из двора с подсыхающей после наводнения грязью, перешёл Сторожёвскую улицу и стал подниматься по направлению к магазину на небольшую горку. Слева впереди прямо на перекрестке стоял корпус Второй городской больницы, бывшего монастыря, где до сих пор сохранились коридоры со сводчатыми потолками. В этой больнице Яшин папа работал врачом, но после вчерашних бомбёжек руководство больницы до особого распоряжения распустило врачей по домам.
Мальчик дошёл до угла и остановился: магазин был закрыт и на двери висел массивный, слегка поржавевший замок. Но вот большое витражное окно рядом с дверью было выбито, и внутри магазина словно осы копошились люди. Вот из окна показалась голова небритого мужчины в пиджаке. Он насторожённо посмотрел по сторонам и выбрался наружу. За спиной у него был испачканный мукой чем-то набитый мешок с черной печатью на боку. Мужик слегка подбросил мешок, перехватывая его на загривке двумя руками, и быстро зашагал в сторону оперного театра. Ни милиции, ни сторожей нигде не было видно. 
Неизвестно откуда вынырнул городской сумасшедший в пиджаке на голое тело и в брюках с бахромой понизу.
- Курва, быдло!.. – заорал он. – Щур , личинка крысы!.. Сваливай отсюда, дурак!.. Все мертвы, мы все мертвы!..
Сумасшедший свернул за угол и пропал, а Яша побежал домой.

Яшино сообщение расстроило маму.
- Ой-вей!  - закрыла она руками лицо, опускаясь на стул. – Что теперь с нами будет?..
- Мы умрём? – испугалась Галюня и заплакала. – Умрём от голода?..
- Ну что ты, бусинка моя, - подошёл к ней папа, взял девочку на руки и прижал к себе. И, уже обращаясь к жене, продолжил: - Нит гедайге , Мириам… Не в первый раз, что-нибудь придумаем…
Поплакав и успокоившись, мама пошепталась с папой и объявила, что надо идти за припасами. Они с Яшей отправятся в магазин, посмотреть, осталось ли что-нибудь съедобное. Папа с Галюней пойдут в больницу, поискать лекарства.
- Лекарства всегда нужны, - кивнул папа. – Главное, знать, как их применять…

Найти удалось немного, всё лучшее уже забрали – и сахар, и муку, и мясо. Несколько человек ходило по подсобным помещениям в поисках остатков. Мама нашла бумажный пакет перловки и немного пшена. Яша хотел ещё захватить фигурку полосатого кота из папье-маше, но мама покачала головой, и мальчик поставил кота обратно в витрину. Потом мама нашла на полочке в туалете два куска хозяйственного мыла: один слегка смыленный, другой совсем целый, в желтой фабричной упаковке. Мыло тоже решено было забрать. Помогая друг другу, они выбрались через разбитое окно и пошли под горку к своему дому.
Папа и Галюня ещё не пришли. На крыльце пушистым серым комком терпеливо ждала вернувшаяся после наводнения кошка. Яша подошёл к Зосе и подхватил её на руки. Кошка была маленькой и тёплой. С кошкой в одной руке и мешком с продуктами в другой, мальчик зашёл в дом. Поставил кошку на пол, положил на кухонный стол продукты и прошёл в их с Галюней комнату. Задрав голову, Зося посмотрела на стол, на маму и отправилась следом за Яшей.
Прыгнула к мальчику на кровать, чуть полежала, влюблённо прищурившись на Яшу, потом вдруг что-то вспомнила и принялась энергично вылизываться: живот, бок, заднюю ногу… Полизала и бросила. Снова растянулась, глядя на мальчика.
- Ладно, - не выдержал он и кивнул кошке, – идём кушать…
Кошка тут же подхватилась и, задрав хвост, бойко побежала на кухню. На полдороги обернулась и посмотрела, идёт ли он следом. Убедилась, что идёт, и снова побежала вперёд.
Налил в блюдце молока и поставил в уголок. Кошка понюхала и стала есть. Яша присел за кухонный стол, рассеянно наблюдая за тем, как старательно ела кошка, разбрызгивая вокруг мордочки маленькие капельки молока.
Пришли папа и сестра. В руках папа держал небольшой мешочек с лекарствами, который он положил на стол рядом с мешком с продуктами из магазина. Покопавшись внутри достал прямоугольную табличку, показал Яше и подмигнул. На табличке было написано: «Гершвин Семён Шломович».
- Вот, снял с двери кабинета, - поделился он с мальчиком. – Может пригодится, кто знает?..
- Лучше бы ты бинтов принёс, - проворчала мама, накрывая на стол, – больше толку…

После ужина мама и папа немного посовещались и решили, что надо закрыть ставни на окнах и забаррикадировать двери.
- Зачем? – удивился Яша.
- Ой-вей, - пробормотала мама, - такой умный ребёнок, а не понимает…
- Мириам, - успокаивающе поднял руку папа, - он просто не знает… - И, обращаясь к сыну, пояснил: - Когда нет власти, в городе начинаются грабежи и погромы…
Яша посмотрел на папу, на погрустневшую маму и понял, они не шутят. И потом, когда все сходили в туалет, закрыли ставни и перевернули кухонный стол, припирая входную дверь, потом, когда в доме был погашен свет и все легли спать одетыми, чутко прислушиваясь к происходящему снаружи, папа тихонько прошёл в комнату детей, чтобы пожелать им спокойной ночи.
- Не бойтесь, - сказал он, по очереди целуя Яшу и Галюню, - всё будет хорошо. Но если станут стучать, бегите в погреб, и не выходите наружу, пока не услышите, что чужие люди ушли…
Потом папа вернулся к маме, а мальчик вдруг понял, что кошка снова ушла, и нигде её не было видно.

Три дня и три ночи они опасались погромов, стараясь не уходить далеко от двора днём и баррикадируя входную дверь на ночь. Ложились спать в одежде, а ещё мама собрала детям узелок с вещами, водой и краюхой хлеба. Узелок лежал на тумбочке возле Яшиной кровати, и он должен был взять с собой Галюню и узелок в случае опасности.
28 июня в город вошли немцы. Немецкие войска вошли в город с трёх сторон и постепенно продвигались к центру, совершенно не встречая сопротивления. Как потом узнал Яша, армия и милиция покинули город ещё утром 25 июня, и уходя, взорвали плотину на Комсомольском озере и электростанцию. Больше у них ни на что не хватило времени. В тот же день по городу стали расклеивать объявления на немецком и белорусском языках, что в городе вводится комендантский час и те, кто попадётся на грабежах, будут расстреляны на месте. Только после этого Яшины родители перестали бояться погромов.
Утром следующего дня вернулась кошка. Она сидела, мяукая под дверью, пока мама её не впустила. Попив налитого мамой молока, Зося пробралась в комнату детей и легла, привалившись к мальчику маленьким тёплым боком. Они полежали немного, радуясь солнечному дню, потом Яша поднялся и стал одеваться.

Следом за армейскими частями в Минск вошли войска СС и айнзацкоманды . Появились концлагеря для военнопленных в Дроздах и в Масюковщине, на Переспе и на Широкой. Кроме этого предписанием новой власти в городе создавалось еврейское гетто, куда должны были переселиться все евреи города. Также евреям предписывалось нашить на одежду жёлтые нашивки, без которых было запрещено появляться за пределами гетто.
Узнав про новый порядок, Яшин папа позвонил коллегам из больницы, к одному из них даже пошёл поговорить. Вернулся расстроенный. Видя настроение мужа, мама не стала ничего говорить, просто позвала всех ужинать. После ужина дети пошли спать, а мама и папа убрали посуду, выключили свет и снова опустились за стол. Негромко, чтобы не разбудить детей, каким-то упавшим голосом мама спросила:
- Будем переезжать?
- А что делать? – отозвался папа, и они снова замолчали.
И потом, сколько Яша ни прислушивался, они не проронили ни слова. Просто сидели в тишине, прощаясь с домом и всем тем, что составляло их прежнюю жизнь.

Утром следующего дня папа пошёл отмечаться на биржу труда гетто. Яша увязался вместе с ним. Они поднялись вверх к белёному забору Второй больницы, обошли больницу и перешли через мост на другой берег Свислочи. Минуя Холодную синагогу, они направились берегом реки в сторону Нижнего рынка, чтобы, пройдя Замковой улицей, выйти на Ратомскую и подняться до Юбилейной площади, где оккупационной властью была открыта биржа труда для евреев.
Пока стояли в очереди, папа успел пообщаться с несколькими знакомыми и немного успокоился. Почти все уверяли, что гетто создано специально во избежание грабежей и погромов со стороны нееврейского населения, другие говорили, что на территории гетто будет действовать Еврейский совет с широкими полномочиями, вплоть до открытия еврейских школ, больниц и даже суда Торы. Услышав это, папа повеселел и, встав на учёт на бирже, поспешил домой, чтобы поделиться новостями с мамой.
Их обратный путь снова лежал через Нижний рынок, где Яша увидел Андрея Менжинского, с которым они учились в одном классе. Андрей шёл по рядам рынка следом за прихрамывающим мужчиной в поношенном пиджаке и обвисших на коленях брюках и внимательно слушал, что тот говорит. В холщовой сумке, которую Андрей нёс на плече, торчал скруток кож разного размера и цвета, по большей части чёрных.
- Андрей!.. – окликнул его Яша. – Менжинский!..
Андрей и мужчина в пиджаке обернулись. Яша и папа подошли, чтобы поздороваться.
- Что делаете? – поинтересовался Яша.
- Батя хочет ремонтом обуви заняться, - просто ответил Андрей, - шукаем скуру  и клей.
Яша кивнул, не зная, что сказать.
- Переезд… - напомнил папа Андрея.
- А, да!.. – Андрей посмотрел на Яшу, потом на его папу: - Наш дом попал на территорию гетто. Не знаете, с кем можно поменяться квартирами?.. Можа , ваши соседи или знакомые…
Папа и Яша переглянулись.
- Мы подумаем, - уклончиво ответил Яшин папа. – А где ваша квартира, чтобы посмотреть?..
Андрей оглянулся на мужчину в пиджаке:
- Сейчас, только клей купим…
Все вместе они прошли к мясникам, которые из обрезков кожи и говяжьих жил варили густой казеиновый клей, и купили тщательно завернутую в бумагу небольшую жестяную банку удушливо пахнущего клея. Проверяя качество, папа Андрея открыл банку, понюхал клей и предложил понюхать остальным. Яшин папа наклонился из вежливости, а Яша сказал, что чувствует и так.
После этого отправились к Менжинским. Шли медленно, из-за аварии отец Андрея прихрамывал и слегка подволакивал левую ногу. Яша рассматривал заросший садами район, в котором им предстояло жить, и сердце его было спокойно.
Мама Андрея была дома. Узнав о цели прихода Яшиного папы, она ходила по квартире, показывая коридор, чистенькую кухню, две комнаты. В общем, ничего особенного, но папа остался доволен. И когда они с Яшей всё посмотрели и уже собирались уходить, и мама Андрея хотела добавить еще-то, Яшин папа повернулся и дружелюбно проговорил:
- Не надо нас уговаривать, мы и так согласны. Пойдёмте посмотрим наш дом!..
 
И потом, когда мама Андрея посмотрела Яшин дом, после охов, вздохов и пролитых слёз женщины договорились меняться. Началось «великое переселение народов». Яшина семья собрала одежду, бельё, всё, что можно было унести, и отправилась в Романовский переулок. Яша хотел ещё взять кошку, и Зося даже доверчиво пошла ему на руки, но едва он вынес кошку на улицу, раздался рев. Не слабенькое «мяу», а низкий, раскатистый рёв ужаса. И, стоило мальчику выпустить Зосю, кошка рванулась и, мыркнув между сараем и забором, исчезла в зарослях травы.
- Ну вот, - шутливо посетовал Яшин папа, бывший свидетелем этой сцены, - никому нельзя верить. Даже кошке…
Мальчик хотел отправиться на поиски кошки, но мама остановила его: погуляет и сама придёт. Они выходили со двора, когда хмурый сосед, всё это время молчаливо наблюдавший за сборами из-за забора, не выдержал:
- Ну что, Мария, - проговорил он, обращаясь к Яшиной маме, - помог тебе твой брат?.. Теперь за всё придётся…
Мама повернулась, чтобы ответить, но папа обнял её и что-то прошептал на ухо. Мама передумала говорить, только печально посмотрела соседу в глаза и прошла мимо, не оборачиваясь. Да и что она могла сказать? Что брат, служивший в НКВД, ещё в начале мая был переведён в приграничный район и, даже если бы хотел, он бы ничем не мог помочь ни Мириам, ни её семье?..

Они пришли в квартиру Менжинских и отдали ключи. Яша закинул вещи на кровать Андрея и уже хотел лечь, чтобы привыкнуть, но папа попросил Яшу помочь Менжинским с вещами.
- Заодно покажешь, где что лежит, - вполголоса добавил он.
Вещей, в общем-то, было немного. Из-за хромоты папы Андрея, Менжинские шли медленно. Радуясь тому, что так быстро решился вопрос с переселением, просто солнечному летнему дню, мальчики без умолку болтали, перебрасываясь словами, словно мячиками через сетку. Наконец, мама Андрея не выдержала:
- Ладно, хлопцы , - сказала она, протягивая Яше ключи, - не ждите нас, бегите вперёд…
И они побежали. Через Соборную площадь, потом по Бакунинской через мост, мимо забора Второй больницы и дома Красного комсостава…
- Ты Наташу Ивкину давно видел? – неожиданно проговорил, переходя на шаг, Андрей и отвёл глаза. – Не знаешь, что с ней?
- Давно, - кивнул Яша, тоже переходя на шаг. – Ещё до войны…
Он вдруг подумал, как странно прозвучало это «до войны», словно из другой жизни, несколько лет назад…

Мальчики спустились к берегу реки, к дому за зелёным забором. Андрей хотел открыть калитку, но Яша потянул одноклассника дальше к реке.
- Зачем нам сюда?
- Увидишь, - загадочно улыбнулся Яша.
Обогнули угол и пошли по заросшему кустами обрыву над рекой. Дошли почти до середины забора, когда Яша остановился.
- Смотри, - показал он скрытый от чужих глаз лаз в заборе через две висящие только на верхних гвоздях доски. Лаз располагался на обрыве за буйно разросшимся кустом жасмина и был совершенно незаметен со стороны. Всё осмотрев и поставив доски на место, мальчики вернулись к калитке. Зашли во двор.
- Там сарай, - махнул рукой Яша, - за ним туалет. Пошли в дом!..
Андрей неуклюже вставил ключ в замок, открывая серую, давно некрашеную дверь. В сенях сбросили обувь и прошли в кухню с открытым люком в погреб в углу.
- Когда дамбу взорвали, у нас потоп был, - пояснил Яша. – Пускай просохнет…
- Долго?
- Не знаю, может, день-два…
Андрей понимающе кивнул. Зачем-то по очереди заглянули в темное брюхо погреба, прошли по передней комнате с кроватью с крашенными в синий цвет решетчатыми металлическими спинками. По углам спинки были навинчены маленькие шишечки. Зашли в заднюю комнату с деревянными кроватями для детей.
- А чердак есть? – зачем-то спросил Андрей, бросая вещи на одну из кроватей.
- Есть, - кивнул Яша, - в сарае... В доме вообще-то тоже есть, но вход со двора, по приставной лестнице. Мы туда всякое старьё бросали, вроде и не нужно, а выбросить жалко…
Мальчики вышли во двор. Андрей посмотрел по сторонам, раздумывая, о чём бы ещё узнать. Яша первым нарушил молчание:
- Сосед… - он запнулся, не зная, как продолжить.
- Что?
- Гад он, - неожиданно для самого себя произнёс интеллигентный Яша. – Предатель…

Пришли Менжинские. Яша ещё раз прошёл по двору, показывая, где что находится, предупредил про сырость в погребе и попрощался, чтобы идти домой. И, уже выходя со двора, подумал про грушевое дерево. Конечно, плоды ещё не выросли, но мальчику вдруг так захотелось пройти туда, к монастырской ограде, чтобы снова увидеть, вспомнить вкус… Словно ведомый неведомой рукой, Яша перешёл Сторожёвскую улицу, потом через двор дома Красного комсостава к старым деревьям.
Груши только-только завязались и были совсем зелёные, размером в вишню. Мальчик постоял под деревьями, задумчиво поглаживая стволы, и пошёл через двор обратно. И здесь, возле цветочной клумбы увидел двух беженок, показавшихся знакомыми: замученную женщину и поникшую девочку, его ровесницу.
- Ивкина?.. – удивился Яша. - Наташа!..
Девочка неуверенно обернулась. И в самом деле она! Он улыбнулся и помахал рукой, привлекая к себе внимание. Наташа подняла руку и помахала в ответ.
- Где вы были?.. – продолжал, подходя ближе, Яша. – Вернулись?..
Она молчала, потупившись. Мальчик запнулся и покраснел, сообразив, что сказал лишнее. Никто по своей воле не стал бы возвращаться.
- Нам негде жить, - пояснила девочка. – Квартиру заняли немцы…
«Нам теперь тоже», - хотел пошутить Яша, но прикусил язык. Наташина мама стояла, опустив голову, погруженная в невесёлые мысли.
- А у нас гетто, - пояснил он, - сказали всем евреям переселиться за реку, туда, к обувной фабрике. Меняемся домами…
- В смысле?.. – переспросила девочка.
- Ну, нам надо переселяться туда, на Республиканскую улицу и Юбилейную площадь… - Яша махнул рукой в сторону Нижнего рынка и Немигской улицы. - А гоям наоборот: выселиться оттуда. Вот и меняемся…
- …
- Мы с Менжинскими поменялись, - зачем-то добавил он, - в их квартиру на Романовской Слободе... У нас, когда дамбу взорвали, подвал затопило, только-только вода сошла, а тут меняться… Ой, - вспомнил он, - вы же можете рядом с нами поселиться, пока пустые квартиры…
Наташа и её мама молчали, словно не до конца понимая, о чём идёт речь.
- А Андрей?.. – вырвалось у девочки.
- Менжинский?.. Теперь в нашем доме, в Троицком предместье… Вон, у реки… - мальчик показал пальцем на дом, совсем недавно бывший домом его семьи.
Наташа кивнула, глядя на дом за зелёным забором. Потом подняла глаза на мальчика:
- Ты не знаешь, что с моим папой? Может, что-то слышал?..
- Не знаю, - помотал головой мальчик. – Про военных вообще ничего не известно…
- Жаль…
- Да, - согласился он и, помолчав, добавил: - Ну что, идём?..
Девочка задумалась, потом решилась:
- Идём!
Пошли.

Они прошли мимо папиной больницы, потом по мосту. По обнажившемуся дну Свислочи, обмелевшей после взрыва дамбы, ходили мальчишки в подкатанных брюках, выискивая вьюнов среди увядших водорослей.
- Ой, - опомнился Яша, - давайте я вам помогу.
Он взял запыленный потёртый коричневый чемодан. Дорога пошла веселее.
- Завтра станете на биржу труда, - поделился мальчик. – Всем работающим дают паёк. Иждивенцам тоже дают, но меньше…
Рассказывая про новый порядок, Яша провёл Наташу и её маму через площадь, мимо Холодной синагоги, потом мимо школы и дальше вниз к Республиканской, где в Романовском переулке теперь жила Яшина семья. Не зная, куда вести Ивкиных, мальчик решил начать со своего подъезда.
- Мы живём здесь, - показал он на дверь, на которой красовалась принесённая из больницы табличка с папиным именем. - А вы занимайте любую свободную квартиру…
Девочка и мама пошли вверх по лестнице. Усталый, но довольный, Яша отправился домой.

Распоряжением новой администрации население гетто разделялось на две группы: работающих и иждивенцев. Тех, кто записался в работающие, каждое утро выводили колонной на расчистку улиц, на работу на обувных фабриках, в мебельный цех или на хлебозавод. Для иждивенцев не рабочих специальностей (медперсонала, инженеров, экономистов) работа тоже случалась, но очень редко. Работающим выдавали миску супа в день и 250 грамм эрзац хлеба с добавками. Иждивенцам выдавали хлебные карточки на 125 грамм эрзац хлеба в день, получить которые можно было только после отметки на еврейской бирже труда, располагавшейся на Юбилейной площади вверху Ратомской улицы. Порядок внутри гетто поддерживала полиция гетто, набранная из числа привезённых в Минск польских евреев, семьи которых поселили тут же, внутри гетто, в освобожденных для них домах на Новокрасной улице возле Юбилейной площади.
До войны Яшина мама была домохозяйкой. Папе, до войны работавшему врачом, работы по специальности не было. Каждое утро он приходил на биржу и получал иждивенский паёк на семью. Наверное, нужно было записаться работающим, но первое время к нему обращались бывшие пациенты и это помогало держаться на плаву. Также работал Нижний рынок, где можно было выменять на продукты какие-то вещи.
Чтобы помочь семье, Яша взялся ходить по домам в поисках брошенных вещей, пригодных для обмена. Сначала один, потом вместе с Наташей Ивкиной они часами бродили внутри гетто и по ближайшим к гетто улицам, забираясь всё дальше и дальше. Чтобы сказать, что им везло, так не особо. Всё, сколько-нибудь ценное, давно уже было разграблено, а если что-то и находилось, то не самого лучшего качества. К тому же приходилось конкурировать с другими ребятами, что приводило к неизбежным конфликтам.
Однажды, когда Яша и Наташа лазили по развалинам на Революционной, они нашли венский стул и маленькую керосиновую лампу. Забрав находки, направились в сторону Холодной синагоги и Нижнего рынка, когда заметили метрах в пятидесяти группу мальчишек 10-14 лет. Те стояли возле кованых ворот во двор и спорили, не обращая на еврейских ребят внимания. Потом младший заметил стул в Яшиных руках и показал на них товарищам. Свистя и улюлюкая, мальчишки бросились за Яшей и Наташей. Не желая терять добычу, те бросились наутёк. Прямо к униатской церкви, за которой начиналась гетто.
- Стой!.. Держи!.. – наперебой кричали преследователи, видя, что не успевают.
И тогда самый подлый закричал, привлекая внимание солдат немецкого патруля, что остановились покурить неподалёку от церкви:
- Жёлтые нашивки!.. Юда !..
За ним стали кричать и остальные преследователи:
- Юда!.. Держи!.. Жёлтые нашивки!..
Нахождение евреев без конвоя за пределами гетто запрещалось. За это расстреливали, вне зависимости от возраста. Но патрульные никак не отреагировали, просто посмотрели вслед бегущим детям со стулом в руках и отвернулись.
И потом, когда Яша и Наташа забежали за церковь и, успокоившись, пошли дворами в сторону дома, они увидели Андрея. Он стоял возле подъезда и поджидал кого-то. Увидев друзей, Андрей бросился им навстречу и обнял Наташу. Яша хотел поздороваться, но подумал, что будет лучше не мешать, и потихоньку пошёл домой, оставив Наташу с Андреем.

Потом гетто огородили забором из колючей проволоки. Начали со стороны еврейского кладбища на Сухой и закончили перед Нижним рынком на берегу Свислочи. Хлебозавод и обойная фабрика оказались внутри гетто, а обувные фабрики и мебельный цех – снаружи. Работающих, которые выходили колонной за пределы гетто, сопровождал конвой из солдат айнзацкомманды; внутри гетто – полицейские.
На следующий день после возведения ограды по гетто разнеслась весть о том, что накануне двум десяткам мужчинам из категории иждивенцев приказали остаться на бирже для дополнительной проверки. После этого солдаты айнзацкомманды в сопровождении полицаев отогнали отобранных мужчин к яме на Заславльской улице и расстреляли.
Новость быстро разлетелась по гетто. По семьям, по частным домам и квартирам начался великий плач. Рассказам о том, что евреев отправят в Израиль, больше никто не верил.

Расстрелы продолжились. Каждый день несколько десятков мужчин из категории иждивенцев уводили к яме, где заставляли снять верхнюю одежду и обувь, после чего расстреливали. Одежду и обувь полицейские забирали на склад.
И снова ночью мама и папа держали совет. Надо было что-то делать, но что? Они шептались, думая, что дети не слышат, а Яша прислушивался к их разговорам, пока не провалился в сон.
Утром мама сказала, что папа запишется в работающие и будет ходить вместе с другими на расчистку улиц. Папину табличку с двери решено было снять, чтобы не донесли соседи.
И в довершение ко всему заболела Галюня. Переезд, отсутствие привычного окружения, друзей, пропитанная страхом атмосфера гетто, переживания родителей, плохое питание – всё это привело к тому, что у девочки начались слабость, головокружение и утомляемость. Она была бледной и тяжело дышала…
«Анемия», - определил вернувшийся с работы папа. Для лечения нужны были препараты железа, но их как раз и не было. Яша решил отдавать сестричке часть своего пайка, но голод терзал его, доводя чуть ли не до безумия. В конце концов мама решила сходить на рынок, чтобы раздобыть мясо или хотя бы что-нибудь питательное.
Нижний рынок оказался за забором. Те, кто жил в гетто, и те, кто жил за пределами, продолжали обмениваться через проволоку, - это запрещалось. Если патруль видел такой обмен, расстреливали людей по обе стороны заграждения. Но, даже зная про это, Яшина мама отважилась рискнуть. Она достала бережно хранимый на чёрный день тот самый брусок хозяйственного мыла в упаковке, который они с Яшей вынесли из магазина. Завернув мыло в тряпицу, женщина положила его за пазуху и пошла к проволоке.

Здесь было пусто. Только возле развалин замка стоял, привалившись плечом к стене, одинокий мужчина деревенского вида, в чёрной суконной куртке и грубых ботинках. Мириам помахала рукой, привлекая его внимание, и деревенский лениво пошёл в её направлении. Опасаясь, что может появиться немецкий патруль, женщина ещё раз поманила мужчину, достала свёрток с мылом и показала, что пришла не просить, а меняться. Тот продолжал путь всё так же лениво, словно зная, что она никуда не уйдёт.
Подошёл. Молча кивнул головой, с немым вопросом в бегающих глазах.
- Мне бы мяса, - проговорила Яшина мама. – Ребенок болеет, очень надо…
Тот отрицательно покачал головой. Женщина поглядела по сторонам – никого.
- А что есть? – с надеждой спросила она.
- Мука, - коротко ответил мужчина в суконной куртке и немного приподнял небольшой, килограмма на полтора, мешочек в правой руке…
- Мука… - задумалась Мириам. С одной стороны, лучше было бы мясо, с другой, - надо брать, что дают. Завтра может не быть и этого.
Она развернула тряпицу, показывая брусок хозяйственного мыла в заводской упаковке.
- Что это? – угрюмо спросил деревенский.
- Мыло…
Он снова помотал головой:
- Не интересно…
- Тогда что? - спросила отчаявшаяся женщина.
- Кольцо… - он коротко ткнул пальцем в золотое обручальное колечко на её руке.
- Хорошо, - кивнула бедная женщина, сняла кольцо и взяла в правую руку. Жизнь ребёнка дороже...
- Вместе, - проговорил мужчина, протягивая мешочек сквозь проволочную ячейку.
Мириам отдала кольцо, и, подхватив мешочек, тут же отошла. Деревенский положил в карман кольцо и лениво пошёл в сторону развалин. Сделка была закончена, ни к чему оставаться у проволоки. Яшина мама повернула домой.

По дороге женщина несколько раз перекладывала мешочек из руки в руку, удивляясь, как трудно нести полтора килограмма муки. «Наверное, дело в том, что я ослабла… - размышляла она.  – Не могу нести мешочек в полтора килограмма…» Она шла, радуясь удачной сделке, тому, что сможет что-нибудь испечь для больной Галюни, да и Яше не мешало бы подкрепиться: совсем похудел, только глаза и остались… «Надо бы где-то подсолнечное масло, - думала она, - сменяю на муку: два стакана муки – полстакана масла… Масло само по себе есть тоже не станешь…»
Дома женщина поднялась к себе на второй этаж, положила мешочек на стол, раскрыла, чтобы посмотреть, много ли в муке отрубей, заглянула внутрь и обомлела: вместо муки в мешке был песок. Серый песок с кирпичной крошкой, накопанный прямо в развалинах.
Расстроенная, Мириам опустилась на пол и сидела в горестных раздумьях, пока не пришёл Яша. И не столько ей жаль было кольца, отданного за просто так, сколько безысходность охватила её, печаль, осознание того, что нечем порадовать больную дочь, нечего есть и нечего предложить на обмен…
Яша помог маме подняться и пересесть на кровать. Она немного посидела, собираясь с силами, потом перешла к Галюне и легла рядом с ней, словно пытаясь защитить девочку от болезни, согреть её своим телом. И плакала, плакала, плакала без конца…
Потом пришёл папа, запыленный и усталый после дня тяжелой работы. Он выслушал заплаканную маму, обнял её и вздохнул:
- Нит гедайге, Мириам, нит гедайге… Что-нибудь придумаем, как-нибудь проживём…