Бабушке

Подъезд пропах сигаретами, в перемешку с сативой, которую курит пятидесятилетняя женщина в тапочках с жесткой подошвой со второго этажа, она каждый раз шаркает ею по по лестнице, поднимаясь в пролет меж этажами. Лифт работает переодически, поэтому не факт что я доеду без происшествий.
Захожу в квартиру на четвертом этаже, звякнув ключами при повороте в замочной скважине.
Это квартира моей бабушки, в которой я провела бОльшую часть своего детства.
Тут теперь пахнет сыростью, хотя чуть меньше года назад пахло пригоревшим маслом. Снимаю грязные кроссовки, которые в какой-то момент хлебнули осенней лужи по пути от метро.
Эта квартира кричит об одиночестве и желании наполнится воздухом живости людей, но к сожалению никто уже не даст ей этого из нашей семьи.
Все три комнаты невольно пытаются мне напомнить всем своим видом как я училась здесь читать и писала свои первые стихи, будучи ребенком. Эти стены слышали смех и истерики. Здесь всегда стоял запах еды, а в пиалке на столе всегда были конфеты.
А сейчас это просто воспоминания. И даже бабушкиного кресла-качалки больше нет.
Прохожу на кухню и наливаю воду в электрический чайник, который поверх жира покрылся пылью, из-за чего уже не липнет к рукам. Сажусь за стул.
Когда-то, мы сидели здесь с бабушкой, после уроков сольфеджио по субботам. Пока она готовила чай, я каждый раз оживленно рассказывала про несправедливое отношение преподавателя к моей персоне, а бабушка тихо посмеиваясь ставила на стол тарелку с печеньем.
Поднимаю глаза на окно, на подоконнике которого до сих пор стоит растение, которое она посадила ( удивительно, оно до сих пор живо).
Мой взгляд падает на стул, который все еще стоит отодвинутый от стола. Человек, сидевший за ним, констатировал время смерти, забавно, не правда ли?
Из мыслей выбивает звук закипевшего чайника.
Заливаю пакетик и перехожу в гостиную.
Тут всегда была суета и не важно, гремел ли телевизор, или бабушка включала одну из пластинок, из дедушкиной коллекции.
В этой гостиной семья собиралась крайне редко, но по особому случаю и не смотря ни на что, всегда была полным составом.
Кидаю взгляд на место в нише, где раньше стояла кровать и бегло прохожусь по фотографиям на стене. Вот мой дедушка обнимает бабулю, вот всей семьей сидим на диване, а тут, мама с папой целуют друг друга.
Делаю глоток чая и после выдыхаю так, что слышно во всей квартире. Проглатываю слезы.
Удивительная вещь, все-таки жизнь. Вот был человек, со всей своей историей, случаями, а тут оп, и его нет, и весь его опыт, все истории, весь шарм и полный решимости взгляд растворяются в реальности.
На тумбочке под зеркалом лежит стопка потрепанных сканвордов, где каждая из дешевых книжонок была исписана от корки до корки, и только верхний журнальчик «1000 сканвордов» который я купила меньше чем за месяц до ее смерти, лежит практически не тронутым. Когда я привезла ей его, она спросила тогда
- Солнышко, а зачем такой большой то? Я же его до конца жизни решать буду.
В тот момент я посмеялась над хорошей шуткой.
Теряясь в мыслях, понимаю что чай остыл и допивать его совсем нет желания, прохожу на кухню и выливаю в раковину. Споласкивая кружку, вода ударяется по дну раковины оглушая в мертвенной тишине квартиры. Выключаю воду.
Возвращаясь в гостиную, открываю ящик и в поисках нужной папки натыкаюсь на папку с письмами. Открываю. Глаза цепляются за первую попавшую строку из письма 1952 года.
«Лиля! А ты стала еще красивее, чем была раньше. Я сожалею, что не умею воспевать красоту, то твоей красоте я бы посвятил очень много слов.» Вытирая предательскую слезу в уголке глаза рукавом, забираю нужную папку и возвращаюсь в коридор. Обуваюсь, выключаю свет.
Выдыхаю. С шумом выдоха оставляю в этих трех комнатах всю боль потери, все свое детство, в котором училась читать за столом на кухне, читая по слогам слова из книжки, все свои прописи с кривыми закорючками, все стихи, рифмы которых исправляла бабушка, все тайны, все истерики, слезы, уроки по математике, макароны по-флотски и утреннюю манную кашу с улыбающейся мордашкой из клубничного джема.
Дверь захлопывается за мной резким глухим хлопком, оставляя в прошлом все детство, что я пыталась сохранить до последнего.
Из квартиры бабули на четвертом этаже, выходит уже другая девушка, со смертью близкого, отпечатанным советской трафаретной печатью на лице.



Ее звали Лидия Васильевна. Она умерла на 96 году жизни и до конца своих дней неумолимо верила в людей.


12 октября 2024